Александр Галич "Кадиш", Януш Корчак и дети по путинской дороге в рай. Мы-жертвы агрессии и попадем в рай, а они просто сдохнут....
Мы - жертвы агрессии, и мы как мученики попадем в рай. А они просто сдохнут. Даже раскаяться не успеют...
– именно это сказал российский президент 18 октября на очередном Валдайском форуме , отвечая на вопрос о возможном применении Россией ядерного оружия и также возможных последствиях этого. И этот человек хочет оставаться нашим президентом? (!!!!!!!)
Стихи о Людях с большой буквы редко получаются замечательными, зачастую они банальны. С лёта вспоминается "... и лейтенант Неизвестный Эрнст, идет наступать один...", но вот увидел Галича....
Поэма Галича посвящена памяти великого польского писателя, врача и педагога Якова Гольдшмидта (Януша Корчака), не оставившего своих воспитанников после отправки их из школы-интерната "Дом сирот" в Варшаве в лагерь уничтожения Треблинка и погибшего там вместе с ними. Не правда ли, страшное сходство!
Кадиш — это еврейская поминальная молитва, которую произносит сын в память о покойном отце. Александр Галич
Как я устал повторять бесконечно все то же и то же, падать и вновь на своя возвращаться круги.
Я не умею молиться, прости меня, Господи Боже, я не умею молиться, прости меня и помоги...
А по вечерам все так же,как ни в чем не бывало, играет музыка:
Сан-Луи блюз - ты во мне как боль, как ожог, Сан-Луи блюз - захлебывается рожок! А вы сидите и слушаете,
И с меня не сводите глаз, Вы платите деньги и слушаете И с меня не сводите глаз, Вы жрете, пьете и слушаете,
И с меня не сводите глаз, И поет мой рожок про дерево, На котором я вздерну вас! Да-с, да-с...
"Я никому не желаю зла, не умею, просто не знаю,Как это делается" Януш Корчак. Дневник
Уходят из Варшавы поезда, И все пустее гетто, все темней, глядит в окно чердачная звезда,
Гудят всю ночь, прощаясь, поезда, и я прощаюсь с памятью своей...
Цыган был вор, цыган был врун,но тем милей вдвойне, он трогал семь певучих струн и улыбался мне,
И говорил:"Учись, сынок, учи цыганский счет - семь дней в неделе создал Бог, семь струн в гитаре - черт,
И он ведется неспроста, тот хитрый счет, пойми,ведь даже радуга, и та, из тех же из семи цветов..."
Осенней медью город опален, а я - хранитель всех его чудес, я неразменным одарен рублем,
Мне ровно дважды семь, и я влюблен во всех дурнушек и во всех принцесс!
Осени меня своим крылом, город детства с тайнами неназванными, Счастлив я, что и в беде, и в праздновании
был слугой твоим и королем. я старался сделать все, что мог,Не просил судьбу ни разу: высвободи!
скажу на самой смертной исповеди, если есть на свете детский Бог, всё я, Боже, получил сполна,
Где,в которой расписаться ведомости? Об одном прошу, спаси от ненависти, мне не причитается она.
И вот я врач, и вот военный год, мне семью пять, а веку семью два, в обозе госпитальном кровь и пот,
И кто-то, помню, бредит и поетПечальные и странные слова:
"Гори, гори, моя звезда, звезда любви приветная,
Ты у меня одна заветная, другой не будет..."
Ах, какая в тот день приключилась беда, по дороге затопленной, по лесу,
Чтоб проститься со мною, с чужим, навсегда, ты прошла пограничную полосу.
И могли ль мы понять в том году роковом, что беда обернется пощадою,
Полинявшее знамя пустым рукавом над платформой качалось дощатою.
Наступила внезапно чужая зима, и чужая, и все-таки близкая,
Шла французская фильма в дрянном "синема" барахло торговали австрийское,
Понукали извозчики дохлых коняг, и в кафе, заколоченном наглухо
мы с тобою сидели и пили коньяк, и жевали засохшее яблоко.
И в молчаньи мы знали про нашу беду, и надеждой не тешились гиблою,
И в молчаньи мы пили за эту звезду, что печально горит над могилою:
"Умру ли я, и над могилою, гори, сияй..."
Уходят из Варшавы поезда, и скоро наш черед, как ни крути,
Ну, что ж, гори, гори, моя звезда, моя шестиконечная звезда,
Гори на рукаве и на груди!
Окликнет эхо давним прозвищем, и ляжет снег покровом пряничным,
когда я снова стану маленьким, а мир опять большим и праздничным,
Когда я снова стану облаком, когда я снова стану зябликом,
Когда я снова стану маленьким, и снег опять запахнет яблоком, меня снесут с крылечка, сонного,
И я проснусь от скрипа санного, когда я снова стану маленьким, и мир чудес открою заново.
...Звезда в окне и на груди - звезда, и не поймешь, которая ясней,
Гудят всю ночь, прощаясь, поезда, глядит в окно вечерняя звезда,
А я прощаюсь с памятью моей.
А еще жила в "Доме сирот" девочка Натя. После тяжелой болезни она не могла ходить, но она очень хорошо рисовала и сочиняла песенки - вот одна из них - ПЕСЕНКА ДЕВОЧКИ НАТИ ПРО КОРАБЛИК
Я кораблик клеила из цветной бумаги, из коры и клевера, с клевером на флаге.
Он зеленый, розовый, он в смолистых каплях, клеверный, березовый, славный мой кораблик,
Славный мой кораблик.
А когда забулькают ручейки весенние, дальнею дорогою, синевой морской,
Поплывет кораблик мой к острову Спасения, где ни войн, ни выстрелов, - солнце и покой
Я кораблик ладила, пела, словно зяблик, зря я время тратила, -
сгинул мой кораблик. Не в грозовом отблеске, в буре, урагане -
Попросту при обыске смяли сапогами...Смяли сапогами...
Но когда забулькают ручейки весенние, в облаках приветственно протрубит журавль,
К солнечному берегу, к острову Спасения чей-то обязательно доплывет корабль!
Когда-нибудь, когда вы будете вспоминать имена героев, не забудьте, пожалуйста, я очень прошу вас, не забудьте Петра Залевского, бывшего гренадера, инвалида войны, служившего сторожем у нас в "Доме сирот" и убитого польскими полицаями во дворе осенью 1942 года.
Он убирал наш бедный двор, когда они пришли, и странен был их разговор, как на краю земли,
Как разговор у той черты, где только "нет" и "да" - они ему сказали:"Ты, а ну, иди сюда!"
Они спросили:"Ты поляк?" и он сказал :"Поляк". Они спросили:"Как же так?" и он сказал:" Вот так".
"Но ты ж, культяпый, хочешь жить, зачем же , черт возьми, ты в гетто нянчишься, как жид,
С жидовскими детьми?!
К чему, - сказали, - трам-там-там, к чему такая спесь?! Пойми, - сказали, - Польша там!" А он ответил:"Здесь!
И здесь она и там она, она везде одна - моя несчастная страна, прекрасная страна".
И вновь спросили:"Ты поляк?" И он сказал:"Поляк". "Ну, что ж , - сказали,- Значит, так?". И он ответил:"Так".
"Ну, что ж, - сказали, - Кончен бал!". Скомандовали:"Пли!" И прежде, чем он сам упал, упали костыли,
И прежде, чем пришли покой, и сон, и тишина, он помахать успел рукой глядевшим из окна.
...О, дай мне, Бог, конец такой, всю боль испив до дна, в свой смертный миг махнуть рукой глядящим из окна!
А потом наступил такой день,когда "Дому сирот", детям и воспитателям было приказано явиться с вещами на Умшлягплац Гданьского вокзала (так называлась площадь у Гданьского вокзала при немцах).
Эшелон уходит ровно в полночь, паровоз-балбес пыхтит - Шалом! -
Вдоль перрона строем стала сволочь, сволочь провожает эшелон.
Эшелон уходит ровно в полночь, эшелон уходит прямо в рай,
Как мечтает поскорее сволочь донести, что Польша - "юденфрай".
"Юденфрай" Варшава, Познань, Краков, весь протекторат из края в край
В черной чертовне паучьих знаков, ныне и вовеки - "юденфрай"!
А на Умшлягплаце у вокзала гетто ждет устало - чей черед?
И гремит последняя осанна лаем полицая - "Дом сирот!"
Шевелит губами переводчик, глотка пересохла, грудь в тисках,
Но уже поднялся старый Корчак с девочкою Натей на руках.
Знаменосец, козырек заломом, чубчик вьется, словно завитой, и горит на знамени зеленом
Клевер, клевер, клевер золотой. Два горниста поднимают трубы, Знаменосец, козырек заломом,
Детские обветренные губы ззапевают грозно и легко:
"Наш славный поход начинается просто, от Старого Мяста до Гданьского моста,
И дальше, и с песней, построясь по росту, к варшавским предместьям, по Гданьскому мосту!
По Гданьскому мосту!
По улицам Гданьска, по улицам Гданьска щагают девчонки Марыся и Даська,
А маленький Боля, а рыженький Боля, застыл, потрясенный, у края прибоя,
У края..."
Пахнет морем, теплым и соленым, вечным морем и людской тщетой,
И горит на знамени зеленом клевер, клевер, клевер золотой!
Мы проходим по-трое, рядами, сквозь кордон эсэсовских ворон...
Дальше начинается преданье, дальше мы выходим на перрон.
И бежит за мною переводчик, робко прикасается к плечу, -
"Вам разрешено остаться, Корчак",- если верить сказке, я молчу
.К поезду, к чугунному парому, я веду детей, как на урок, надо вдоль вагонов по перрону,
Вдоль, а мы шагаем поперек. Рваными ботинками бряцая, мы идем не вдоль, а поперек,
И берут, смешавшись, полицаи кожаной рукой под козырек.
И стихает плач в аду вагонном, и над всей прощальной маятой -
Пламенем на знамени зеленом - клевер, клевер, клевер золотой
Может, в жизни было по-другому, только эта сказка вам не врет, к своему последнему вагону,
к своему чистилищу-вагону, к пахнущему хлоркою вагону с песнею подходит "Дом сирот":
"По улицам Лодзи, по улицам Лодзи, шагают ужасно почтенные гости,
Шагают мальчишки, шагают девчонки, и дуют в дуделки, и крутят трещотки...
И крутят трещотки!
Ведут нас дороги, и шляхи, и тракты, в снега Закопани, где синие Татры,
На белой вершине - зеленое знамя, и вся наша медная Польша под нами,
Вся Польша..."
...И тут кто-то, не выдержав, дал сигнал к отправлению - и эшелон Варшава - Треблинка задолго до назначенного срока, (случай совершенно невероятный) тронулся в путь...
Вот и кончена песня. Вот и смолкли трещетки. Вот и скорчено небо в переплете решетки.
И державе своей под вагонную тряску сочиняет король угомонную сказку...
Итак, начнем, благословясь... лет сто тому назад в своем дворце неряха-князь
Развел везде такую грязь, что был и сам не рад, и, как-то, очень рассердясь, призвал он маляра.
"А не пора ли, - молвил князь,- закрасить краской эту грязь?" Маляр сказал:"Пора,
Давно пора, вельможный князь,давным-давно пора". и стала грязно-белой грязь,
И стала грязно-желтой грязь и стала грязно-синей грязь под кистью маляра.
А потому что грязь - есть грязь в какой ты цвет ее ни крась.
Нет, некстати была эта сказка, некстати, и молчит моя милая чудо-держава,
А потом неожиданно голосом Нати невпопад говорит:"До свиданья, Варшава!"
И тогда, как стучат колотушкой по шпалам, застучали сердца колотушкой по шпалам,
Загудели сердца:"Мы вернемся в Варшаву! Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву!"
По вагонам, подобно лесному пожару, из вагона в вагон, от состава к составу,
Как присяга гремит:"Мы вернемся в Варшаву!
Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву!
Пусть мы дымом истаем над адовым пеклом, пусть тела превратятся в горючую лаву,
Но дождем, но травою, но ветром, но пеплом,
Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву!"
А мне-то, а мне что делать? И так мое сердце - в клочьях! Я в том же трясусь вагоне,
И в том же горю пожаре, но из года семидесятого я вам кричу:"Пан Корчак! Не возвращайтесь!
Вам страшно будет в этой Варшаве!
Землю отмыли добела, нету ни рвов, ни кочек, гранитные обелиски
Твердят о бессмертной славе, но слезы и кровь забыты,
Поймите это, пан Корчак, И не возвращайтесь, Вам стыдно будет в этой Варшаве!
Дали зрелищ и хлеба, взяли Вислу и Татры, землю, море и небо, всё, мол, наше, а так ли?!
Дня осеннего пряжа с вещим зовом кукушки. Ваша? Врете, не ваша! Это осень Костюшки!
Небо в пепле и саже от фабричного дыма Ваше? Врете, не ваше! Это небо Тувима!
Сосны - гордые стражи там, над Балтикой пенной, Ваши? Врете, не ваши! Это сосны Шопена!
Беды плодятся весело, радость в слезах и корчах, и много ль мы видели радости На маленьком нашем шаре?!
не возвращайтесь в Варшаву, Я очень прошу Вас, пан Корчак, не возвращайтесь, Вам нечего делать в этой Варшаве!
В Вашей родной Варшаве!
Брэдбери настойчиво работал над совершенствованием своего литературного мастерства, продолжал писать рассказы, лучшие из которых вскоре были опубликованы в первом сборнике, названном «Тёмный карнавал». Издание однако было встречено публикой без особого интереса. Спустя три года появился сборник «марсианских» рассказов, составивший роман «Марсианские хроники», который стал первым настоящим коммерчески успешным литературным творением Брэдбери. Писатель потом признавался, что считает «Хроники» своей лучшей книгой. Когда Рэй вез этот сборник в Нью-Йорк к литературному агенту Дону Конгдону, у него не было денег даже на поезд: пришлось ехать на автобусе, а с Конгдоном он связывался исключительно по телефону бензоколонки, находившейся напротив его дома. Но уже во вторую поездку в Нью-Йорк Брэдбери встретили поклонники его творчества: во время остановки в Чикаго они хотели получить автограф к первому изданию «Марсианских хроник».
Роман "451 градус по Фаренгейту" - температура при которой горит бумага, опередил книгу Оруэлла "1984" которая также повествует о возможном сценарии развития мира который к сожалению кажется реалтзуется в наше время. После череды кровопролитных войн и революций Земля была разделена на три сверхдержавы, которые перманентно воюют между собой, чтобы отвлекать население от нерешенных внутренних проблем и полностью его контролировать.
В метро, в автобусах я пишу тебе длинные письма, а когда возвращаюсь домой, усталая, трудно взяться за перо...
"Почему художники всех направлений вот уже четыре столетия ищут (и находят) все новые тайны в Рембрандте? Если мы с тобой когда-нибудь увидимся (не перестаю надеяться) в Париже, я поведу тебя в Лувр, прямехонько к его автопортрету, с кистями и палитрой (1660 года) — к старому человеку, у которого очень хочется спросить, как ему удалось довести цвет до такой сложности, что человеческий глаз не в силах уловить всю бесчисленность переходов. Как он добился того, что на каждом сантиметре холста происходит медленное, но непрерывное изменение тончайших полутонов? И самое главное — каким образом этот мерцающий цвет передает историю его жизни, его страданий, которые так близко касаются нас, точно они были нашими разочарованиями, нашими надеждами и страстями?
Вдумаемся, была ли действительно счастливой семейная жизнь Артемовых? Любили ли они друг друга? Конечно, и в этом никто и не сомневается. Артемов всю жизнь ставил перед ее портретом цветы, велел себя похоронить рядом с Лидией, хотя давно жил с другой женщиной, имел от нее дочь. Это определенно говорит о том, что уж он-то ценил Лидию как личность. С самой Никаноровой возможны варианты. Любовь женщины имеет множество разновидностей и оттенков. Несомненно одно: Лидия любила Безсонова любовью идеальной, вечной, духовной, тем чувством, что «движет солнце и светила». К Артемову же ее привязывало, скорее всего, чувство благодарности за то, что он вывез ее из Константинополя в боготворимый ею Париж, что ввел ее в мир искусства, был надежным спутником, талантливым человеком. Но назвать их семейную жизнь счастливой сложно, прежде всего, потому, что двое молодых и здоровых супругов не имели детей. Если даже это был вопрос убеждения, непреложен тот факт, что общество не прощает бездетных браков, а отношение общества сразу же давит на сознание семейной пары.
"Вы неосторожно попросили меня описать Ялту. Пеняйте же на себя. Письмо будет трехтомное, с прологом и эпилогом." Вы представить себе не можете, как нравится мне море. Серое, хмурое, зеленоватое, всех оттенков, широкое и такое разное всегда. То оно тихо плещет на берег волну за волной, то начинает казаться, что оно сердится на людей за их мелочность и пошлость. А горы — фиолетовые, с белоснежными пятнами на вершинах. Ялту они окружают со всех сторон, оставляя свободной только сторону, обращенную к морю."
Мы дожились до изменения климата, становится все теплее летом, без кондиционера не проживешь и электрические сети приходится все быстрее развивать, так как они не поспевают за ростом нагрузок, ураганы и тайфуны на побережье океанов уже сметают целые города, говорят что участились извержения вулканов, усилилась напряженность электрического поля - в грозу уже нельзя говорить по мобильнику потому, что молния все чаще бьет точно в телефон и разряды начинают происходить не только в грозу, инструкции по устройству молниезащит на зданиях и сооружениях можно выбрасывать в утиль, разряды молнии происходят уже не по инструкциям....
Он вспомнил, как еще в школе поразила его эта задача: мгновенная переброска материальных тел через пропасти пространства. Эта задача была поставлена вопреки всему, вопреки всем сложившимся представлениям об абсолютном пространстве, о пространстве—времени, о каппа-пространстве… Тогда это называлось «проколом Римановой складки». Потом «гиперпросачиванием», «сигма-просачиванием», «нуль-сверткой». И, наконец, нуль-транспортировкой или, коротко, «нуль-Т». «Нуль-Т-установка». «Нуль-Т-проблематика». «Нуль-Т-испытатель». Нуль-физик. «Где вы работаете?» – «Я нуль-физик». Изумленно-восхищенный взгляд. «Слушайте, расскажите, пожалуйста, что это такое – нуль-физика? Я никак не могу понять».– «Я тоже». Н-да…
