Начало здесь.

 

Приведу ещё раз цитату Сергея Арутюнова: «Смирись: твоим детям завещано обновить интерьеры так, чтобы и следа твоих аминокислот не осталось в нём от тебя, породившего их. Это я не могу выкинуть отцовского пальто, вдыхая родной запах потёртого воротника из искусственного меха, мамин плащ, но что сделает с моим бушлатом мой сын, я предсказать уже не берусь. Оскудевшие чувства вряд ли остановят его справедливую руку».

 

 

 

Я тоже не могу — не смогла бы — выбросить. Я храню все старые письма, открытки замшелых годов, всякие милые пустячки, сувениры, всё, что так или иначе связано с памятью о чём-то близком и дорогом. Все статьи и судебные речи отца, его подборки мудрых афоризмов и любимых стихов, любовно перепечатанных для меня на своей старенькой немецкой машинке.

 

 

Его записочки, рубашки, летнюю шляпу...

 

Как не хватает мне отца,
его фигуры и лица,
его видавшей виды шляпы
и слова ласкового "папа".

Парки расплетается клубок.
Тычется комочек в левый бок.
Этой нити вечно виться, длиться.
Прежних дней струится вереница...

 

 

***
Вот записная книжка,
а в ней – твоя строка.
Вот старое пальтишко,
а в нём – твоя рука.

 

Не скроет это камень.
Не может это сгнить.
Я знаю, что меж нами
не прерывалась нить...

 

 

***
Сколько грабель целовано — только не впрок уроки.
Пусть не дано изведать нам дважды одной реки,
пусть уже всё отлюблено - сладостны даже крохи.
Я соскребу любёнышей с каждой своей строки.

 

Пусть парусами алыми машет нам каравелла.
Ну а когда простишься ты, в прошлое уходя -
буду любить последнее — как это у Новеллы -
плащ твой, и гвоздь под кепкою, и даже след гвоздя.

 

 

Я храню мамины халаты и платья, храню свои старые вещи, которые уже не ношу, но на которых след её штопки или метки, аппликатор Кузнецова — один из первых, самодельный, где каждая игольчатая розочка была пришита её руками.

 

 

 

 

* * *

Не снимая, ношу твой халат,
словно так я к тебе буду ближе.
Мерных дней набегающих лад
никогда эту боль не залижет.

 

Ты – во всем, что я вижу вокруг.
В каждом звуке – щемящая нота,
в каждой вещи – тепло твоих рук,
след твоей неустанной заботы...

 

 

 

 

Мама

 

 

Мама у зеркала. Сейчас этого трельяжа уже давно нет. Собирается на работу, красит губы, слегка припудривается. Рассыпчатая пудра была в картонной коробочке, в ней же лежала ватка. Мне сейчас трудно вспомнить, что за фигурки стояли там на тумбочке, на фотографии их толком не разглядеть. Но одну вещицу очень хорошо помню, она здесь рядом с будильником — это фиолетовая позолоченная шкатулка, где у мамы хранились всякие мелкие безделушки. На крышке — трогательные силуэты овечки и ягнёнка — воплощение материнства. Мама её очень любила. Эта шкатулка у меня сохранилась.

 

 

Правда, одно ушко у овечки отбилось, позолота облетела... Шкатулке очень много лет, она досталась маме то ли от бабушки, то ли ещё откуда-то из давнего далека, я не знаю, насколько она ценна, но я не продам её ни за какие деньги.

 

 

А здесь мама забежала с работы в обеденный перерыв и наскоро поедает разогретые мной щи на нашей коммунальной кухне. Отец, как всегда, неожиданно щёлкает фотоаппаратом. Остановись, мгновенье!

 

***
  Клеёнка, маслёнка,
  в тарелке салат.
  Хранит фотоплёнка
  семейный уклад. 

 

  Торопится мама,
  пришла на обед.
  Ах, боже мой, сколько же
  минуло лет! 

 

  Отец с фотокамерой
  щёлкает: «бзык»!
  Я дерзко ему
  показала язык. 

 

  А мама смеётся,
  не видя в том грех.
  Сквозь годы несётся
  ко мне её смех. 

 

  На маме гребёнка,
  цветастый халат.
  Хранит фотоплёнка
  бесценнейший клад.

И гребёнка с халатом, и показанный язык действительно имели место, но в другом варианте фотографии. А тарелка, из которой мама здесь ест, тоже имеет свою историю. Там, на дне была изображена девочка, и когда я была маленькая и плохо ела, мама придумала безошибочный способ заставить меня есть. Она говорила: «Ешь скорее, а то девочка утонет!»,  и я, проникнутая тревогой за тонущую девочку, начинала яростно черпать суп ложкой. Наконец появлялось дно тарелки с живёхонькой девочкой и мы с мамой облегчённо переводили дух.
- Молодец! Ты спасла девочку! - и я счастливо смеялась.

 

Я вспомнила эту историю, когда мама была уже тяжело больна и я кормила её с ложечки.

 

***

Девочка на донышке тарелки.
Мама: «Ешь скорей, а то утонет!»
Ем взахлёб, пока не станет мелко,
К девочке тяну свои ладони…

 

А теперь ты жалуешься, стонешь.
Обступили капельницы, грелки.
Я боюсь, боюсь, что ты утонешь
как та девочка на дне тарелки.

 

И, как суп тогда черпала ложкой,
я твои вычерпываю хвори.
Мама, потерпи еще немножко,
я спасу тебя из моря горя.

 

Ты теперь мне маленькая дочка.
Улыбнись, как девочка с тарелки…
В ту незабываемую ночь я
на часах остановила стрелки.

 

 

 

 

Вот это мамин колокольчик.

Она звонила в него, когда надо было позвать меня из кухни, а голос уже был слишком слаб.

 

***
  Вот колокольчик. Ты в него звонила,
  когда меня хотела подозвать.
  Теперь твоя кровать — твоя могила.
  А мне могилой без тебя — кровать. 

 

  Вот колокольчик на лугу зелёном.
  Мне кажется, я слышу звон стекла...
  И воздух колокольным полон звоном -
  то по тебе звонят колокола...

 

 

 

***

Поскрипывает мебель по ночам.
Я чувствую сквозь сон, что это мама.
И где ей быть? Здесь дом её, очаг.
Я верю в это сладко и упрямо.

 

Молчи, молчи, скрывайся и таи...
Кому расскажешь эту боль и счастье?
Любовь умерших в воздухе стоит
и охраняет нас от всех напастей.

Однажды за цветочным горшком в кухне я нашла птичье пёрышко, разноцветное, маленькое. Неизвестно, как оно туда попало и сколько пролежало. Голуби залететь не могли — сетка.

 

 

Я долго ломала голову над этой загадкой. И — как прозрение: это знак. Это письмо от мамы. И в ту же ночь видела её во сне. Ничего не помню, только одно — двери были раскрыты, и ещё одна, а там за ней — ещё (у нас нет столько) — настежь. И я ей с укором — как обычно Давиду, когда он забудет закрыть — ну что же ты, мол. И вдруг тенью мысль — это чтобы она смогла войти — оттуда. Вернее, это я уже потом догадалась, когда проснулась — в первую минуту. Потом мы  с ней пошли куда-то, она впереди — молодая, и вдруг вижу — лежит. Люди столпились, и я понимаю — она умерла.

***

Птичье пёрышко разноцветное
за цветочным горшком отыскала.
Непонятно, как через сетку оно
в кухню с улицы к нам попало.

 

Отливало зелёным и розовым,
так волшебно в ладони светилось...
Это мама его забросила,
это весть от неё и милость.

 

Шелковистое глажу пёрышко,
словно тёплую её щёку.
И не горе уже, а горюшко.
Не глухая стена, а щёлка...

 

 

И ещё один сон про маму...

 

***
 
Как мальчик детдомовский: «Где ты, мама?» – зовёт с экрана,
так я слова те шепчу пустоте, что тебя украла.
Сегодня приснилось: иду я ночью, пустынный город...
Тоска собачья, лютая, волчья берёт за горло.
Кругом чужое... чернеют тучи... ухабы, ямы...
Ищу повсюду, шепчу беззвучно: «Ну где ты, мама?»
И вдруг навстречу мне – ты, молодая, меня моложе.
Рыдая, к ногам твоим припадаю и к тёплой коже.
Ну где же была ты все дни, родная? Что это было?
А ты отвечаешь тихо: «Не знаю... Меня убило...
Меня убило грозою весенней... вот в эти бусы...»
И я проснулась. Сижу на постели. И пусто-пусто.
 
И я вспоминаю, как ты боялась молнии с детства.
И пряталась в ванной, а я смеялась над этим бегством.
Кругом грохотало, а я хохотала, а ты – не пикнешь...
Цыганка когда-то тебе нагадала: «В грозу погибнешь».
Ах, мама, мама, она обманула, не будет смерти!
Ты в тёмной ванной, наверно, уснула под звуки Верди.
Как ты эти бусы носить любила, как ты смеялась!
Ах, мама, мама, грозой не убило, ты зря боялась!
Границы сна между адом и раем размыты, нечётки...
Я бус костяшки перебираю, как будто чётки...

 

 

Очень люблю эту мамину фотографию. Такой она была ещё до меня.

А это те самые бусы, которые она часто носила.

 

 

***

  О как же нужно холить и беречь
  любую из земных недолгих встреч,
  как музыку, впитать родную речь,
  запомнить насмерть жилочку любую,
  и этим жить, и это пить и петь,
  вобрать в себя и на себя надеть,
  чтобы за вами в светлое лететь,
  а не в мученьях корчиться вслепую!

 

 

 

Ещё один сон.

 

Мне снился номер телефона,
что набирала я упорно,
от нетерпения трясясь.
Далёкий, как полярный полюс,
чуть различим был мамин голос,
но тут же прерывалась связь.

 

Я набирала снова, снова,
моля услышать хоть бы слово,
готова каждого убить,
кто подступал ко мне с помехой,
с чужою речью, шумом, смехом,
кто не давал мне долюбить.

 

Проснулась вся в слезах надежды,
не здесь, не Там, а где-то между,
и номер тот держа в зубах,
как драгоценную шараду,
как незабвенную отраду,
уж рассыпавшуюся в прах.

 

Хватаю трубку, набираю,
скорей, скорей, преддверье рая,
уже пахнуло сквозняком...
И слышу: «Временно не может
быть вызван...» Значит, после — может?!
И в горле застревает ком.

 

О боже мой, что это было?!
Я помню номер, не забыла!
Что означает этот шифр? -
пароль, что в реку вводит дважды,
танталовой измучив жаждой,
догадки молнией прошив?!

 

Я обращаюсь молча к звёздам,
откуда этот номер послан,
что у меня внутри горит.
И То тончайшее, как волос,
минуя и слова, и голос,
мне прямо в сердце говорит.

 

 

С тех пор, как не стало отца, а через пять лет и мамы, я невзлюбила телефон. Он украл у меня любимые голоса. Эта коробка стала для меня мёртвой.

 

***
Чужое лицо телефона.
Уже никогда, до конца –
ни маминым ласковым тоном,
ни голосом мягким отца

 

вовек не откликнется трубка.
И я не люблю её брать.
Как нежно, мучительно хрупко –
что обречено умирать,

 

и как нестерпимо любимо...
Чужие звучат голоса.
Слова их проносятся мимо.
Зловеще глядят небеса.

 

Вас нет в телефоне и в окнах
когда-то любимых квартир.
И лишь в фотографиях блёклых
ещё сохранился ваш мир,

 

в домашних и милых вещицах,
таящих тепло ваших рук,
в надгробьях, где жизнь моя тщится
любовь уберечь от разлук.

 

Я слышу их шорох и запах.
Повсюду их вижу следы.
Живут мои мама и папа.
Зовут меня из темноты.

 

И падают слёзы, как комья,
но не пробивают броню.
Я занята делом. Я помню.
Я память о близких храню.

 

 

 

 

***
Холодно, холодно жить на ветру.
Птаха лесная,
скоро ли, скоро ли тоже умру?
Скоро узнаю.

 

Ещё одна вещь, которая стала для меня почти живым существом. Часы с кукушкой.

 

 

 

***

Кукушка-выскочка в часах
не обещает жизни долгой.
Оно понятно, не в лесах.
Кукукнет пару раз - и в щёлку.

 

Так в детстве, глядя в объектив,
мы ждём обещанную птичку,
что вылетала, ослепив,
как кратковременная спичка.

 

Почти живое существо.
Вещунья, пифия, сивилла...
Я не боялась ничего,
не верила и не просила.

 

Но вот тебя прошу сейчас,
боюсь и верю в это чудо -
о накукуй мне лишний час,
моя домашняя пичуга!

 

О наколдуй мне лишний день
и юных нас, от счастья пьяных,
и всех любимых мной людей,
что скрылись в норках деревянных.

 

Не прячься, стой, не уходи.
Но мне за нею не угнаться...
О знать бы, что там впереди,
когда сердца пробьют двенадцать.

 

 

***
Мир создан из простых частиц,
из капель и пыльцы,
корней деревьев, перьев птиц...
И надо лишь концы

 

связать в один простой узор,
где будем ты и я,
земной ковёр, небесный взор, -
разгадка бытия.

 

Мир создан из простых вещей,
из дома и реки,
из детских книг и постных щей,
тепла родной щеки.

 

Лови свой миг, пока не сник,
беги, пока не лень.
И по рецепту книги книг
пеки свой каждый день.

 

 

Переход на ЖЖ: http://nmkravchenko.livejournal.com/323530.html