Анализ основных антихристианских положений вероучений неоязыческих групп

Практически у всех неоязыческих сект и групп вероучения не отличаются особенной оригинальностью и обязательно содержат стандартный набор положений, якобы доказывающих негативность Православия и христианства в целом. Но эти утверждения могут убедить лишь человека несведущего. Целесообразно разобрать несколько основных направлений нападок на Православие. Причем во избежание претензий к автору имеет смысл привести мнение авторитетных специалистов.


1. “Зачем нам Православие? Это — жидовская вера!”

Священник Алексей Остаев: “Так может считать только невежда или злоумышленник. Точнее говоря, злоумышленники России выдумали эту идею и распространяют ее среди невежественных людей, которые в силу тех или иных причин отпали от Веры отцов в неверие, то есть впали в неоязычество. Скажем больше: Православие — это единственная Вера, которая не просто не имеет ничего общего с иудаизмом, но прямо противопоставляет себя иудаизму. Весь пафос не только Нового, но и Ветхого Завета как раз и направлен на обличение еврейства за предательство, отпадение от Истинной Веры, от Истинного Бога. Прочтите Библию, и Вы сами в этом убедитесь. В чем же существенное различие Православия и жидовства? Православие — это истинная Вера в Единого Бога Отца и в Его Сына Единородного Иисуса Христа, Которого Бог Отец послал в мир спасти все народы от вечной смерти и привести их в Свое Царствие, от которого они отпали вследствие грехопадения. Таким образом первым Православным был Адам и его благочестивые потомки, только до пришествия Христова они верили в ожидаемого Христа, а после пришествия Христова — в Христа Распятого и Воскресшего. Евреи же, не только нынешние, но и ветхозаветные, постоянно и упорно предавали Веру истинную, Православную и увлекались в язычество даже более, чем остальные народы. Неоднократно Господь (об этом свидетельствует Библия) хотел уничтожить этот народ и передать Завет другим людям, и только лишь благодаря заступничеству святых и праведных людей Он до времени не делал этого. Но почему именно евреи — “богоизбранный” народ? Об этом говорит Апостол Павел (1 Послание к Коринфянам 1, 27-29): “Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; И незнатное мира и униженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее, — Для того, чтобы никакая плоть не кичилась перед Богом”. Так что богоизбранный — это еще не значит лучший. Бог хотел привести к себе всех, начиная с самого дна”.

2. “Князь Владимир — это сын жидовки Малки. С помощью Православия жиды поработили Русь”.

Священник Алексей Остаев: “Этот распространяемый ныне домысел о том, что мать Князя Владимира, наложница Святославова, была еврейкой, никто еще не доказал, да и вряд ли сможет доказать. В “Повести Временных Лет” никаких свидетельств о ее национальной принадлежности нет. “Повесть Временных Лет” — единственный достоверный исторический источник. Других просто не существует. И если там ничего не сказано о национальности Малки, то почему не назвать ее якуткой или француженкой? По мнению авторов этого домысла имя Малка сходно по созвучию с еврейским словом “мелха”, что означает по-еврейски “царица”. Это настолько откровенная и нелепая натяжка, что опровергать эту антинаучную версию было бы странно. Все глупости и бредни опровергать никакого времени не хватит. Но как бы то ни было, а Князь Владимир принял Веру не отца своего, не матери своей, а своей бабки Княгини Ольги, ибо “Мудра она была вельми” и принимала Веру не по похотям своим, а по истине и на пользу Руси. Известно, что она отказалась стать женой Византийского царя, отказалась от того, чтобы стать Императрицей, а предпочла быть его крестницей. Посмотрите, какой глубокий в этом смысл. Если бы она стала женою Императора, то Россия сделалась бы Византийской провинцией, ибо Императрица престола не наследует. Став крестной дочерью Царя, а следовательно, принцессой, она тем самым, стала залогом будущего наследования Россией статуса самостоятельной великой Империи — Третьим Римом. Какое же здесь порабощение? Вот до принятия христианства Русь, а точнее, конгломерат мелких раздробленных восточно-славянских племен, действительно был порабощен, во-первых, своими внутренними страстями, а во-вторых, внешними алчными врагами. Князь Игорь грабил древлян, древляне его зверски убили. Его жена Ольга (до принятия ею Крещения) мстила им еще более жестоко. Половцы, печенеги, хазары — все, кому не лень — хозяйничали на раздробленной земле, и только с принятием Православия Русь возмужала, окрепла так, что рядом с ней померкла великая Византия. Страшно подумать, что было бы с нашим народом, не прими он всей душой Православия”.

3.“У нас должна быть своя Русская Вера!”

Священник Алексей Остаев: “Вера должна быть не Русская, не еврейская, не японская, а Истинная. Нельзя избирать Веру по какому-нибудь признаку: удобная вера, приятная вера, полезная вера... Вера должна быть спасительная. Господь говорит ученикам и апостолам: “Не вы Меня избрали, а Я вас избрал” (Иоан.15,16). Господь избирает человека, а человек волен либо принять Веру и спастись, либо отвергнуть и погибнуть. Русская Вера и есть Православная Вера, потому что понятия Россия, Русский, Русь оформились и возвеличились именно благодаря Православию. Не было бы Православия на Руси, не было бы и самой Руси, а были бы на ее месте раздробленные племена, враждующие между собой и поклоняющиеся разным языческим идолам. Ясно, что никакого соединяющего начала у этих племен не было бы, и их бы поработили сильные соседи. Не эту ли картину мы наблюдаем в Африке, Америке? Там разрозненные племена, не объединенные общей Верой, не смогли сопротивляться сильным внешним врагам”.

Г.Шиманов: “Сам образ богов, которым поклонялись язычники, был, как правило, неприятным. Взять хотя бы тех же ацтеков. Их богиня Коатликуе походила на трехметрового человека с двумя змеями вместо головы. Вместо рук были тоже змеи. По сравнению с этим чудовищем такие боги, как Зевс и Аполлон, выглядели прилично. Но они были гомосексуалистами (один имел Ганимеда, другой Гиацинта). А поклоняться богам-гомосексуалистам как-то, по-моему, не совсем удобно. Или, тем более, поклоняться богу в виде фаллоса. Или даже в виде быка или свиньи. Или поклоняться такой ведьме, как индийская богиня Кали с ее торчащими изо рта клыками и ожерельем из человеческих черепов. Или сестре Ваала Анат, устроившей после побоища победный пир, но во время пира снова взалкавшей крови и набросившейся на гостей... Мне наши святые как-то ближе”.

4. “С помощью христианства арийцев расчленили на Католиков, Протестантов, Православных и т.п. Были бы мы язычниками, сейчас жили бы одной арийской семьей”.

Священник Алексей Остаев: “Само слово “язычество” пришло к нам из Библии и означает оно национальную, присущую одному и только одному народу веру, но во многих богов. И первые язычники, как уже было сказано, это иудеи, верующие в своего национального бога Яхве и называющие его Богом Вышним. В этом нет ничего удивительного, ибо диавол как раз и занимается тем, что строит из себя Бога, Творца, Создателя Вселенной. В древнем мире не только каждый народ, но даже каждый город имел своего бога-покровителя, а языческие боги, как уже сказано, суть бесове, и то, что они ссорятся между собой и ссорят друг с другом свои народы — не удивительно, ибо они, бесы, во главе со своим предводителем — диаволом — ненавистники по природе. Они ненавидят не только друг друга, но и свои народы, которым они “покровительствуют”, и хотят их скорейшей погибели. Что же касается ариев, то их расчленили не с помощью христианства, а гораздо раньше и как раз с помощью язычества. Сколько их было — разделений? Арии древнеиранские и авестийские, арии ведийские, огнепоклонники, поклонники Солнца и поклонники Заратустры, причем часто боги в пантеоне одних ариев являлись демонами в пантеоне других ариев. Арии именно с помощью язычества враждовали друг с другом и с помощью языческих богов изничтожали сами себя. В более поздние времена потомки ариев: скифы, аланы, готы, вандалы — враждовали между собой, исповедуя, между прочим, всевозможное язычество. Доходило до того, что в знаменитой “битве народов” аланы, например, бились и на стороне великого гунна Атиллы, и на стороне галлов Аэция и с остервенением истребляли друг друга. А это все язычники, при чем тут христианство? И совсем уже не с помощью христианства, а вопреки ему, отступник от христианства, оккультная марионетка Гитлер поднял свой народ на Сталина и столкнул между собой два великих народа — германцев и Русских”.

5. “До христианизации Русь была великим государством, а христианизация – причина всех бед русских”.

Г.Шиманов: “Но если так, если христианство есть первородный грех принявших его народов, то чем объяснить наши поражения до Крещения? Чем объяснить, например, аварское иго, сообщая о котором франкский летописец писал, что авары приходили к славянам ежегодно, брали их жен и детей и собирали с них дань. Русский летописец иллюстрировал это иго такой выразительной картиной: если обрин хотел куда поехать, то не запрягал коня, а запрягал славянских женщин. Но в нашем языческом прошлом было и данничество иудеям, поработившим языческую Хазарию. Было вытеснение славян с огромных территорий, принадлежащих ныне Австрии и Германии. Было и многое другое, что никак не соответствует мифу о процветании славян до их Крещения. Одни только хронические раздоры славян чего стоили. Которые обессиливали их и делали жертвами хищных соседей. Если следовать Вашей логике, по которой все происходящее с народом зависит от его религии (а не от его идеологии, т.е. всей совокупности работающих в его жизни идей, являющихся продуктом не только его религии, но и его характера, исторических и географических обстоятельств и т.д.), то получится, что первопричиной наших бед было вовсе не христианство, а та религия, которую Вы так хвалите, — то есть язычество. Это же при его полном господстве происходило все вышеназванное. Мало того. Это при его полном господстве сами язычники, сравнивая свою религию с христианской, все чаще выбирали христианство. Если бы этого свободного обращения в христианство не было, если бы число христиан из язычников не росло постоянно и не выросло в значительную силу, то не на кого было бы опираться в таком грандиозном деле, как крещение восточных славян”.

6. “Русских насильно загнали в христианство, пролив при этом реки русской крови, убив огромное количество русских людей, не пожелавших перейти в христианство”.

Священник Алексей Остаев: “Что касается тезиса о принудительном крещении, о том, что народ палками гнали креститься, то это — из школьных учебников истории большевистского периода. А если обратиться к истинным историческим источникам, то выяснится следующее: “Аще кто уважает меня, то идет и да крестится!” Это говорил князь Владимир, уважавших которого, судя по количеству принявших Святое Крещение, оказалось абсолютное большинство”.

Г.Шиманов: “Была не только религиозная причина Крещения Руси, а и политическая причина, которая накладывалась на чисто религиозную, обе усиливали друг друга. Эта политическая причина ничего общего не имела с марксистской фальсификацией. Дело в том, что Крещение Руси было логическим продолжением предприятия, начатого призванием князей, которые создали государство непрочное, опиравшееся на племена, сохранявшие свою особенность и склонность к сепаратизму. Переплавить их в единый народ на основе синтеза племенных религий или какой-нибудь одной из них не удалось, по той же причине, по какой новгородские племена не сумели одолеть своей розни и были вынуждены искать объединяющего начала на стороне. Если с нынешней точки зрения различия между племенными религиями славян могут показаться несущественными, то для тогдашних славян это было не так. С данными различиями связывались местные интересы, для нас уже непонятные и, видимо, непримиримые на местной почве. Примирить или даже смирить их могла только новая и далеко превосходящая их по своему духовному строю религия, которая, при всей ее новизне, отвечала бы глубинному складу славян. Ситуация в их религиозной жизни таким образом была подобной ситуации в их политической жизни. По аналогии с призванием князей требовалось “призвание” новой религии. В силу чего племенные религии были обречены, независимо от того, какая именно новая религия утвердилась бы на их месте.

Но! Если бы их сменила внутренне чуждая славянам религия, то она не привилась бы на славянском древе. При первой же политической смуте (а в домонгольский период усобиц было достаточно) они избавились бы от нее в самую первую очередь. Вот почему киевским старейшинам было о чем подумать перед тем, как решиться на Крещение. Ибо они были не только богоискателями, но и государственными мужами, обязанными предвидеть последствия своего выбора. Однако продолжающееся умножение числа христиан из язычников подсказывало им, какая религия больше всего отвечала глубинному славянскому складу.

Как показал дальнейший ход истории, политическая система, с которой началось образование русского народа, сравнительно быстро исчерпала свои положительные возможности и стала обнаруживать свои пороки чем дальше — тем больше. Вместо того, чтобы культивировать русское единство, она стала его раздирать в княжеских усобицах, имевших все ту же языческую природу (похоти личной власти и личных материальных стяжаний, которые помрачали сознание). Поэтому и была сметена хорошо организованными монголами. Знаменательно, христианство при этом не только не рухнуло, а, наоборот, стало духовной опорой русского народа и знаком его единства. Монголы, как известно, покровительствовали любой религии и потому охотно, будучи сами язычниками, взяли бы под свое покровительство наше язычество, если бы оно оказалось востребованным русским народом. Но попыток вернуться к нему уже не было.

Государственная необходимость Крещения, о которой у нас пошла речь, как раз и объясняет, почему оно, будучи добровольным в своей основе, сопровождалось насилием, подобным насилию повивальной бабки. Это насилие исходило не от христианской религии, а от природы государственной власти, взращенной язычеством. Государство не может осуществлять свои задачи одними лишь рассуждениями о должном и призывами к нему. Оно сочетает метод убеждения с методом принуждения в разумных пределах. В чем это принуждение выразилось в ходе Крещения? В том, что в городах, этих центрах политической жизни, сносились языческие капища, а на их месте строились христианские храмы и заводились школы. Кроме того, язычникам было объявлено, что отказавшиеся креститься будут рассматриваться как недруги князя. Тем самым им предлагалось очистить общественную жизнь от своего присутствия и удалиться в провинции, чтобы там на досуге подумать о том, какая религия лучше. Эта дискриминация по религиозному принципу была в условиях того времени абсолютно оправданной. Во-первых, потому, что здесь насилие совершалось по отношению к насильникам, которые признавали чужую свободу только тогда, когда опасались возмездия за покушение на нее. В иных же случаях грабили, полонили и убивали без малейшего сомнения в том, что проявляют свое молодечество. Так, например, воины Святослава в 971 году, после битвы при Доростоле, принесли в жертву своим богам не только пленных, но и жен. Хуже того. Они принесли в жертву своим богам невинных младенцев. А в 983 году киевские язычники решили принести в жертву Перуну христианского юношу. Когда отец этого юноши отказался отдать им сына, они убили того и другого. Вот это и есть справедливость по-язычески. Ее надо всегда иметь в виду, имея дело с язычниками. Чтобы не принимать всерьез их лицемерного возмущения насилием христиан. Если бы они действительно любили справедливость, то вспомнили бы собственные преступления и успокоились. Поняли бы, что государство применило против язычников их собственную практику, которая была в то время обычной. И даже смягчило ее, не прибегнув к крайним мерам, на которые сами язычники были горазды. Это, повторяю, во-первых. А во-вторых, действовать так, как оно действовало, государство было обязано, чтобы предотвратить политизацию языческой оппозиции и, как следствие, двоевластие с последующей войной на религиозной почве. Которая привела бы к жертвам неизмеримо большим, чем те, что стали следствием твердой государственной политики. Такая внутренняя война могла бы стать войной “перманентной” и так ослабить славян, что хищные их соседи стали бы их господами.

Итак, насилие по отношению к язычникам в ходе христианизации Руси было, но оно не имело того зверского характера, которым отличались насилия языческие. Оно выражалось в том, что язычники, особенно знатные, утрачивали политические права и разгонялись по лесам и весям. Но принуждения их к вере под страхом смерти не было. Не было ничего даже отдаленно напоминающего, ни ритуальных убийств христиан язычниками-славянами, ни того, что творилось в течение трех веков в языческом Риме, где христиан за их верность Христу пытали до смерти, перепиливали пилами, рубили им головы, распинали на крестах, устраивали живые факелы, травили хищными зверями на потеху языческой публике. Именно тем, что государство не вводило новую религию “огнем и мечом” (что было бы невозможно просто физически, не говоря уж о том, что неизбежно спровоцировало бы массовое вооруженное сопротивление), но ограничилось указанными выше мерами и предоставило ее дальнейшее распространение времени и усилиям христианских проповедников, как раз и объясняется растянутость христианизации на столетия и ее неполнота. Христианство усваивалось лишь в той мере, в какой люди были готовы к этому.

Что в ходе Крещения могли быть отдельные уклонения от этого правила, это бесспорно. Иначе и быть не могло, учитывая гигантские масштабы происходящего. А также то обстоятельство, что с обеих сторон противостояли друг другу далеко не безгрешные люди. Христианство распространяли вчерашние язычники, которые не могли избавиться полностью от привычных ухваток и представлений. Теперь уже невозможно сказать, как много было эксцессов в ходе Крещения и какая сторона их больше провоцировала. Языческая сторона была агрессивнее по своему религиозному складу, христианская — по своей связи с властной природой государства. Если судить по летописному рассказу о событиях в Новгороде, то явными провокаторами были язычники. Это они поклялись не допустить в город законных представителей власти, вышли против них с оружием в руках, разграбили дом Добрыни, “избили” его жену и родственников, а затем разметали христианскую церковь. После чего представители власти стали бы всеобщим посмешищем, если бы не применили против бунтовщиков силу. Вот что скрывалось за словами о том, что новгородцы были крещены “огнем и мечом”. В этих словах не было осуждения действий властей. Этими словами кололи глаза новгородцам, напоминая им былое их неразумие.

Спекулировать на такого рода инцидентах и раздувать значение преступлений со стороны христиан (если такие преступления были) это то же самое, что раздувать значение отдельных преступлений советских солдат в ходе Великой Отечественной войны. Ясно, что такие преступления были всего лишь сопутствующим элементом всякой большой войны и что для наших солдат они были как раз наименее характерны. Раздувать их значение с целью запачкать подлинный характер войны могут лишь очень недобросовестные или вконец замороченные люди. Но то же самое надо сказать о старающихся оклеветать подлинный характер Крещения. Их усилия — то же самое, что попытки оплевать небо”.

7. “Язычество – это была светлая и очень высоконравственная религия поклонения светлым богам, а пришедшее на Русь христианство все испоганило”.

Священник Игорь Рябко: “Говоря о язычестве, следует, конечно, заметить, что языческие религии часто были лишены положительного этического начала. Они часто поражали своей безнравственностью культа, ритуала, нравственных требований. Например, в сказании о Кришне мы читаем, что у него было восемь законных жен, 16 000 незаконных. От них он имел 180 000 сыновей (женщины, конечно же, не в счет). А подвиги этого “бога” состояли в убийствах и неразборчивых половых связях. Антисфен, друг Сократа, говорит: “Если бы я мог поймать Афродиту, метательным копьем пронзил бы я ее за то, что она соблазнила столько почтенных и прекрасных женщин”. Плутарх сообщает нам о том, что грязные слова при совершении культа и развратные действия являлись одним из лучших средств, чтобы задобрить богов, т.е. демонов. Мануций Феликс писал, что блуд в языческих храмах развивался свободнее, чем в открытых публичных домах. Лукиан упоминает об одной позорной похвале педерастии, которая произносилась в форме речи в храмах во время богослужений. Ну а что творилось во время празднования в честь бога плодородия и вина Диониса (Вакха), можно только догадываться. Угождал этому богу тот кто больше выпил. Впрочем, культ этого бога до сих пор не утратил своей актуальности. В языческом мире мы видим, что страсть возводится в культ и именуется естественной. То, что христианство именует источником страстей и грехом, в язычестве именуется святыней и нормой”.

Г.Шиманов “Христианизация нашего народа, при всей ее неполноте, очистила нашу землю от такой скверны, как узаконенные человеческие жертвоприношения. О них помалкивают современные язычники, делающие вид, будто их не было или они не имеют отношения к сути язычества. Но вот что пишет современный нам автор: “Принесение в жертву ребенка, особенно младенца, явление распространенное в языческом обществе, в том числе и славянском... Русы-язычники верили, что тело убитого возвращает земле ту жизненную силу, которая была в нем. Эта сила передается живым. Но сколь же многой жизненной силой — еще не растраченной — обладает тело новорожденного. Ведь он как бы и не вступил еще окончательно в мир взрослых людей... Рассказывают, например, что легендарный скандинавский конунг Аун продлевал свою жизнь, принося в жертву богу Одину своих собственных сыновей и отбирая таким образом их жизненную силу. Для общины в целом такой жертвой могло стать любое избранное дитя. Да и в русских поверьях кровь младенцев наделялась особой сверхъестественной силой. О кровавом обычае “детарезанья от первенец” упоминает древнерусское “Слово святого Григория... о том, како первое погани сущие языци кланялись идолам и требы им клали”. О человеческих жертвоприношениях, пишет этот автор: “было известно давно — из летописей и церковных поучений XI-XIV веков, направленных на искоренение языческих культов. Археологические же разыскания последних лет показали, что обвинения, содержащиеся в этих поучениях, — вовсе не полемические преувеличения христианских проповедников; они отражали реальную практику древнерусских жрецов. Многочисленные останки людей, принесенных в жертву, найдены в языческих святилищах на реке Збруч в Прикарпатье, исследованных совсем недавно, в 1982-89 годах... Удивительно, но святилища эти действовали и жертвы приносились вплоть до середины — второй половины XIII века”. В жертву богам приносились, конечно, не только младенцы. После побед над иноплеменниками были обычными жертвоприношения пленными. Убивали и соплеменников, когда по жребию, а когда по выбору жреца. Арабский писатель ибн Русте писал о знахарях-русах: “Случается, что они приказывают принести в жертву творцу их то, что они пожелают: женщинами, мужчинами, лошадьми. И если знахари приказывают, то не исполнить их приказания никак невозможно. Взяв человека или животное, знахарь накидывает ему на шею петлю, вешает жертву на бревно и ждет, пока она не задохнется, и говорит, что это жертва богу”. Учащение человеческих жертвоприношений после 988 г. объясняется, на мой взгляд, не только ожесточением терпевшего поражения язычества, но и тем еще обстоятельством, что в христианство обращалась лучшая часть язычников, поэтому в язычестве концентрировалась худшая их часть, которая культивировала худшие обычаи и выпадала со временем в осадок в виде ведьм, колдунов, вампиров и т.д.”.

8. “Утверждения о человеческих жертвоприношениях, совершавшихся язычниками, и употреблении ими человеческой крови – ложь, выдуманная христианами”.

Г.Шиманов: “В том-то и сила язычества, что оно потакает низшим влечениям, разрушающим душу. Язычники знали о том, что жертвенная кровь животных была только суррогатом человеческой крови. Хотя, возможно, предпочитали об этом не думать. Но в трудные времена они понимали: их богам требовалась полноценная пища, и поили их человеческой кровью. Египетские жрецы даже клеймили жертвенное животное печатью, на которой был изображен человек, стоящий на коленях со связанными за спиною руками и с приставленным к горлу мечом. Но если человеческая кровь так полезна (а как лечебное средство ее рекомендует даже Талмуд), если она дает силы, то, спрашивается, почему же карибы не заразили своим людоедством все человечество? Если боги восточных славян так помогали им, то почему же язычники не устояли против русских христиан, этой помощи от идолов не имевших? Напрашивается мысль, что в силе, которую получали от своих богов язычники, было какое-то тайное бессилие. Что эта сила имела наркотический характер. Наркотики тоже дают людям многое, но только временно и только за счет их внутреннего разрушения. В наркотиках есть нечто общее с золотом, полученном от нечистой силы. Оно оказывается в конце концов черепками, а человек, польстившийся на него, сходит, как правило, с ума. Если в кровавых жертвоприношениях была такая наркотическая сила, которая обманывала язычников (а наш Господь сказал о дьяволе, что он обманщик и человекоубийца), то можно понять, почему они так верили в своих истуканов. За этими истуканами скрывались, как ныне за денежными купюрами, вполне реальные силы. И наркотическая сила крови, и закулисная сила духов зла, использовавших человеческие слабости для укрепления своей власти над человеком.

А вот что пишет известный автор книги “Поэтические воззрения славян на природу” А.Н.Афанасьев: “Наравне с другими народами: греками, римлянами, скифами, германцами и литовцами, славяне приносили и человеческие жертвы. “Привожу сыны своя и дщери, говорит Нестор, и жряху бесом”... Митрополит Илларион (XI век), противополагая водворенное св. Владимиром христианство старому язычеству, замечает: “Уже не идолослужители зовемся — христианами...уже не закапаем бесом друг друга, но Христос за ны закапаем бывает”. У поляков, по словам Длугоша, в жертву богам приносились люди, взятые в плен на войне. О прибалтийских славянах говорит Дитмар: “страшный гнев богов смягчается кровью людей и животных”, и Гельмольд, по свидетельству которого в жертву приносили христиан, и кровь их, как врагов народной славянской религии, была особенно приятна и усладительна для богов; выбор лиц, предаваемых закланию, определялся жребием. Святовиту такая жертва была приносима ежегодно, и обряд совершался жрецом. Гельмольд, Адам Бременский и др. немецкие летописцы приводят несколько случаев принесения человеческих жертв славянами.

Всматриваясь в приведенные свидетельства, мы выводим следующие заключения: во-первых, в жертву богам приносились пленники. То же встречаем и у других народов. У скифов, говорит Геродот, во время важных народных празднеств были избираемы на жертвенное заклание не только животные, но и люди, обыкновенно пленники; некоторая часть крови убитого примешивалась к явствам, изготовляемым для религиозного пиршества, почему греческие историки почитали их людоедами. По свидетельству Тацита, в Британии алтари орошались кровью воинов, захваченных в плен, и по внутренностям их трупов язычники вопрошали богов о грядущих событиях. Во время борьбы с крестоносцами литовцы мучили и умерщвляли христианских пленников перед своими идолами... Во-вторых, человеческие жертвы были жертвы умилостивительные. При различных общественных бедствиях боги казались раздраженными людскими грехами, карающими какое-либо нечестие, и только кровь преступника, его детей и родичей могла отклонить их праведный гнев... По свидетельству Юлия Цезаря, галлы в случае важной опасности и повальных болезней приносили в жертву людей, уличенных в разбое, воровстве и др. преступлениях, и только за неимением их убивали невинных. Однажды, во время страшного голода, шведы предали в жертву Одину, как производителю жатв, короля своего Олафа: будучи верховным представителем народа, король должен был собственною жизнью искупить грехи своих подданных и примирить их с божеством. Греки прибегали к человеческим жертвам при солнечных затмениях, неурожаях, эпидемических болезнях и др. народных бедствиях. Так как неурожай, голод и моровая язва, по мнению язычников, большею частью были делом злых демонов, то для отвращения подобных бед человеческие жертвы приносились подземным демоническим божествам. Так, у германцев было в обычае во время моровой язвы закапывать в землю живых детей” (т.2, 1995. С.135-136).

Еще один автор рассказывает, что ацтеки, будучи язычниками, приносили в жертву своим богам 50 тысяч человек в год. То есть каждые десять минут по человеку. А индейцы майя, уступая ацтекам по количеству жертв, превосходили их качеством ритуалов. После истязания жертвы, вырывания у нее ногтей и т.д., ей вскрывали грудь и вырывали у нее сердце, которое съедали. Тело сбрасывали с пирамиды. Внизу жрецы снимали с тела кожу и, облачившись в нее, танцевали. Мясо съедали (Терри Диэри “Лютые ацтеки”, 1998, с. 30). Если мне скажут, что нечего выдавать эти крайности язычества за его суть, то я отвечу, что жало змеи это тоже “крайность”, потому что она не жалит всем своим телом. Но лишить ее этой “крайности” то же самое, что оскопить человека”.

Ученый-фольклорист Любовь Свиридова: “В основе языческих ритуалов всегда лежали кровавые жертвоприношения, причем очень жестокие. Совершенно отчетливые представления об обрядах жертвоприношения дают календарные обряды и сказки. Вспомним всем известную сказку о сестрице Аленушке и братце Иванушке. Это не что иное, как сохранившееся в народной памяти воспоминание о празднике Ивана Купалы, когда приносились жертвы — жрец резал козленка, а непорочную девушку топили в водах реки. Позднее ритуал стал более гуманным — вместо девушки в воду бросали молодое ракитовое деревце. Чучело, которое мы до сих пор сжигаем на Масленицу, — такая же замена человеческого жертвоприношения. Неотъемлемой стороной языческих ритуалов всегда была и их эротическая направленность — от ритуального сквернословия и заголения интимных мест до настоящего свального греха, который сейчас называется групповым сексом. Что же касается тризны, то и этот обряд, если его проводить по всем правилам, просто безобразен. Наши предки не оплакивали усопшего. Вокруг погребального костра устраивались пир с обжорством и обильными возлияниями, конные ристалища, соревнования борцов. И опять обязательная жертва, особенно если умирал мужчина. Вместе с ним на тот свет отправлялась его любимая жена или наложница. Женщина должна была сама принять это решение, но чтобы она вдруг не передумала, ее ни на минуту не оставляли одну и постоянно поили наркотиками. Смерть жертвы была ужасной: перед тем как бросить тело в костер, жрец вонзал ей нож в сердце, а женщины буквально размозжали несчастной голову ударами поленьев”.

9. “Христианство – религия слабых и убогих, это религия рабов”.

М.Назаров: “В доказательство “рабскости” христианства его всегда сводят к тезису: “подставь врагу другую щеку”. Но ведь речь идет лишь о своей “щеке” — это значит: прости своего личного врага, не мсти ему и не умножай зло; однако ни в коем случае не подставляй врагу “щеку” ближнего — его защити даже ценою своей жизни! А он точно так же защитит тебя.

Христианское смирение — это смирение не перед злом, а перед Богом. Выражение “раб Божий” означает и признание Божьего всемогущества, и готовность отстаивать Его замысел о мире — и здесь “раб” должен превращаться даже в мужественного “воина” в битве против сил зла. Наш святой, Феодосий Печорский, в этой связи говорил: “Живите мирно не только с друзьями, но и с врагами, но только со своими врагами, а не с врагами Божиими”.

Сочетание такого “рабства”, свободы и мужества христианина видны в словах апостола Петра, который учил: “Будьте покорны всякому человеческому начальству, для Господа: царю ли, как верховной власти, правителям ли, как от него посылаемым для наказания преступников и для поощрения делающих добро. Ибо такова есть воля Божия, чтобы мы, делая добро, заграждали уста невежеству безумных людей, — как свободные, не как употребляющие свободу для прикрытия зла, но как рабы Божий” (I Пет. 2 15-16).

Эти же слова показывают и ложность утверждения, будто христианство повелевает “рабски” подчиняться любой власти, ибо “нет власти не от Бога”. Ведь апостолы говорили о самом принципе власти, в противоположность анархии, и имели в виду такую власть, которая сама служит Богу: когда “начальник есть Божий слуга, тебе на добро”; такие “начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых” (Рим. 13, 1-6). Об отношении же христиан к недостойной власти можно судить по словам Христа об Ироде или святых отцов — о Юлиане Отступнике. А наш преподобный Иосиф Волоцкий (один из наиболее “правых идеологов” царской власти) прямо утверждал, что неправедный царь — “не Божий слуга, но дьявол” и ему следует противиться даже под угрозой смерти. Святой митрополит Филипп, смело обличивший Ивана Грозного, — тому наглядный пример.

Таким образом, христианство — религия вовсе не слабая, а благородная и мужественная. Достаточно взглянуть на русскую историю, чтобы увидеть, какова была наша “христианская слабость”: объединили в одно государство шестую часть суши. Причем не столько силой, сколько добром, неся более высокую мораль, но не посягая на самобытность народов, в чьи земли вступали”.

В последнее время в интернете и в СМИ интерес к Православной Церкви зашкаливает. Однако в основном дискуссии и публикации носят негативный характер. Это дает основание некоторым журналистам и экспертам провозглашать эру «нового антиклерикализма». Насколько этот термин подходит к описанию текущей церковно-общественной ситуации? Каковы проявления антиклерикализма? Может ли кризис оказать благотворное влияние на развитие церковного сообщества? Об этом «Правмир» расспросил экспертов. Об этом рассуждает Елена Жосул.

Когда гламурная профурсетка вдруг отрывается от естественной для нее темы «кто с кем и почем» и с удивительным азартом, словно при игре в боулинг, начинает разоблачать в своем блоге «поповскую кровожадность»,

когда отставной политтехнолог отчаянно постит в своем блоге собственноручно спаянные коллажи, призванные «какбэ» проиллюстрировать звериный оскал «поповской кровожадности»,

когда новоявленный политтехнолог с числом «фолловеров» под десять тысяч скабрезничает в адрес духовенства, коллекционируя «лайки»,

когда модный редактор с глубокими вздохами пытается научить священноначалие евангельским заповедям в своем блоге на сайте позерского журнала, -

это все что — антиклерикализм, персональное бесстыдство, сплин, малограмотность? Всеобщее сезонное гормональное обострение? Попытка выдумать новый тренд, тэг, фэйк – «контрчарч»?

Усматривать ли в этом тенденцию? Или просто – концентрированную блажь узкой части интернет-тусовки, степень осведомленности которой об окружающей реальности ограничивается даже не Садовым кольцом, а магазинами Столешникова переулка? Которая охоча до перформансов, и на этот раз предметом для ее массовой бузни оказывается Церковь, невольно втянутая в информационную игру смыслов, перепостов, обидных заголовков и истерических дискуссий в социальных сетях?

Надоело втыкать шпильки от Prada в глаза ОМОНовцам на Болотной площади – и завсегдатаи «Vogue Cafe» перемещаются на соседний участок, к бывшему бассейну «Москва», где радостно сходятся в арт-акции в поддержку «скандальной панк-группы», как принято сейчас аккуратно писать в текстах для процерковных сайтов.

Вопросы о том, а не антиклерикализм ли часом все это безобразие, в основном возникают сейчас именно на волне этого нервического информационного шума, растянувшегося на протяжении последних полутора месяцев по всем социальным сетям. Заведенная недавними политическими событиями публика ищет новые поводы для выброса «энергии митингов и площадей» — и тут натыкается на такой удобный предмет для оттаптывания, как «РПЦ» — и тут же вздымает мутную пену в блогах – и вирусная реакция работает.

В результате ни в чем не повинный интернет-пользователь, листающий свою обычно безобидную френд-ленту, утверждается в мысли, что антицерковные настроения в обществе, ой, растут, ой, на дрожжах.

В КАКОМ обществе? В том обществе, почти половина которого (46% — данные Левада-центра) согласна с серьезным тюремным сроком для балбесок-феминисток в цветных масках с прорезями? Или же скажем иначе – в том обществе, почти половина которого считает пляску на амвоне мероприятием кощунственным и оскорбительным, заслуживающим такого строгого наказания? Не просто – наказания в виде штрафа, а такого наказания?

Мы вообще представляем себе масштаб этой цифры именно в данном контексте – 46%? С какого боку к подобным данным социологических опросов пришивается термин «антиклерикализм»?

Диссонанс между Москвой и неМосквой, внутриМКАДьем и всей прочей Россией в последнее время, как видится, особенно трагически усугубляется. И всплывание в повестке дня такого термина, как антиклерикализм, и попытка анализа его реальных или мифических оснований в масштабах тех общественных проблем, которыми по-настоящему болеет страна, — тому подтверждение.

Населению в большинстве своем не интересна и не близка критика Церкви, которой живет некая часть аудитории московского фейсбука. Традиционное доверие людей к институту Церкви не пошатнется оттого, что Патриарх лично не пришел с горячими блинами в СИЗО на Петровке – кормить и милостиво прощать новоиспеченных «узниц совести».

Да, генеральным инкубатором идей, а затем и идеологий была и остается Москва – политическая, деловая, художественная, церковная. Все более ощутимая часть интеллектуальной Москвы пасется сегодня на том же фейсбуке, и именно здесь сегодня возникают зачатки в том числе и будущих церковно-общественных дискуссий.

Но возникают ли даже просто в этом сегменте антиклерикальные настроения достаточной глубины, силы и обоснованности, чтобы вызывать настороженность? Порождать опасения в том, что думающие – творчески деятельные, вырабатывающие и принимающие значимые решения, качественно пишущие, граждански самостоятельные люди, а не просто истероиды с айпадами из «Сохо» — начинают сегодня отворачиваться от Церкви, не оправдавшей их светлых идеалов и хрустальных мечт?

Да ну. Покажите заслуживающие внимания примеры, что ли…

Между тем, во всей этой истерической возне, в клочьях пены, гоняемых весенними ветрами по социальным сетям, можно обнаружить и пользу – для Церкви. Хамские попытки «обнажить подноготную» церковной жизни, изобличить, «напомнить» попам про истинную суть христианства – в конечном счете выявили для нас же самих массу собственных, внутренних проблем и недоработок в том, что касается взаимодействия с пресловутым медийным пространством.

Реагируем мы часто вяло, и либо в полный разнобой, либо просто «не туда». Тормозим. Говорим по традиции «для себя», в свою, привычную аудиторию, а не «для них» — тех, кто в первую очередь нуждается в пояснении. Не умеем соединять твердость в защите своей веры с терпеливым вниманием и любовью к непонимающим. К тем, конечно, кто действительно озабочен проблемами Церкви, а не к тем, чьи высказывания о Церкви брезгливо цитировать.

Весь этот утомительный дискуссионный медиакошмар последнего времени следовало бы воспринимать как хороший урок. Каждому сделать серию личных оргвыводов на предмет того, «как мне дальше общаться с этим миром, чтобы этот мир четче меня слышал» (не сделаем – будем дальше биты). И наконец, дождаться, пока уляжется волна агрессивных секуляристских кампаний, – и начать осторожно и бережно говорить о действительных проблемах внутрицерковной жизни.

В последнее время в интернете и в СМИ интерес к Православной Церкви возрастает, но в основном дискуссии и публикации носят негативный характер. Это дает основание некоторым журналистам и экспертам провозглашать эру «нового антиклерикализма». Насколько этот термин подходит к описанию текущей церковно-общественной ситуации? Каковы проявления антиклерикализма? Может ли кризис оказать благотворное влияние на развитие церковного сообщества? Мнение диакона Александра Волкова, заместителя руководителя пресс-службы Московской Патриархии.

С моей точки зрения, говорить об антиклерикализме достаточно странно, потому что в нашем обществе не существует такого явления, как клерикализм. Если кому-то в силу субъективных причин начинает казаться, что Церковь играет слишком активную роль в жизни общества, то этот раздражающий фактор связан с ростом не клерикализма, а с явно возросшим значением Русской Православной Церкви в жизни нашей страны.

Другое дело, что сейчас в стране формируются антицерковное лобби. В силу широкого распространения социальных сетей и средств массовой информации, существующих в сети Интернет, становятся слышны не очень значительные, если сопоставлять со всем российским обществом, но очень громкие голоса людей, заявляющих о своей антицерковной позиции. Это, конечно, факт, и печально то, что совсем небольшая и незначительная группа лиц, пытающаяся как-то противостоять активности Церкви, представляет свою точку зрения как позицию значительной части общества.

С точки зрения слышимости, а не значимости – эта группа в обществе существует, и она очень заметна. Подобного рода проявления свидетельствуют, в первую очередь, о реальном, существенном росте значения Церкви и религии вообще в жизни россиян.

Рост влияния Церкви, связанный с деятельностью Святейшего Патриарха Кирилла, несомненно, раздражает определенных лиц. Но благодаря этим антицерковным проявлениям мы как раз можем говорить о том, что начинания Святейшего Патриарха удачны и успешны. Если бы мы замыкались внутри своей группы и не пытались бы активно озвучивать и реализовывать свои инициативы, то не существовало бы и противостоящего этой деятельности лобби.

Всегда находились люди, которые боролись с Церковью Христовой, и поскольку, начиная с первых веков христианства, Церковь существовала в обществе, она всегда своей проповедью о Воскресшем Спасителе очень многим мешала, при этом приводя к Спасению большинство. Понятно, что такое противодействие не ново. Но с другой стороны, если копать не так глубоко, а посмотреть на ситуацию с точки зрения текущего момента, то можно сказать, что нынешние антицерковные настроения отличаются новизной, потому что борьба идет с теми новыми, общественно значимыми делами, которые сейчас совершает Церковь.

Это не сигнал для Церкви и ее иерархии, чтобы остановиться в своих делах и пойти на поводу у этих людей. На самом деле, антицерковное движение таит в себе очень простой посыл – Церкви нужно остановиться, успокоиться, обратиться внутрь себя, сидеть тихонько – и «тогда мы вас не будем обижать, вы нас не будете обижать, и всем будет очень хорошо. Мы будем заниматься своими делами, у нас будет максимально светское общество, где будет существовать группа людей, называющих себя православными, рядом с другими, которые называют себя мусульманами или исповедующими другую веру, вы все будете существовать внутри своей общины, не возвышая своего голоса и не реагируя на события общественной жизни». Однозначно можно сказать, что такие предложения никогда не будут услышаны Церковью, которая будет совершать свое служение вне зависимости или даже вопреки тем намекам, которые стали слышны сейчас.

Сложно охватить одним взглядом всю страну от Владивостока до Калининграда, но, просто представив масштаб нашего общества, мы поймем, что оно не живет теми проблемами, которые абсолютно искусственно раздуваются в столице. Поэтому я убежден, что сегодняшнее обострение антицерковных настроений является следствием не каких-то больших процессов, происходящих в обществе, а процессов микроскопических, проходящих в пределах двух столиц, но эти процессы представляются процессами, идущими на общенациональном уровне.

Большинство людей, которые ходят в храм, мало переживают о тех как бы «общественно значимых» событиях, которые сейчас обсуждаются, и не ставят перед собой проблем, которые обостряются, в первую очередь в Интернет-сообществе в пределах нашей столицы. Надо понимать, что люди приходят в храм молиться, к чему, собственно, недавно призывал Патриарх и за что его сильно критиковали. Но это была констатация факта: люди приходят в храм молиться, а совсем не для дискуссий.

С моей точки зрения, конфликта «между Церковью и обществом», как противостояния двух равноправных сторон со своими аргументами, со своими выверенными позициями – нет. Есть определенный набор претензий в отношении Церкви и ее иерархов со стороны определенной группы лиц. Противопоставлять Русскую Православную Церковь и эту небольшую группу людей, которые выдвигают свои претензии, неправильно. К тому же эти претензии настолько разнообразны и неравноценны, что тут нельзя говорить о том, что возникает конфликт, который нужно пытаться решить или урегулировать с помощью договоров, переговоров, соглашений.

Да, есть люди, задающие с их точки зрения «неудобные вопросы», и на эти вопросы Церковь готова отвечать. Но системного конфликта нет и, надеюсь, не будет.

Если попытаться прогнозировать ситуацию, то очевидно одно – определенная группа людей обозначила свою позицию, и мы можем предполагать возможные шаги с их стороны. В обозримой перспективе мы, к сожалению, можем ожидать продолжения нападок на Церковь со стороны этой небольшой части наших граждан. Церкви остается только ждать, терпеть, призывать своих чад к молитве.

Но в любой ситуации каждому православному человеку нужно быть готовым выступить в защиту Церкви, веры и всего того, что является главным и основным для христианства. Если мы говорим сейчас о нападках на священноначалие, о кощунственных акциях, то, несомненно, любому православному человеку нужно иметь свою внутреннюю, осознанную позицию: насколько те или иные действия и слова могут быть им оставлены без внимания или, наоборот, насколько те или иные слова наносят оскорбление Церкви, членом Которой он является.

Так что тут не нужно давать каких-то специальных указаний – это невозможно и в этом нет необходимости.

В любом случае, если рядом с тобой находится кощунник, человек, активно выражающий антицерковную позицию, ему, разумеется, нужно дать ответ, исполненный веры и твердости. Хульное слово или дело, сказанное или совершенное в отношении Церкви, не может оставаться незамеченным со стороны христиан – это совершенно очевидно.

Патриарх уже не раз с сожалением констатировал, что православные, особенно в Интернет-пространстве, не представляют в себе единства. Люди, оскорбляющие Церковь, не видят никакого активного, сознательного противодействия своим словам и нападкам.

Мы видим в социальных сетях всплеск каких-то бессмысленных и грязных заявлений против Церкви. Им вторят люди, готовые поддержать любой разговор. И в гораздо меньшей степени им пытаются что-то осознанное и правильное отвечать православные христиане.

Это говорит о нашей внутренней разобщенности. Хочется надеяться, что со временем эта разобщенность будет преодолеваться, и мы как члены Церкви, разные в малом, будем едины в главном.

3 апреля в рамках проводимого Патриаршим центром духовного развития молодежи при Даниловом монастыре общедоступного православного лектория в Центральном доме журналиста состоялась лекция «Церковь в медиапространстве» председателя Синодального информационного отдела Русской Православной Церкви Владимира Романовича Легойды.

«Меня напугали страшным словом «лекция», но я очень надеюсь, что мы скоро перейдем к диалоговой форме, — с этого пожелания Владимир Романович начал свое выступление. — Я сюда пришел не вещать, а поделиться тем, что меня волнует, что является важным для меня не только как председателя отдела, но и как для верующего человека».

Отношение иерархов к домам терпимости и другие манипуляции

Многие проблемы по теме «Церковь в медиапространстве», по предположению главы СИНФО, описываются известным анекдотом:

- Папа Римский прилетает в какую-то страну с официальным визитом. Сходит по трапу самолета, его ждет пресса, он подходит, и ему задают первый вопрос: «А как вы относитесь к тому, что в нашей стране до сих пор существуют дома терпимости?» Папа отвечает вопросом на вопрос: «А что, у вас до сих пор существуют дома терпимости?»

В этот же день многие газеты выходят с заголовками: «Первое, что спросил Папа, ступив на нашу землю: Есть ли у вас дома терпимости?»».

- С таким моментом перетолкования, манипуляции со стороны журналистов, — сделал вывод Легойда, — в нашей работе приходится регулярно сталкиваться. Я намеренно взял пример со стороны, но за три года нашей работы у нас накопилось на небольшую книжечку подобных примеров. Мы можем вспомнить много историй, как неожиданным образом слово, сказанное кем-то из представителей Церкви, архиереем, Святейшим Патриархом, перетолковывается. И это составляет одну из основных сложностей в работе.

Блоги меняют мир, но не Церковь

Если говорить чуть более основательно о том, что происходит в общественном и медийном пространстве — мы с вами являемся творцами этого медиапространства.

Я помню, лет десять назад в МГИМО начали защищаться дипломные работы и кандидатские диссертации, связанные с интернет-пространством. Когда в первой работе рассматривались средства массовой информации, произошел жаркий спор — как мы можем всерьез говорить, что это, эти блоги как-то пересекаются со средствами массовой информации, как их можно сравнивать?

А сегодня мы видим, что многие профессиональные журналисты получают первичную информацию из блогов. Мы сами уверенно говорим: «ЖЖ умирает, все переходят в Фейсбук».

То есть это стремительно меняющиеся технологии, стремительно меняющие мир коммуникации, ставящие перед нами вопросы, на которые сложно ответить, потому что похожих ситуаций не было.

Иметь основанием Христа

С другой стороны, отметил председатель СИНФО, для служения Церкви никаких фундаментальных изменений не произошло.

Проповедь апостолов была рассказом о факте Воскресения Христова, была узнаванием этого факта для людей, к которым она была обращена. Так и сегодня наше присутствие в мире медиа во многом является свидетельством об этом факте.

«Издание, которое претендует на название христианского, должно быть христоцентричным», — процитировал Владимир Романович слова главного редактора журнала «Альфа и Омега» Марины Андреевны Журинской.

Я помню, на одной дискуссии один человек, выступая в полемике, сказал: «Когда я читаю православные издания, я понимаю, что могу почерпнуть оттуда много о величии России, об истории, о культуре, но очень редко встречаю что-то о Христе».

Это серьезный вопрос. Ответ на него не означает, что нужно на каждой странице писать «Христос». Он означает, что наше свидетельство, наше присутствие как христиан должно всегда иметь основанием Христа и конечной точкой свидетельство о Христе, иначе все это не имеет смысла.

Владимир Легойда рассказал, что сегодня же Святейший Патриарх Кирилл, открывая заседание Высшего Церковного совета, сказал, что в христианском служении главным является послание о спасении, а все остальное — вторично. Без него оно перестает быть христианским.

-Это не значит, что мы не думаем о мире технологий. Но есть сердцевина любого христианского служения, которое не может меняться.

Что мы можем показать миру?

-С точки зрения общественной ситуации — я даже не беру конфликтную и напряженную ситуацию последних месяцев, в ней как раз есть ощущение чего-то спланированного, — мы должны понимать, что контекст, в котором мы находимся, очень непростой.

У меня был разговор с одним нашим архиереем, в котором он сказал, что в начале 90-х годов, когда мы выходили из советского времени, Церковь вызывала недоверие по атеистической инерции, но воспринималась как пострадавшая сторона. На волне отказа от того, от чего мы хотели отказаться, Церковь имела некий кредит доверия. Даже люди идейно либеральной ориентации, которые сегодня нередко становятся критиками Церкви, воспринимали Церковь сугубо положительно как пострадавшую сторону. Здесь не было особой заслуги, но было понимание, что советское прошлое — это плохо, всех угнетали, Церковь тоже угнетали, значит, Церковь — это хорошо. И эта ситуация позволяла многое сделать.

Сегодня же ситуация изменилась. Этот архиерей мне сказал, что единственное, что мы можем показать миру — это жизнь во Христе.

Нам сегодня важно понимать, что никакого другого основания, никаких других технологий, противостояний и борьбы, которые могли бы дать результат, у нас нет.

Синдром неофита и его противоположность

В какой-то момент в церковном сообществе заговорили о синдроме неофита. Человек, придя в Церковь, хочет отказаться от своего прошлого, становится очень резким. Мы в редакции журнала «Фома», применяя это к себе, сравнивали с влюбленным человеком. У нас был такой посыл: ты пришел к вере, и твой мир стал из черно-белого цветным. Ты хочешь рассказать, как прекрасна твоя возлюбленная. Но когда кто-то этого не видит, он может этого не понять.

Синдром неофита предполагает соответствие определенной субкультуре. В этом нет ничего страшного, это некая данность. Но в свое время в полемике с обязательностью этого неофитского отношения я назвал свой сборник «Мешают ли джинсы спасению?». Есть вещи, которые не так важны для веры.

Но есть и другая проблема, о которой мы говорили меньше: синдром воцерковленного человека, который, как ему кажется, переболел неофитством. Какая разница, длинная юбка или ее отсутствие? Я, конечно, пытался бросить курить, но вот государь курил, а его канонизировали. Мы, конечно, соблюдаем пост, но это не для неофитов. Наступает пренебрежение внешним благочестием. Как сказал один знакомый: «Это для прихОжан».

Такое выделение «продвинутых» христиан, по мысли Владимира Романовича, противоречит духу Евангелия.

Нам нужно всегда помнить, хотя, возможно, это и банальность, но банальность, о которой Лосев сказал: «Не все банальное плохо, что-то банальное — истинно»: Евангелие — это книга не для цитирования, а для применения в своей жизни.

Если Евангелие неудобно…

Христианский взгляд должен так же действовать в медиапространстве, подчеркнул Легойда.

Выходя в блогосферу или социальную сеть, как только мы прочитали что-то, что пробудило в нас праведный гнев и желание ответить, мы должны вспомнить: «По тому узнают все, что вы Мои ученики, что будете иметь любовь между собою». И если в этот момент эта фраза кажется тебе назойливо неудобной, то, может быть, проблема не в том, что кто-то чего-то неправильно сказал, а в том, что ты чего-то не переварил?

Кто-нибудь из нас, активно участвующий в блогосфере, всерьез соблюдает эти слова? Особенно в последние месяцы такое читаешь у православных братьев друг о друге, что если бы глаза могли, они бы свернулись в трубочку как уши.

Присутствие Церкви в медиапространстве, заметил глава СИНФО, не ограничивается выступлениями официальных спикеров, но составляет тот настрой, который возникает от общения с православными у людей, не знакомых с Церковью.

Церковь в телевизоре?

Переходя к теме профессиональных задач, стоящими перед православными СМИ, Легойда выделил основную проблему:

Нам не удается в информационной среде создавать свою повестку дня. Сейчас в медийном пространстве находится две-три скандальные темы, связанные с Церковью, которые к содержательной жизни Церкви не имеют ни малейшего отношения. Мы при этом очень много и активно отвечая на эти темы никакой альтернативной повестки дня не создаем.

Это сложно даже в периоды затишья, а не только в ситуации постоянной агрессии в адрес Церкви, признал Владимир Романович. «Информационное вещание устроено таким образом, что там должно быть либо развлечение, либо скандал», — пояснил он, вспомнив, что еще в середине 90-х годов на портале «Религия и СМИ» шел спор о принципиальной возможности рассказать о Церкви языком СМИ.

-У нас часто говорят: «В телевизоре не хватает умных людей, умных священников». Это немножко наивное представление. Телевизор — не для того, чтобы там умные люди сидели и говорили умные вещи. Телевизор — это обмен энергетическими посылами. Человек может быть семи пядей во лбу, но если он не поймет, что нужно говорить короткими фразами, не смотреть себе под ноги и умело обращаться к зрителю, всегда будет в проигрыше.

Религия и вера: не только частное дело

Отсутствие положительной церковной повестки дня приводит к тому, что мы не можем показать, какое место вера занимает в жизни человека, констатировал Владимир Легойда.

-До сих пор у нас существует либеральное клише, что вера — это частное дело человека. Это примитивная жвачка. Конечно, религия и вера являются самым интимным делом человека. Но религия и вера никогда в истории не была только частным делом человека. Если религия только частное дело, то мы сегодня на эту встречу не имеем права.

Это значит, что я, выйдя из храма, должен веру свою оставить. Это значит, что религиозные группы не имеют на идентичность, идентичность может быть только индивидуальной.

А это приводит к тому, что мы имеем, когда в Великобритании работодатель может уволить человека за то, что он открыто носит религиозный символ (кстати, не любой религиозный символ, а только крест — в английской полиции служат сикхи, и им разрешено в нарушение формы носить свои шапочки).

Представьте, что сейчас бы разрешили увольнять человека за открытую принадлежность к гей-культуре. Сейчас бы весь мир говорил об этом!

Гей-культура — любое дело, а религия — частное. Сидите тихонечко у себя под кроватью.

Церковные музей против жизни Церкви

По словам Владимира Легойды, в медиапространстве вообще нет адеватного представления о религиозной жизни.

Понимания того, что такое религия, в медиапространстве нет.

Какое отношение к нашей вере имеет то, что скоро все СМИ начнут говорить, как красить яйца?

Человек неверующий будет воспринимать, что Пасха — это когда собираются и ходят куда-то с куличами и яйцами.

Церковь — с одной стороны фольклор, а с другой — музей. Но музей может быть у того, кто уже умер. А Церковь жива.

Я говорю об этом со студентами, совершенно не занимаясь религиозной пропаганды. Человек должен понимать, что такое религия. Религия — это предельная идентичность. Не то, какой я сын, муж, работник определяет мое отношение к добру и злу, а то, как я отвечаю на вопросы, что такое зло, что такое добро, что такое жизнь, что такое смерть, определяет, какой я муж, какой я сын, какой я чиновник, беру я взятки или не беру, потому что вера — это предельная идентичность, на этом уровне определяется вопросы, которые определяют всю мою жизнь, поэтому она не может быть личным делом. Наше отношение к Богу определяет наше отношение к человеку.

Я преподавал историю религии и культуры и культурологию и объяснял, что отношение к религии и к пониманию места религии в культуре, как к частному делу, существует только в европейской культуре и только в последние двести лет. До Французской революции все было иначе.

Почему мы совершенно справедливо добивались и добились преподавания основ религиозной культуры в школе? Потому что это не вопрос закона Божьего, это вопрос понимания человеком того, в каком культурном пространстве он живет.

Христос — свободен, или Стереотипы о средствах

Владимир Романович обратил внимание на то, что обсуждаемые резонансные события связаны тоже с непониманием места религии в жизни человека: что такое оскорбление чувства верующего, например, непонятно профессиональным журналистам.

Это тоже связано с религиозной безграмотностью. Поскольку нет адекватных представлений, возникают представления неадекватные. Есть ложные стереотипы: что такое вера? Что такое Церковь? Стандартный стереотип в молодежной среде, что Церковь — это ограничение свободы. Это не носи, с этим не гуляй, это не ешь, кайся.

Потрясающая вещь! Христианство и Евангелие — вообще не о том, каким человек был, и даже не о том, какой человек есть. Оно о том, каким человек может быть. Весь смысл и проповеди и духовного делания — это устремленность в будущего. Мы пришли в Церковь, чтобы стать другими. Ты можешь стать, подобным Христу. И пусть попробует кто-нибудь сказать, что Христос — это человек, который был не свободен. Это камертон, по которому мы должны настраиваться.

С этим стереотипом мы тоже мало, что делаем, в том числе и своей жизнью.

Одна православная дама попала на федеральный телеканал, и ее там спросили: «А какие танцы вы танцуете?» Она ответила: «Что вы! Православные не танцуют!»

Дело не в том, танцуют или не танцуют. Это вообще про другое. Это все средства, а они связаны с целью.

Стереотип, который зациклен на средствах, создает ложные представления.
Не спрашивай, что Церковь может сделать для тебя, спрашивай, что ты можешь сделать для Церкви

После лекции Владимир Романович Легойда ответил на вопросы зрителей, в том числе, кратко очертил круг деятельности Синодального информационного отдела.

С особым воодушевлением церковный чиновник (как он сам себя назвал) рассказал о создании журнала «Фома».

-В 1995 году мы с друзьями увидели, что нет журнала, который мог бы доступным языком и не переходя на шрифт ижица говорить о жизни Церкви. Мы могли бы говорить: «Почему в Церкви нет этого?!» — но мы взяли и создали журнал. Пришли в официальную структуру и сказали: «Благословите. Мы хотим для делать Церкви журнал». Нам сказали: «Делайте!»

Как говорил православный президент Кеннеди, «не спрашивай, что страна может сделать для тебя, а что ты можешь сделать для страны».

(Про православного президента Кеннеди — это шутка, — особо выделил Легойда.)
Защищать Церковь талантом

На вопрос зрителя, озабоченного нападками на Церковь в сети, что может сделать мирянин для ее защиты, Владимир Романович ответил:

-В ответе на этот вопрос я вижу две составляющие. Первое: это то, с чего я начал, что я хотел бы, чтобы осталось после нашей встречи — стремление быть христианином — это главное, что мы можем сделать. Без этого все наши попытки будут слабее, чем могут быть. А что касается зримого присутствия, то это зависит от того, что человек умеет. Как редактор журнала могу сказать, что больше всего неадекватно оценивающих себя людей — это поэты. Столько, сколько в редакцию приходит стихов, не приходит ничего. Люди считают, что именно эта поэма должна осчастливить человечество, заставить человека понять все то, что он не понял, прочитав Пушкина.

Нам говорит Евангелие о звании, в котором человек призван. Если есть талант — не надо зарывать его в землю.

Как создать православное СМИ

Серьезного ответа удостоился вопрос о языке, тематике и создании православных СМИ.

Категорически нельзя выпускать газету или журнал по принципу «чтоб было». Это недостаточная мотивация. Важно понимать, что средство массовой информации — имеет свои функции, и никаких несвойственных ему функций у него быть не может.

Есть законы жанра. Любой человек, изучавший медийное дело, знает, что у СМИ есть три функции: информировать, просвещать и развлекать. Поскольку слово «развлекать нам не очень нравится, меняем его на слово «увлекать». Газета не может заменять беседу со священником. Она может помогать, но это разные вещи.

Нужно понять цель, для чего это делается. Кто аудитория? Надо начинать не с языка, а с понимания, для кого создается СМИ. Допустим, у нас приход — триста человек. Сообщать в газете о праздниках? Можем это делать иначе? Значит, недостаточная мотивация. Организовывать социальную работу? Можем иначе? Значит, и этого недостаточно.

Если это приходская газета, то в ней интересно читать о жизни прихода.

Часто семинаристы — народ горячий: «Мы хотим выпускать семинарскую газету!» Спрашиваю: «А что вы будете писать в этой газете?» «А мы видели у вас в журнале интервью с Бутусовым — мы тоже хотим сделать интервью с Бутусовым!» «Но это же могут в «Фоме» прочитать». — «А мы тоже хотим».

Первый класс, вторая четверть.

Семинарский журнал — это семинар, который в первую очередь говорит о жизни семинарии. У него есть четкая аудитория — семинаристы. Но должно достигаться две вещи. Первое: это стопроцентно будет интересно семинаристам, потому что про себя всегда читать. Второе: если мне интересна жизнь семинарии, я беру семинарский журнал — что я там жду? Рассказ о жизни семинарии. А если я там прочитаю интервью с Бутусовым, которое будет взято из рук вон плохо, потому что оно все равно будет взято плохо. Мы все равно сделаем лучше.

Каждый должен заниматься своим делом. Тогда семинарский журнал будет интересно читать и семинаристам, и тем, кто интересуется жизнью семинаристов. А если мы хотим сделать из семинарского журнала «Нескучный сад» — не получится. «Нескучный сад» будет лучше.

Информационные военные стратегии Церкви

С иронией отреагировал председатель СИНФО на вопрос о стратегиях ответов на информационные атаки в адрес Церкви (естественно, примером выступил «панк-молебен» в храме Христа Спасителя): «Так я вам все и рассказал».

-Если серьезно говорить, что единственная война и борьба, которую мы должны вести — это борьба с грехом. Не с людьми, не с группами. И здесь христианин всегда должен называть грех грехом. И то, что сейчас некоторые говорят: «А что такое там произошло?» — это неправильно. Так нельзя.

Мы должны понимать, что фундаментальным принципом христианского отношения является отделение греха от грешника. На этом растождествлении греха и грешника основана возможность покаяния. Кающийся человек признает, что он сам себя растождествил со своим поступком. Он говорит: я это сделал, но это не я. То, что говорит апостол Павел: «Плохое, что не хочу, делаю, а хорошее, что хочу, не делаю».

Грех должен обличаться, потому что религия — дело не только частное, еще раз подчеркнул Владимир Легойда.

Что касается информационных вещей, то мне кажется, что важно, чтобы об этом говорили люди, не связанные официальным статусом. Вы знаете, какое у нас отношение к чиновникам. Ко мне как-то подошла одна женщина и сказала: «Вы не расстраивайтесь, многие мои друзья считают вас хорошим человеком».

Поэтому если говорить о каком-то инструментарии, важно, чтобы звучал голос людей Церкви. А уж если говорить о конкретных приемах — если интересно, приходите, поговорим.

В последние месяцы сугубое внимание СМИ было привлечено к ситуации вокруг Украинской Православной Церкви. Некоторые административные решения священноначалия вопринимались определенными силами, мягко говоря, неоднозначно. В попытках найти объяснение происходящему журналисты строили смелые версии и высказывали самые фантастические предположения. Не остались в стороне разного рода эксперты, аналитики и блоггеры. На этом фоне заинтересованными лицами распространялись слухи, которые еще больше запутали дело. За разъяснениями редакция Православие.Ru обратилась к руководителю пресс-службы УПЦ Василию Семеновичу Анисимову.

– Василий Семенович, судя по всему, многомесячный «конфликт» в Украинской Православной Церкви, который активно освещала пресса, завершился?

– Это не конфликт, а провокация, которая имела целью посеять вражду в руководстве УПЦ. Об этом сказал сам Блаженнейший Митрополит Владимир постоянным членам Священного Синода, посетившим Его Блаженство в больнице 17 марта. Конфликт требует наличия хотя бы двух точек зрения, а когда все СМИ, включая три главных украинских телеканала, в своих репортажах и интервью дуют в одну дуду о заговоре, ГКЧП, захвате власти в УПЦ и пр. – это заказная провокация. Я двадцать раз и письменно, и устно опровергал все эти нелепости, но ведь заказу закон не писан. Причем все так называемые «эксперты», вещающие об «одесско-донецкой группировке, захватившей власть в УПЦ», чтобы «отдать ее Москве», – униаты, филаретовцы, религиоведы-атеисты – никакого отношения к УПЦ не имеют. Самим же «захватчикам» – митрополитам Агафангелу, Илариону, Онуфрию, Павлу и прочим «гэкачепистам» – слова не дали. Так что вся провокация шита белыми нитками.

– Ну, а если конкретнее?

– Можем любую статью или телесюжет разобрать. Возьмем, к примеру, последнее интервью от 15 марта Блаженнейшего Митрополита Владимира киевскому изданию Weekly.ua. Автор – профессиональный журналист, даже где-то в США учился, по убеждениям, правда, униат или филаретовец – их уже не различишь. Поэтому он и вопросы задает соответствующие, типа «патриарх Филарет о вас с теплотой отзывается, молится о вас», «вас с римским папой Иоанном Павлом ІІ сравнивают» и т.п. Он также говорит Блаженнейшему, что после его болезни начались какие-то странные процессы, в частности, «митрополит Агафангел настаивает на полном присоединении к РПЦ, отказе от существующего статуса» и т.д. И спрашивает, что происходит в Церкви? Блаженнейший, естественно, ни слухом ни духом ни о каких «настаиваниях» митрополита Агафангела не знает, но он доверяет журналисту, поэтому отвечает: «Каждый человек имеет право поступать и говорить так, как считает нужным. Но также он должен отвечать за свои слова и поступки. Если митрополит Агафангел делает много заявлений личного характера, значит, он за них и отвечает». Интервью полностью или в выдержках разместили многие сайты, и вся униато-раскольничья сеть возликовала: как же, Блаженнейший Митрополит напомнил злокозненному митрополиту Агафангелу об ответственности за свои слова и поступки!

Я дозвонился до этого журналиста (мы с ним когда-то пару раз пересекались) и говорю: «Я вот несколько самонадеянно считаю себя немного компетентным в нашей сфере, но, ради Бога, скажи, где, когда, письменно, устно, случайно, мимоходом и т.д., не только во время болезни Блаженнейшего, а даже за последние 20 лет (сколько я знаю митрополита Агафангела), он настаивал или хотя бы обмолвился о необходимости полного присоединении к РПЦ, отказе от существующего статуса УПЦ? Я вот этого не знаю». Он лишь припомнил, что когда-то в частном разговоре с Венедиктовым из «Эха Москвы» митрополит Агафангел назвал униатскую Галицию «нашей Чечней». Но ведь это разные вещи! Владыка Агафангел не любит унию – а кто ее любит? – за то, что она разгромила три православных епархии в Галиции, но при чем здесь автономия УПЦ?

Вот так рождаются измышления: на человека навешивают какую-нибудь ложь, а затем за нее его же изобличают, осуждают сами или при помощи других людей. Вся эта информационная кампания на подобных инсинуациях и построена.

– Но вы говорили, что журналист, бравший интервью, – профессионал?

– Журналист имеет право ошибаться, задавать некомпетентные вопросы, но он всегда подстраховывается, чтобы эта некомпетентность не попала в печать. И этот тоже подстраховался. Он говорит: вы напрасно меня упрекаете в том, что я использовал Блаженнейшего, чтобы насолить митрополиту Агафангелу. Во-первых, я не планировал брать интервью у Блаженнейшего, мне предложил это сделать архиепископ Александр (Драбинко), он и организовал мне беседу с Его Блаженством. Во-вторых, вы знаете, как неразборчиво говорит Блаженнейший, с кассеты расшифровать очень сложно, я ее и не расшифровывал, а отдал кассету тому же владыке Александру и священнику Георгию Коваленко, они сами расшифровали, поправили – у них был карт-бланш на любые сокращения, – они же вычитали, подписали и отдали готовый текст. Так что претензии предъявляйте к ним. И, думаю, он прав: если вы заказали журналисту материал, сами подготовили его к печати, то должны, по крайней мере, очистить его от недостоверной информации или указать на нее журналисту. И наши великие медийщики должны не организовывать и распространять клеветнические материалы о священноначалии, а, напротив, опровергать их. А то у нас одни инициируют информационные провокации, другие с ними борются. Видимо, и тем, и другим больше нечем в Церкви заниматься! Поэтому Священный Синод и наказал архиепископа Александра, выведя его из постоянных членов Синода.

– Но интервью, о котором мы говорим, было сделано через три недели после этого Синода…

– Будем надеяться, что это затухающая инерция. Знаете, использовать светское медиа-поле для антицерковных интриг – занятие пагубное, в нем не так просто что-то скрыть, и часто людям мучительно стыдно смотреть в глаза окружающим.

– А сами вы в чем видите истоки вот этого противостояния «окружения» Блаженнейшего Митрополита и Синода?

– Как ни странно, в тривиальной психологии домочадцев. Я как-то смотрел криминальный сериал, и там был такой любопытный эпизод: покушение на руководителя крупной фирмы, он в больнице, состояние тяжелое, поправится нескоро. Помощник говорит, что надо бы созвать руководство фирмы. А супруга больного, домохозяйка, энергичная такая женщина, отвечает: да зачем этот совет директоров и прочие бандерлоги нужны, от них одна морока! Муж ничего от меня не скрывал, всегда советовался по делам фирмы, я в курсе всех дел – пусть обращаются, я каждому расскажу, что и как надо делать. А если что надо подписать – отнесу в больницу, подписывать он может.

Этой же психологией, полагаю, и объясняется, что молодые помощники Блаженнейшего Митрополита всячески препятствовали проведению Синодов, а когда они все-таки стали проводиться, мобилизовали униато-раскольничью прессу – «захват власти», «устранение от руководства патриотов», «ликвидация церковной автономии»! Глупость на глупости.

– И в российской интернет-сети ситуацию последних месяцев в УПЦ иногда интерпретируют как конфликт поколений: старые консерваторы подрезают крылья молодым и перспективным. По крайней мере, скрытые намеки на это встречаются.

– «Домочадцы» и синодалы – просто несопоставимые величины по всем параметрам. Одни у Блаженнейшего, как у Христа за пазухой, другие – возродители Православия в Украине, открывшие тысячи храмов, десятки монастырей, причем при бедствующем народе, враждебной власти. А молодежь взялась кафедральный собор строить, сам президент Ющенко камень закладывал, всеобщее содействие, огромные финансы, все епархии напрягли, через пять лет проверили – охнули, прослезились и быстренько заменили ее консерватором митрополитом Софронием, он будет теперь лет пять разгребать. Ну, а главное – пастырский авторитет среди верующих, который обретается не некой перспективностью, скандалами в Сети, а проповедями в храме, успешными трудами и на ниве Христовой. С ними-то у молодежи тоже негусто.

– Но ведь и близкие к государственной власти СМИ тоже «поддержали» молодежь?

– Власть, причем на всех уровнях, не прочь иметь «карманную» Церковь, чтобы два раза ничего не повторять. Особенно накануне выборов. Это еще старая советская традиция руководства всеми и вся. «Перспективные» то как раз склонны к сервилизму, что в полной мере показали в оранжевые годы: куда власть, туда и мы, и даже впереди власти. Вспомните скандалы с голодомором-геноцидом, героем Мазепой, участием в константинопольских аферах Ющенко, автокефалисткими заявлениями. Однажды депутатов-регионалов вообще отказались принять в митрополии, заявив, что от их деятельности один лишь вред. Ну, а старая гвардия не дрогнула. Помню, как Виктор Ющенко встретился с нашими архиереями, он был первым и последним из президентов, который это делал. Все-таки демократ, другие не отваживались. Во вступительном слове он поставил задачи перед Церковью, что, вот, мол, у нее появился шанс, надо с анафематствованным «патриархом» Филаретом объединяться, создавать поместную церковь, и власть будет всемерно в этом помогать.

После него слово взял митрополит Черновицкий Онуфрий, который напомнил о тяжелом положении народа и посоветовал власти заниматься своими делами, а не церковными. Затем выступили митрополиты Агафангел, Иларион и еще двадцать архиереев, это был очень жесткий разговор Церкви и власти с приведением многочисленных фактов чиновничьего головотяпства и произвола, бедственного положения предприятий, социальных учреждений, городов и весей, такое печалование, что мало не покажется. Виктор Балога, глава секретариата Ющенко, целый блокнот исписал. Стало очевидно, что этими людьми не покомандуешь и задачи им не поставишь, скорее, наоборот.

Поэтому и нынешней власти решать любые вопросы с синодалами не с руки, поскольку те первым делом спросят: а вы сами-то что для Церкви Христовой сделали? И терпеливо будут ждать ответа.

– А Виктор Янукович встречается с архиереями?

– На службах. Ему-то, единоверцу, придется от владык многое выслушать. Особенно от тех, кто его публично поддерживал последние десять лет, – митрополитов Агафангела, Илариона, Павла. Ведь их травили в прессе не меньше самого Виктора Федоровича. Прошло два года его президентства, а никакого кардинального улучшения положения Православной Церкви в Украине не произошло. Зато вот на государственном уровне будем праздновать 120-летие духовника эсэсовцев униатского кардинала Иосифа Слепого, который после войны был осужден за пособничество фашистам. Верховна Рада приняла постановление 361 голосом, только 26 коммунистов и два регионала выступили против. И не стыдно регионалам на 9 Мая будет стоять у могил воинов-освободителей?

– А чем вы это объясните?

– Наличием в команде Януковича старых ющенковцев (Богатыревой, Балоги, Богуцкого и пр.) и униатов (Анны Герман, даже пресс-секретарь у президента – униатка). Посмотрите свежие фото со встречи Виктора Януковича с украинским Советом церквей: на одном из них – Герман припадает к анафематствованному Филарету, как безутешная Андромаха к груди Гектора. У Филарета от такой горячей верноподданности даже глаза на лоб полезли. Эту братию, куда ни запусти, она будет заниматься лишь одним: вредить Православию, где только можно, русофобствовать и тянуть унию во все щели.

– Но не так давно в интервью российским информагентствам Виктор Янукович заявил, что в ближайшие месяцы Верховна Рада примет Закон о русском языке как втором государственном…

– Это положение из программы Партии регионов, которая привела Виктора Януковича к власти, и из его же предвыборных обещаний. За два года никаких подвижек в этом направлении он не делал, а осенью – парламентские выборы, думаю, он решил взбодрить свой электорат традиционным набором пустых обещаний. Герман уже объявила, что он не то имел в виду, что сказал, а некоторые депутаты-регионалы заявили, что русский как государственный воспринимается в обществе «неоднозначно». Вот так: чествование эсэсовцев – однозначно воспринимается, а язык – нет.

– А «одесско-донецкая группировка УПЦ», о которой много пишут, – она реальна?

– Обыкновенная раскручиваемая страшилка, придуманная, чтобы посеять разделения в УПЦ. Могли бы назвать «крымско-днепропетровской», «черновицко-киевской», «закарпатско-сумской» или любой другой. Ну чем, скажем, отличаются во взглядах митрополиты Агафангел или Иларион от митрополитов Онуфрия, Лазаря, Иринея, Сергия и других владык старшего поколения? Они не разобщены, а, напротив, едины, поскольку их сплотили годы гонений и испытаний, борьба за свободу Церкви, которую они провозгласили на Харьковском Архиерейском Соборе и отстояли. Многие молодые архиереи – их ученики и последователи, так что есть и преемственность. А самое главное, не думаю, что их взгляды в чем-то существенном отличаются от взглядов самого Блаженнейшего Митрополита Владимира, я все-таки уже 20 лет с ним достаточно тесно общаюсь. Это его соратники, сподвижники, что стоило бы помнить накануне юбилея Харьковского Собора. Кстати, участников этого исторического события осталось меньше десяти.

У нас традиционно кого-нибудь назначают во «враги Украины», навешивают всех собак, не утруждая себя обоснованиями и аргументами. Теперь это одесско-донецкие архиереи. Первые полтора десятилетия во врагах ходил сам Блаженнейший Митрополит Владимир. Сегодня он – Герой Украины, совесть народа, великий архипастырь, что всеми признано, даже врагами, а посмотрите публикации с начала 1990-х и до серединных 2010-х – шпион, московский наймит, угроза национальной безопасности, имперский оккупант, призванный передать Церковь Москве, держать украинцев в духовном порабощении, враг Украины, ее независимости и т.д. и т.п. В те годы бесчисленное количество раз приходилось опровергать все эти наветы. Где-то к середине правления Ющенко решили, что шельмовать крупнейшую Церковь Украины, объединяющую подавляющее большинство верующих страны, и ее Предстоятеля – себе дороже: рейтинг доверия к ней намного превышает совокупный рейтинг всех ветвей власти. Поэтому решили в Украинской Православной Церкви обнаружить «антиукраинские» и «проукраинские» силы, одних клеймить, других – ласкать и таким образом разъединять Церковь изнутри. Лидером антиукраинских сил объявили митрополита Агафангела, а проукраинскими нарекли владыку-секретаря и черкасского архиерея. Затея не увенчалась успехом. Церковь сохранила единство. На последних выборах Виктором Януковичем, как «антиукраинским» президентом, и «донецкими», которые превратят Украину в обыкновенную российскую губернию, только детей в садиках не пугали. Понятно, что и донецкого архиерея митрополита Илариона зачислили во враги Украины, хотя он и львовянин. Дескать, изменит Церковный устав и превратит УПЦ в обыкновенную епархию-губернию Русской Церкви. Словом, переносят политические русофобские провокации на церковное поле. Сначала пугали, что независимость отберут у государства, теперь – у Православной Церкви.

– Журналисты нескольких изданий спрашивали у Блаженнейшего Митрополита Владимира о возможности его ухода на покой. Судя по репортажам и снимкам, состояние здоровья Его Блаженства все таки далеко от идеального, если реально смотреть на вещи. Предстоятель УПЦ ответил журналистам, что этот вопрос должны решать архиереи.

– Конечно, в инвалидной коляске сложно чем-то руководить, служить, напряженно работать тоже трудно. Блаженнейшего Митрополита гнетет больничная палата, он сказал президенту, что до Пасхи надеется возвратиться в монастырь. Думаю, Блаженнейшего Владыку посетят члены Синода, вместе все обсудят, определят объем нагрузок, конечно, с учетом рекомендаций врачей, он и сам предложит какие-то форматы своего посильного служения. Это общепринятая практика.

А вообще, вместо того, чтобы водить к Его Блаженству разных вопрошателей-провокаторов, от вопросов которых и здоровый человек заболеет, лучше было бы нанять профессиональную стенографистку с блокнотом и диктофоном, чтобы Блаженнейший мог, пока болен, заниматься тем, к чему у него всегда душа лежала, – закончить книгу размышлений и воспоминаний. Ведь он – человек напряженной мысли, замечательный духовный писатель с уникальным опытом пастырства, да и живая история нашей Церкви последних десятилетий. Вместо него этого, точно, никто не сделает. Стоило бы к 20-летию Харьковского Собора что-то подготовить «из первых уст» и издать.

- Спасибо за беседу!

Нет на свете человека, которому не пришлось бы спорить. Первый спор происходит во младенчестве: «Мам, хасю исё малёженое!.. Ни забалею-у! Хасю-у!!!» Идут годы. На уроках геометрии повзрослевших младенцев учат помаленьку научной разновидности спора. Стоит школьник у доски и доказывает спорное утверждение – теорему Пифагора. Допускает ошибку, учительница возражает ему усталым голосом. Мальчик вынужден признать, что она права. Но он тоже прав в своем желании доказать греческую теорему и от своего не отступится. Мальчик неохотно возвращается к месту, где совершил ошибку, исправляет ее и доводит дело до победного финала: «Что и требовалось доказать». Как разительно не похож спор о теореме на спор о мороженом!

далее

Этот отчет Stonegate Institute опубликовал как ответ на новость, взбудоражившую весь исламский мир: в Афганистане американские военные сожгли ряд религиозных книг, в том числе несколько экземпляров Корана.

Список исламских гонений на христиан за февраль 2012 года включает в себя (но не ограничивается ими) следующие примеры, перечисленные по расположенным в алфавитном порядке странам, а не по степени проявленной жестокости.

Нападения на храмы

Алжир. Вооруженные люди ворвались в протестантскую церковь в Уаргле (действовавшую на основании официального разрешения с 1958 года), разгромили ее и сломали распятие, возвышавшееся над входом. Пастор и его семья находились в это время в церкви, они, по их словам, «боялись, что их убьют». С момента своего определения в эту церковь в 2007 году пастору «неоднократно угрожали. Летом 2009 года его жену избили неизвестные, а в конце 2011 года разъяренная толпа, угрожая расправой, закидала мусором стены церкви».


Египет. Тысячи исламских экстремистов напали на коптскую церковь, требуя смерти священника, который вместе с сотней затравленных христиан искал убежища в храме, в то время как осаждавшие забрасывали церковь камнями, пытались поджечь ее, ломились внутрь. Они напали на церковь, потому что решили, что там прячется девушка-христианка, сбежавшая от отца, перешедшего в ислам и хотевшего выдать ее замуж за мусульманина.

Иран. Власти Ирана запретили двум официально зарегистрированным в Тегеране храмам вести пятничные богослужения на фарси – государственном языке страны: пятничные богослужения посещают не только христиане, но и интересующиеся христианством мусульмане. К тому же пятница в Иране – выходной день. Запрет на использование фарси в качестве языка богослужения призван максимально отдалить иранцев от христианства.

Кувейт. Один из кувейтских парламентариев намеревается предложить законопроект, запрещающий строительство церквей. По первоначальному своему замыслу, Усама аль-Мунавер собирался, как сообщил он об этом в твиттере, представить на рассмотрение властей законопроект об уничтожении всех церквей в Кувейте. Позже он «пояснил», что запрет не будет распространяться на уже существующие церкви, а только на строительство новых. Вскоре после этого верховный муфтий Саудовской Аравии заявил, что, по его мнению, следует «разрушить все церкви в регионе», имея в виду Аравийский полуостров.


Македония. Двухсотлетняя православная церковь святителя Николая, знаменитая своими бесценными иконами (расположена недалеко от города Струга), была сожжена как ответ на то, что во время местного карнавала православные якобы насмехались над Кораном. Ранее было совершено нападение на другую церковь, в соседнем селе Лабунице, где был уничтожен крест. А на здании муниципалитета в городе Струга вместо сожженного флага Республики Македония было водружено знамя ислама.

Нигерия. Во время утренней воскресной службы исламский террорист-смертник подорвал себя в церкви; в результате взрыва погибли две женщины и полуторагодовалый ребенок, 50 человек получили ранения. Другое взрывное устройство сработало за пределами храма (один погибший, пятеро раненых). Предположительно, начиненный взрывчаткой автомобиль был припаркован экстремистом из радикальной группировки «Boko Haram», которая добивается введения законов шариата на территории всей Нигерии.

Пакистан. Десятки вооруженных мусульман ворвались в церковь, открыв стрельбу: один из пострадавших в результате нападения прихожан находится в крайне тяжелом состоянии, другому придется ампутировать руку; служителя церкви несколько раз ударили прикладом, а потом сбросили с крыши церкви. Экстремисты обвиняют членов христианской общины в попытках обращения мусульман в христианство. Нападения происходили и раньше, пастору и его семье угрожали. И, как это обычно происходит, вместо того чтобы наказать виновных, полиция завела дело на пастора и 20 его помощников.

Сирия. Около 30 вооруженных исламистов в масках совершили нападение на католический монастырь – беспрецедентное событие в новейшей истории Сирии – и потребовали денег. По словам католического архиепископа Дамаска, «ситуация в стране выходит из-под контроля, поскольку в разных регионах страны ширится влияние вооруженной оппозиции».

Притеснения и унижение немусульман как людей «второго сорта»

Бангладеш. Автомобиль, в котором находились трое американских проповедников, был окружен толпой исламистов, обвинивших миссионеров в обращении мусульман в христианство. Около 200 разъяренных местных жителей преследовали автомобиль, забрасывая машину камнями. В результате столкновения все трое получили множественные порезы от битого стекла.

Египет. Вместо того чтобы привлечь к ответственности тех, кто открыл огонь по мирным демонстрантам и танками подавил выступления христиан, протестовавших против нескончаемой череды нападений на храмы, власти в связи с бойней на площади Масперо арестовали двух священников. В парламенте Египта из 498 мест только шесть занимают христиане-копты, а если учесть, что они составляют, по меньшей мере, 10% населения, то представительство должно быть больше – около 50 мест.


Израиль. Около 50 палестинских мусульман забросали камнями группу христианских туристов на Храмовой горе Иерусалима; пострадали трое израильских полицейских. Считается, что нападение были спланировано бывшим муфтием Иерусалима.

Индонезия. Индонезийская исламская Партия справедливости и процветания выступила против символа Общества Красного Креста на том основании, что логотип ассоциируется с христианскими традициями и культурой. Добровольцы и активисты организации отклонили это требование, заявив, что любые изменения логотипа будут «расцениваться как уступка религиозным экстремистам».

Иран. На пять лет заключен в тюрьму пастор, возглавлявший движение «Домашняя церковь». Пастор осужден за «противозаконные действия». По словам одного из активистов движения, его «преступление» заключается лишь в том, что он «организовывал встречи движения “Домашняя церковь” и хранил христианскую литературу». В тюрьме его избивали; само заключение так сильно повлияло на здоровье пастора, «что он стал совершенно седым».

Пакистан. Еще одна христианка, учительница, стала жертвой нападения со стороны мусульман за то, что она якобы пыталась сжечь Коран. Толпа ворвались в школу, женщину пытались похитить, но полиция этого не допустила. Кроме того, студенту-христианину, который не добрал для поступления в медицинский колледж 0,1% балла, предложили заработать 20 дополнительных очков, если он выучит наизусть Коран, – за аналогичное знание Библии никаких бонусов не полагается.


Турция. В официальном докладе сообщается, что «христиане в Турции по-прежнему страдают от нападений экстремистов, дискриминации со стороны мелких государственных чиновников и предвзятого освещения сложившейся ситуации в СМИ». В докладе также упоминается об «укоренившейся нетерпимости» в турецком обществе по отношению к представителям немусульманских верований. Отмечается, что «избавление от укоренившейся религиозной нетерпимости является первостепенной задачей, к решению которой еще не приступали».

Туркменистан. 77-летний христианин был задержан и допрашивался в полицейском участке в течение шести часов за попытку размножить небольшую книгу христианской поэзии. Он был вынужден давать письменные показания, и с него была взята подписка о невыезде на время следствия.

Уганда. Вскоре после случая, когда исламские экстремисты ослепили пастора кислотой под крики «Аллах акбар!» («Аллах велик!»), его друга, другого пастора, обстреляли неизвестные. Оба происшествия ознаменовали начало «новой волны гонений на христиан в Уганде».

Преследования и убийства за веру

Египет. Двое христиан были убиты исламским рэкетиром за отказ заплатить ему деньги, которые он вымогал. Местный епископ «возлагает всю ответственность за религиозные преследования коптов, которые живут в постоянном страхе похищения или убийства, на силы правопорядка и местных мусульман».


Иран. После пяти месяцев содержания под стражей революционный суд Тегерана приговорил новообращенную христианку к двум годам лишения свободы. Власти города Шираз также арестовали около десятка перешедших в христианство мусульман, которые совершали службы на дому.

Состоялось повторное слушание дела иранского пастора Юсефа Надархани, приговоренного к смерти за отказ отречься от христианства.

Нигерия. 79-летняя христианка была найдена мертвой в своем доме. Ей перерезали горло, оставив на груди записку на арабском языке: «Скоро и до тебя доберемся», – считается, что угроза адресована ее сыну – пастору местной церкви.


Сомали. В Сомали найдено обезглавленным тело 26-летнего мусульманина. Работая в христианской гуманитарной организации, он принял христианство. За последние месяцы это уже третий случай показательной смерти, ответственность за которые взяла на себя сомалийская повстанческая группировка «Аль-Шабаб», не так давно присягнувшая «Аль-Каиде».

Турция. 12-летний Хусейн исповедовал христианство, не снимая нательный крестик даже в школе. Одноклассники-мусульмане стали дразнить мальчика, плевать на него. Когда Хусейн пригрозил пожаловаться на обидчиков, отец одного из хулиганов в ответ стал угрожать, что убьет Хусейна. Учитель по религии строго наказал Хусейна. В большинстве исламских стран учащиеся всех конфессий обязаны посещать уроки по исламу. Те, кто отказывается читать Коран и исламские молитвы, подвергаются телесным наказаниям. Для Хусейна это не стало исключением – его регулярно секли метровой розгой за отказ произносить шахаду.

***

Гонения на христиан в исламском мире принимают масштаб эпидемии. В приведенный перечень преследований христиан в исламских странах включены некоторые – далеко не все – примеры гонений на христиан. Учет подобных случаев ведется каждый месяц: это необходимо для достижения двух целей:

1. для документирования случаев, которые не всегда освещаются средствами массовой информации, – мы имеем в виду примеры обыденного, если не сказать – привычного, преследования христиан;

2. для демонстрации того, что подобные гонения не являются «случайными», они систематичны и взаимосвязаны, являются неотъемлемой частью мира, живущего по законам шариата.

Преследования христиан характеризуются рядом конкретных признаков, таких как ненависть к храмам и другим символам христианства; сексуальное насилие над христианками; насильственное обращение в ислам; законы, предусматривающие уголовную ответственность и высшую меру наказания для тех, кто посмеет «разочароваться» в исламе; кражи и грабежи вместо джизьи (дани, которой облагают немусульман). В совокупности все эти действия, часто помноженные на насилие и убийства, должны превратить христиан в запуганных зимми – граждан «второго сорта».

Все перечисленные случаи гонений наблюдаются у разных народов, в разных государствах и культурах – от Марокко на западе до Индии на востоке, включая и весь западный мир – страны, где живут мусульмане, – но у них всех одна общая черта, объединяющий фактор –ислам, будь то строгое следование законам шариата или же культ религиозного превосходства, возникший на этой почве.

Принято по итогам состоявшегося 3 апреля 2012 года в кафедральном соборном Храме Христа Спасителя заседания Высшего Церковного Совета Русской Православной Церкви.

Русская Православная Церковь, совершая миссию проповеди Евангелия, демонстрирует активную позицию по многим злободневным вопросам и деятельно участвует в разрешении актуальных социальных проблем. Помощь тысячам людей во время пожаров 2010 года, сбор средств и вещей для малообеспеченных категорий граждан, разноплановая работа с детьми и молодежью, приход многих сотен тысяч людей к Поясу Пресвятой Богородицы показали способность Церкви объединять миллионы людей в молитве, добрых делах, заботе о будущем народа. Но это, к сожалению, не у всех вызывает радость и приятие.

Антицерковные силы опасаются усиления Православия в стране, их пугает возрождение национального самосознания и массовой народной инициативы. Такие люди немногочисленны, но некоторые из них обладают влиянием и готовы использовать свои финансовые, информационные и административные ресурсы для дискредитации иерархов и клириков, для порождения расколов и отторжения людей от храмов.

К этим силам присоединяются те, кто продвигает ложные ценности агрессивного либерализма, ибо Церковь непреклонна в своей позиции неприятия таких антихристианских явлений, как признание однополых союзов, свобода выражения всех желаний, неудержимое потребительство, пропаганда вседозволенности и блуда. Кроме того, нападки на Церковь выгодны тем, чьи меркантильные интересы ущемляются программой возведения новых храмов в густонаселенных районах Москвы и иных крупных городов.

Противостояние Церкви и антихристианских сил становится всё более очевидным и острым. Особенно заметными атаки стали в предвыборный и поствыборный период, что свидетельствует об их политической подоплеке, в том числе антироссийской. Подключаются различные средства, разворачивается планомерная и системная дискредитационная работа. Клириков вовлекают в провокации; архипастыри и священство находятся в фокусе пристального внимания недовольных, которые ищут малейшую зацепку, для того чтобы всё извратить, создав грязный информационный повод.

За последнее время произошла череда актов вандализма и осквернения храмов, начавшаяся 21 февраля с кощунства в кафедральном соборном Храме Христа Спасителя. В этот день группа лиц богохульствует на амвоне в непосредственной близости от святого алтаря, частиц Ризы Господа нашего Иисуса Христа и Ризы Пресвятой Богородицы, мощей великих святых. 6 марта в соборе святого праведного Прокопия в Великом Устюге мужчина топором наносит удары по 30 иконам, представляющим большую духовную, историческую и художественную ценность; 18 марта храм преподобного Сергия Радонежского города Мозыря оскверняется хульными надписями и глумлением над изображением Честного Животворящего Креста; 20 марта в Покровский кафедральный собор Невинномысска врывается мужчина с охотничьим ножом, крушит иконы, втыкает нож в поклонный крест, избивает священника, ломает Царские врата и оскверняет алтарь Господень. В этом же контексте осуществляется клеветническая информационная атака на Предстоятеля Церкви. Всё это — слагаемые одной кампании против Православия и Русской Православной Церкви.

Не следует исключать новых громких обвинений и заявлений со стороны врагов веры. Опасность используемой против Церкви тактики состоит в том, что, в соответствии с правилами манипуляции общественным мнением, ложь соседствует с реальными фактами, умалчивается то, что невыгодно, делаются циничные заявления, вызывающие гнев, страх, зависть, негодование, злобу. В ход идут все приемы черной риторики: умалчивание части фактов, изменение смысла происходящего, прямое введение в заблуждение аудитории, обман.

В этих условиях всем нам важно сохранять единомыслие, не поддаваться на ложь и провокации, учиться воспринимать критически сомнительную информацию о Церкви, не спешить с реакцией, с публичными и частными заявлениями. В то же время противостояние Церкви со стороны ее недругов необходимо учитывать в каждодневной церковной деятельности.

Все, что происходит сегодня, не ново. Мы помним, как в начале ХХ века на веру Христову, на Святую Церковь, на наши храмы и святыни так же, с теми же лозунгами восставали богоборцы. Находились тогда и предатели-обновленцы, которые готовы были отдать на поругание имя Божие, святые иконы и храмы, обречь на узы и гибель Первоиерарха, архипастырей, пастырей, монашествующих, мирян. Но тогда наш народ сказал свое слово. В 1918 году верующие люди отстояли от закрытия и поругания Александро-Невскую Лавру, атакованную воинствующими безбожниками. Священнослужители и миряне встали на защиту и других храмов. Многие из них засвидетельствовали верность Христу и Его Церкви, пав от рук богоборцев.

Точно так же сегодня мы должны защитить то, что дано нам Богом, то, что дорого нашим сердцам. И пусть верующих людей не смущают слова призывающих согласиться с грехом и беззаконием, простить тех, кто не просит прощения и заявляет, что не нуждается в нем. Будем помнить, что отсутствие покаяния способно утвердить грешника в сознании собственной «правоты» и подтолкнуть к повторению греховных деяний.

Всех иерархов, пастырей и мирян призываем 22 апреля, в день воспоминания уверения апостола Фомы, вновь явить всему миру торжество истины Христовой, совершив молебен и стояние в защиту веры, поруганных святынь, Церкви и ее доброго имени. Такие молебен и стояние призываем совершить при каждом кафедральном соборе епархий Русской Церкви. Во граде же Москве они будут совершены перед Храмом Христа Спасителя, перед иконами и крестом, пострадавшими от злоумышленников и безумцев.

В дни Великого поста мы обращаем ко всем, кто нас слышит, призыв к покаянию и изменению жизни. Именно покаяние открывает двери прощения. Господь и Церковь готовы с радостью принять любого кающегося грешника. Тем, кто скорбит и унывает в связи с произошедшими событиями, напоминаем слова Самого Господа Иисуса: «В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир» (Ин. 16:33).

Уверены, что из нынешних испытаний, как и в ХХ веке, наша Церковь выйдет более сильной. Ни новые трудные времена, ни «немощные дерзости» не разделят и не ослабят нас, ибо мы преодолеем их с молитвой и с упованием на всесильную помощь Божию, зная, что всякое зло и всякая неправда уже побеждены силой Креста и Воскресения Христова.

Как математика ударила по атеизму

«Малое знание уводит от Бога, большое — приводит к Нему», — говорил английский мыслитель XVII века Френсис Бэкон. Со мной произошло именно так — благодаря изучению математики.

А началось все с того, что в десять лет я случайно наткнулся на научно-фантастический роман про межпланетные путешествия, прочел залпом — и увлекся астрономией. Начал читать популярную, а затем и более серьезную литературу, делал простейшие астрономические приборы, наблюдал за звездным небом.

Но астрономия неотделима от математики и физики — и я стал изучать их по книгам, в каких-то областях оставив далеко позади школьную программу. К старшим классам я уже проникся внутренней красотой математики. И когда решил связать свою судьбу с педагогикой, с учительством — колебаний у меня не было. Преподавать буду именно математику!

Так я в 1983 году оказался на математическом факультете МГПИ имени В. И. Ленина. Надо сказать, что преподавание высшей математики там отвечало самым высоким требованиям. Я до сих пор с благодарностью вспоминаю своих преподавателей, которые не просто обучали своему предмету, но раскрывали его внутреннюю гармонию.

Впрочем, ближе к делу. В советское время среди прочих атеистических штампов очень популярна была идея о том, что религия — это торжество абсурда, что она никак не совместима с логическим мышлением, а логическое мышление — это основа основ, в мире есть только то, что описывается логикой. И вот я изучаю математическую логику, изучаю теорию числовых систем. Что же оказывается? Наши обыденные представления о логике поверхностны! Эта привычная нам логика неплохо работает на бытовом уровне, но если копнуть глубже — возникают неразрешимые парадоксы. И более того: оказалось, что с помощью логики невозможно доказать истинность самой логики! Об этом говорит знаменитая теорема Гёделя о неполноте формальных систем. Цепочка логических доказательств может тянуться сколь угодно далеко, но у нее все равно есть начало, все равно есть некие исходные посылки, доказать которые невозможно. Невозможно в принципе!

Это был серьезный удар по моему атеизму. Во всяком случае, по той версии атеизма, которую нам вдалбливали. Логика, оказывается, не абсолютна, у нее, оказывается, есть границы применимости. И более того — «мощность множества истинных утверждений больше мощности множества доказуемых утверждений». А если перевести с математического на человеческий — есть бесконечно много утверждений, доказать которые принципиально невозможно, но которые тем не менее верны!

Так можно ли требовать от верующих доказательств существования Бога и, не получив таковые, утверждать, будто Бога нет? Сейчас мне все это кажется банальностью, но лет в двадцать было настоящим открытием!
И еще был такой расхожий атеистический штамп — каверзный вопрос, звучащий со времен средневековья: «Может ли Бог создать такой камень, который не смог бы поднять?». Этот простейший парадокс призван был доказать, что, говоря о всемогуществе Божием, верующие несут чушь. Но если взглянуть на математическую подоплеку этого парадокса, окажется, что это лишь один из примеров тех парадоксов, которые возникли в конце XIX века в теории множеств, когда вошло в оборот понятие «универсального множества». Попробую объяснить «на пальцах». Множество — это совокупность каких-либо объектов, они, эти объекты, называются элементами множества. Множества бывают конечные, а бывают бесконечные. Есть понятие универсального множества — то есть совокупности любых множеств. И есть понятие дополнения множества — то есть совокупности всего того, что в данное множество не входит. Теперь вопрос: а у универсального множества есть дополнение? Если есть — то какое же оно тогда «универсальное»? Получается, что-то в него не входит? А если нет у него дополнения — то опять-таки оно получается не универсальным. Должно ведь включать в себя всё, в том числе и собственное дополнение!

Да, парадокс есть. Но о чем он свидетельствует? Да о том, что наши обывательские представления о бесконечности нуждаются в коррекции. Я тогда впервые задумался: а в каком же смысле верующие понимают всемогущество Божие? Потом были и книги, и споры, и сейчас мне смешно становится, когда я слышу претензии вроде «если Бог всемогущ, почему Он не может сделать так, чтобы все немедленно стали счастливы?». Как мечтал сталкер Шухарт у Стругацких в «Пикнике на обочине»: «Счастья для всех, даром, и чтобы никто не ушел обиженным». Да потому и не может, отвечаю я, что задавать подобные вопросы — значит неправильно понимать Его всемогущество, пытаться описать бесконечность в категориях конечного, применять инструмент там, где он неприменим. Топором хорошо дрова колоть, но не трепанацию черепа делать.

А тут необходимо сказать, что в математике есть два разных понимания бесконечности. Есть «потенциальная бесконечность» — это когда просто нет какого-то конца, нет границы. Например, нет самого большого числа — потому что к любому числу можно прибавить единицу и получится большее число. Но есть и «актуальная бесконечность» — это когда бесконечный объект понимается как нечто единое, цельное, когда с ним делают то же, что и, например, с числами: то есть бесконечности складывают и вычитают, преобразовывают, сравнивают... Именно «актуальная бесконечность» и порождает всяческие парадоксы. Именно идеей актуальной бесконечности мы — не всегда осознанно! — пользуемся, когда рассуждаем о Боге и о том, что Он всемогущ, вездесущ и всеведущ. Именно тут и возникает «камень, который нельзя поднять». Но эти парадоксы если что и доказывают — так только то, что мир гораздо сложнее, чем те модели, с помощью которых мы его описываем. И что мышление наше далеко от идеала, не всё мы можем постичь.

Это знание мне помогло, когда я размышлял над непостижимостью Бога. Ведь, с точки зрения советского атеиста, непостижимость — это очень обидно, это унизительно! Мы же так были уверены, что человек — это венец мироздания, что «в мире много сил великих, // но сильнее человека // нет в природе ничего». И тут оказывается, что есть вещи, которые мы не только сейчас, при нынешнем уровне науки познать не сможем, но и при любом уровне не сможем никогда! Оказывается, что наше мышление не универсально, что не охватить им всего сущего, а то, что мы называем «научной картиной мира» — это всего лишь модель. И все познание наше — это замена одних моделей другими, более совершенными, но все равно только приблизительно описывающими реальность.

Теперь оказалось, что эта наша ограниченность — вовсе не злобная выдумка церковников с их любимой присказкой «неисповедимы пути Господни», а объективный факт, подтверждаемый самой что ни на есть объективной наукой — математикой.

А еще оказалось, что математика может помочь лучше уяснить некоторые богословские утверждения, найти для них какие-то зримые аналогии. К примеру, ересь ариан, утверждавших, что Христос — это не Бог по Своей сути, а лишь первое, наиболее совершенное творение Божие. Тут аналогия — луч. То есть часть прямой: есть начало, нет конца. «Полубесконечность» такая. А православный ответ: не луч, а прямая. Нет начала. Настоящая бесконечность. Или — что такое «теозис» («обожение»)? Как человек, существо конечное, может уподобиться бесконечному Богу? Тут на помощь приходит понятие потенциальной бесконечности — то есть, соединяясь с Богом, человек преодолевает свою ограниченность, возрастает, ему открываются новые горизонты, и конца этому процессу нет. Однако нет и тождества с Богом — подобно тому, как принципиально невозможно взаимнооднозначное соответствие* между множеством натуральных чисел (то есть 1, 2, 3...) и множеством действительных чисел (то есть вообще всех чисел, известных человеку со школьным образованием — включая всяческие квадратные корни, число и так далее).

Математика не заставила меня уверовать в Бога, она всего лишь сняла те умственные барьеры, которые дало атеистическое воспитание, она расчистила дорогу к вере. Уверовал я позднее, пройдя через сомнения и шатания. Но это уже совсем другая история.

*Представьте себе множество кресел в кинотеатре — и множество зрителей. Если каждому зрителю найдется кресло и при этом все места будут заняты, тогда между этими двумя множествами есть «взаимнооднозначное соответствие». — Ред.

О церковных доходах говорят разное. То вспоминают бедные сельские приходы, где нет средств перекрыть крышу. То начинают обсуждать горячие факты о дорогих патриарших резиденциях, роскошных автомобилях и богатых земельных владениях. Так сколько же у Церкви денег и откуда они берутся?
Об этом мы беседуем с главным бухгалтером Московской Патриархии Натальей ДЕРЮЖКИНОЙ.

Наталья Александровна ДЕРЮЖКИНА окончила Московский финансовый институт. С 1980 года работала на заводе Русской православной церкви в Софрино. С 1983 года – главный бухглатер Московской Патриархии.


Зарплата Патриарха
– Наталья Александровна, существует расхожее мнение, что Церковь очень богатая организация…
– Это миф. Для начала нужно четко определить, что вы имеете в виду, говоря о церковных деньгах. У многих сегодня прочно укоренилось представление: “мы говорим Московская Патриархия – подразумеваем Церковь, и наоборот”. Но это не так. Патриархия – канцелярия Патриарха, орган решающий основные административные вопросы, но вовсе не сосредоточивший в себе основную экономическую власть.
По церковному Уставу каждый приход является юридическим лицом и финансово самостоятелен. Приходы существуют, в основном, на пожертвования от треб, и в гораздо меньшей на средства от доходов церковных лавок. Общее собрание прихода утверждает смету в части расхода – основной финансовый документ, по которому живет община. В ней предусмотрена статья “отчисления на общецерковные нужды и целевые программы”, обычно – это не более десяти процентов. Именно эти средства направляют в епархию, а оттуда в Патриархию.
На всех уровнях существует своя финансовая отчетность, бухгалтерия и тому подобное. Вот и все движение денег. Также Патриархия получает прибыль от предприятия в Софрино и сравнительно небольшого гостиничного комплекса “Даниловский”.
Остальное – пожертвования, которые сегодня есть, а завтра их нет. В храмах будут служить Литургию, даже если туда никто не придет, а требы будут совершать, даже если за них ничего не станут платить. Устанавливать за них плату – запрещено.
В нашей бухгалтерии работает шесть человек. Конечно, нам бы хотелось увеличить штат на несколько сотрудников, но и сейчас мы справляемся с управлением общецерковными финансами. Это при том, что нам еще нужно напрямую работать со всеми московскими храмами – в Москве ведь нет своей епархии, а значит и епархиального бухгалтера.

– А что такое общецерковные финансы?
– Кроме доходной части бюджета, Московской Патриархии, о которой я уже сказала, есть смета расходов, которая утверждается Священноначалием и включает в себя расходы на содержание самой Московской Патриархии, Синода, Московских и Санкт-Петербургских духовных Академий и Семинарий, различных синодальных подразделений. Из этих денег идет помощь в восстановлении некоторых монастырей и храмов, порою мы оказываем помощь отдельным лицам.
На содержание Патриархии идет примерно пятнадцать процентов от общих расходов, что, поверьте, не так много, особенно если учесть, что доходная часть бюджета сопоставима с оборотом средств средней столичной фирмы. Основная затратная часть приходится на содержание духовных школ, это примерно шестьдесят миллионов рублей в год. В одной только Москве у нас учится девятьсот студентов, и все они находятся на полном содержании: общежитие, четырехразовое питание, одежда, учебные пособия, интернет и прочее.
Конечно, ситуация с финансами сейчас отнюдь не так плоха, как в начале 90-х, когда на волне общего кризиса мы финансировали духовные школы даже не помесячно, а понедельно, с трудом находили деньги и еле-еле избежали задержки с выплатами зарплаты. Но и сейчас мы живем скромно и не шикуем. Например, мой должностной оклад как главного бухгалтера с 1 января 2006 года составляет примерно 18 тысяч рублей.
Кроме светских людей, работающих в Патриархии, здесь несут послушание монашествующие, которые получают совсем немного.
У нас есть свой гараж. Несколько различных машин, два микроавтобуса. Патриарха возит БМВ, которую нам подарила немецкая фирма более шести лет назад, и ЗИЛ, которому больше двадцати лет. Машины две, потому что одна из них дежурная – на случай поломки первой.
Владыку Арсения, викария Святейшего Патриарха, возит “Волга”.

– А Патриарх получает зарплату?
– В Патриархии Святейший зарплату не получает. На наш счет приходит пенсия Патриарха, которую мы ему выдаем.

– Вы следите за тем, что о церковных деньгах пишут в газетах?
– Иногда на глаза попадаются газеты со статьями на похожие темы. Но специально я ничего не читаю и не отслеживаю эту тему. Сегодня о Церкви, зачастую, пишут люди, которые не только совершенно не разбираются в вопросе, но и не обладают элементарными знаниями. Что можно сказать о корреспонденте на радио, который, говоря о визите Патриарха в Латвию, называет его митрополитом Московским и всея Руси?
Патриархия – достаточно открытая организация. Вот у меня на столе стоит телефон, журналист может легко узнать его, позвонить и задать вопрос. Некоторые так и делают: звонят, спрашивают. Мы даем разъяснение, комментарии, рассказываем об особенностях нашей внутренней “кухни”: можно, конечно, не прислушиваться к этому, но как люди умудряются написать столько о Церкви, вообще ни с кем не поговорив на интересующие их темы?!
Порой бывает просто противно, особенно когда начинают рассуждать о существовании каких-то церковных группировок, комментировать события, которые еще не напустили, да и вряд ли наступят…

– Откуда же взялся миф про церковное богатство?
– Думаю, из истории дореволюционной России, когда Церковь была частью государственного аппарата и действительно являлась одним из крупнейших собственников, а может из советских учебников истории, которые любили писать о несметных церковных богатствах.
Может люди видят, как быстро восстанавливаются храмы и в каком благолепии их содержат. Не знаю. Сегодня Церкви не принадлежит даже земля под храмами, она лишь взята в пользование у государства. Священники не имеют фиксированной зарплаты, и их доход зависит от финансового положения прихода. Если в городах священник, как правило, получает какое-то содержание, то в сельской местности положение очень сложное и большинство батюшек живут там натуральным хозяйством.
К слову сказать, я считаю, что священник не обязательно должен быть бедным, ведь у него есть семья, которую надо содержать, о которой надо заботиться. Нет ничего зазорного в том, что батюшка копит деньги и приобретает автомобиль. Главное, чтобы это не стало единственной целью его жизни.
Вообще, любопытство откуда у других людей деньги – дурной тон. Мой отец был простым рабочим и еще в советское время собрал большую библиотеку. Где простой советский человек взял такие средства? А он просто не пил – никогда, и тратил свою скудную зарплату на журналы и книги для нас с сестрой.

– Насколько прозрачны церковные финансы?
– Мы никогда не использовали “черных” и “серых” схем. Это принципиальное решение Священоначалия. У нас отнюдь не самые высокие зарплаты в Москве, но мы стараемся по возможности компенсировать людям инфляцию.
Все наши отчеты есть в налоговых органах. Мы не видим необходимости делать их достоянием широкой общественности, но сегодня при наличии Интернета и определенных навыков найти их все равно можно.

– Кто все-таки руководит экономической стратегией Церкви, направляет ее развитие, распределяет траты и планирует их на перспективу?
– Никто. Одного такого человека не существует. Высшим органом управления Церкви является Священный Синод, на основании его решений и проектов Патриархия планирует финансирование. Текущее руководство финансами осуществляет непосредственно Патриарх.


Святейший никогда не повышает голос
– Увидев жизнь Патриархии изнутри, Вы не разочаровались?
– Нет. Скажу честно, что за все эти годы у меня были самые разные искушения, порой хотелось все бросить, да и конфликты на работе случались, но на мое отношение к Церкви ничто не повлияло. Церковь – это не я и не аппарат Патриархии. Церковь – это все православные от простых прихожан, до Патриарха. Миллионы людей. И я всегда понимала, что нужно отделять ошибки и проступки конкретного человека от общецерковных дел. Люди всегда люди, а Церковь – это гораздо больше.

– Ваш начальник – Патриарх. Наверное, в работе не всегда все гладко. Случалось ли Вам разозлиться на своего руководителя?
– Я никогда не злилась. За время моей работы здесь, а это более двадцати шести лет, Святейший стал для меня очень близким человеком.
В первые дни, когда я только начала здесь работать, а он был еще Управляющим делами Московской Патриархии, у меня был какой-то трепет. Еще бы! Первый раз входить к такому человеку, всегда немного боязно и волнительно. Но это очень быстро прошло, во многом, потому, что Патриарх очень простой в общении человек. Это замечают все. Уже через пять минут после начала аудиенции люди забывают разницу в положении и становятся раскованными. Это удивительная черта характера руководителя и просто человека, которая, к сожалению, встречается сейчас все реже и реже.
Конечно, на работе всякое бывает. Любой человек может начать ругаться, возмущаться, хотя я ни разу не слышала, чтобы Патриарх повышал на кого-то голос. Если вдруг и сделает замечание, то через пять минут сам же человека и успокаивает: “Ну что Вы, говорит, – ничего страшного, не расстраивайтесь, пожалуйста”.
И самое главное – Святейший умеет слушать своих подчиненных, по-моему, это очень важное качество, которого не достает большинству руководителей. Даже если он не согласен, все равно всегда позволит человеку изложить свою мысль, а уже потом высказывает замечание. Причем по замечаниям этим становится видно, что Патриарх действительно слушал, а не просто делал вид.
– Вы начинали работать еще при Патриархе Пимене, который руководил Церковью в довольно тяжелые для нее годы… Как по-вашему, сейчас Патриарху легче?
– Мне кажется, что каждому Патриарху достается свой особенный, личный крест. И спорить, чей был тяжелее, бесполезно, да и неправильно как-то. Действительно, тогда было другое время, приходилось считаться с властью, мечтавшей о полном уничтожении Церкви, но Патриарх Пимен никогда не поступался своими принципами, хотя это было не просто, ведь он жил, ощущая постоянное давление власти…
Но и сейчас быть Патриархом очень непросто. Восстановление церковной жизни требует очень много сил и внимания. Святейший – человек невероятной работоспособности. В его возрасте засиживаться до поздней ночи с бесконечными документами смог бы далеко не каждый. А он не только здесь работает, ему еще и в машину несколько кейсов с документами дают – это уже для резиденции, на вечер, так сказать…


Открытые двери Патриархии
– Расскажите, как Вы попали на работу в Патриархию?
– Это случилось в начале 80-х. Наша семья всегда была верующей, так что в каком-то смысле вся моя жизнь была связана с Церковью. Я закончила Московский финансовый институт, работала в секретном “ящике” (научно-исследовательском институте – прим.ред.) и моя карьера складывалась довольно успешно. Это был конец 70-х годов и отношение государства и Церкви оставляли желать лучшего, но, несмотря на возможные неприятности, я все равно хотела попасть на работу именно в церковные структуры. Я как-то даже не задумывалась о том, что может последовать за этим, хотя некоторые мои близкие очень переживали за меня.
Напротив, я сама ощущала дискомфорт как раз в светских организациях, а здесь… здесь были люди одной веры и одного духа. Поэтому, когда в 80-ом году меня благословили на это служение, я с радостью пришла работать в Патриархию.
По правде сказать, когда я увидела жизнь Церкви того времени изнутри, меня действительно многое поразило. К примеру, на заводе “Софрино” постоянно находился налоговый инспектор, совсем также, как на закрытых предприятиях – военпреды. Для этих целей в инспекции была особая штатная должность.
Нигде в СССР, ни к одной организации не было такого внимания, как к Софринскому заводу и Патриархии. Инспектор отслеживал каждую копейку. Налог на прибыль составлял восемьдесят один процент!
Придя на работу в Патриархию я обнаружила, что ряд сотрудников не имеют право на государственную пенсию. То есть, поступая сюда на работу, эти люди понимали, что в старости никакой собес о них не позаботится.
Были сотрудники, в том числе священнослужители, получавшие зарплату по так называемой “девятнадцатой статье”, то есть фактически два раза в месяц получали деньги на руки, а третий отдавали государству.
Даже материальная помощь облагалась налогом, хотя это и было запрещено всеми советскими законами. Но стоило только мне как главному бухгалтеру перестать взимать с нее налог, к нам тут же явилась проверка. И несмотря на то, что по закону права была я, мне с большим трудом удалось настоять на своем.

– Сегодня, наверное, многое изменилось?
– Конечно. Сегодня у нас нормальные рабочие отношения с государством. Наши сотрудники уравнены в правах с другими гражданами страны. Сегодня мы имеем возможность вести с государством диалог, раньше это был монолог власти.
Безусловно бывают и проблемы, но теперь они не носят политического характера. Большинство случаев, с которыми приходится сталкиваться, типичны для любого главного бухгалтера – непостоянная законодательная база, изменение форм отчетности, и сама отчетность, которая, порой, бывает просто бессмысленной по отношению к религиозным организациям.
А так мы приходим на работу и трудимся как и в других московских организациях… Правда, здесь есть свои выходные связанные с церковным календарем. К примеру, на двунадесятые праздники мы не работаем.

– А работы много?
– По разному. Бывает, что занят целый день, вечер и выходные. Но это как во всех организациях – в период сдачи финансовой отчетности. В другие дни хватает времени и на какие-то посторонние дела. У нас тут приходится заниматься не только финансами, но и юридическими и другими смежными вопросами. Бывает, мы все вместе помогаем нашему младшему персоналу, к примеру, когда проходят большие уборки.
Кроме того, иногда вместе проводим какие-то акции: устраиваем елки на Рождество, рассылаем на Пасху куличи по тюрьмам. Тогда все сотрудники специально собираются для этого в выходные и вместе прямо здесь упаковывают эти подарки..
Когда в Таиланде было цунами, мы организовали сбор средств для пострадавших. Удалось собрать порядка двенадцати миллионов рублей, все эти деньги мы переслали в Таиланд.

– Легко ли попасть сюда на работу?
– Думаю, да. Если нам необходим какой-то сотрудник, то мы с радостью его примем. Условий не много: он должен быть профессионалом, ну и, конечно, для работы в Патриархии нужны верующие люди. Плюс надо пройти двухмесячный испытательный срок.
Правда, текучка кадров здесь небольшая. Большинство людей, пришедших в Патриархию, остаются в ней на всю жизнь. Никому не хочется расставаться с Церковью. Даже в советские годы, несмотря на прессинг власти, большинство не бросали своей работы. К примеру, ныне покойная заведующая общим отделом Лидия Константиновна Колчицкая проработала здесь пятьдесят лет. Пол века. И сейчас у нас работают водители со стажем более сорока лет.

– Здесь нет строгой охраны и железных дверей. Не боитесь, что сюда просто проникнут посторонние?
– Не боюсь, хотя люди сюда действительно приходят самые разные. Но мы открытая организация и всегда рады помочь человеку.
К нам зачем только не приходят: просят помощи, просят денег на проезд, на лечение и даже на ремонт. Ищут работу, просят проконсультировать, как написать завещание… Мы иногда помогаем, а иногда даже и не знаем, как реагировать.
Недавно пришла совершенно незнакомая дама и говорит: “Наталья Александровна, Вы главный бухгалтер?”. Да, говорю. А она: “Вот. Возьмите мои драгоценности на сохранение”. “Да я и права-то такого не имею, хранить здесь чьи-то ценности!” – возражаю я. “Нет, – говорит она. – Я еду на дачу, а Вы пока подержите мои вещи у себя!”
Бывает, приходят просто сумасшедшие или неадекватные люди, а бывает, те, у кого действительно произошло какое-то горе. Поэтому, у нас на входе помимо милиции обязательно дежурит священник из числа московского духовенства. Милиция никого не выгоняет, в крайнем случае, если надо – направляют к священнику, чтобы он побеседовал с посетителем.
Если человеку действительно нужна серьезная помощь – мы никогда не станем его выгонять. Патриархия это не та организация, где вас не станут слушать и не попытаются помочь, если это окажется в наших силах. Правда, если помогут, то сделают это тихо, не крича на весь свет.

Уважает ли Бог свободу человека?

Можно ли попасть в рай в обход Церкви, оставаясь просто высоконравственным человеком? Чем “плохой” христианин лучше “хорошего” язычника? Молится ли Церковь за некрещеных? По каким критериям Бог будет судить людей и возможно ли покаяние за гранью смерти?

На эти и другие темы по просьбе редакции согласился побеседовать выпускник факультета журналистики и философского факультета МГУ, старший преподаватель миссионерского факультета Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, заведующий информационно-издательским сектором Отдела по делам молодежи Русской Православной Церкви, председатель комиссии по духовно-нравственному просвещению и миссионерской работе Всероссийского Православного молодежного движения диакон Михаил ПЕРШИН.


Кого спасает Бог

– Почему Церковь утверждает, что в раю окажутся только “свои”, а все остальные поголовно попадут в ад?
– Слова “Церковь утверждает” справедливы только в случае Соборов, имеющих статус Вселенских. Однако ни один из них не утверждал, что все люди, не принадлежащие к Церкви, автоматически попадают в ад. Вот противоположную точку зрения – идею спасения абсолютно всех, включая дьявола – участники V Вселенского Собора действительно анафематствовали, хотя эта идея вдохновляла Оригена, Григория Нисского и некоторых других мыслителей христианского Востока. Но Бог не упраздняет свободу Своего творения, даже если она обращена против Него. Любовь нельзя навязать, и Бог не делает этого ни во времени, ни в вечности.
Другой крайностью была позиция блаженного Августина. Он считал, что в ад пойдут даже младенцы, умершие некрещеными, не говоря уже о язычниках. Но все же Таинства – не турникет, а Бог – не контролер, пропускающий в Царствие по билетам, которые Сам же и раздает…
Вне Бога нет спасения, но каковы границы Его участия в судьбах людей? Совпадают ли они с пространственно-временными границами Церкви? Или следы Его Промысла можно различить и в древних цивилизациях, и в жизни современных нехристиан? На православном Востоке на последний вопрос отвечали скорее положительно, на Западе – чаще отрицательно.
Так что, во-первых, надо различать догматическое учение Церкви и частные богословские теории, которые вовсе не обязательно совпадают с Ее учением, даже если их придерживались какие-либо святые. А во-вторых, согласно учению Церкви, нет предопределенности как в том, что все нецерковные люди обречены погибели, так и в том, что все люди смогут войти в Небесное Царствие.

– Но тогда получается, что Церковь либо лицемерит, либо не замечает явного логического противоречия: с одной стороны, спасение возможно только через Христа, а с другой, нигде не сказано, что все, кто не верит в Него или не признает Церковь, попадут в ад. Наверное, сказав “А”, надо говорить “Б”...
– Одно другому здесь не противоречит. Христос говорит: “От всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут” (Лк. 12, 48). Поэтому, хотя грядущий Суд и будет совершаться по единому “кодексу”, строже всего спросится с христиан, потому что им было дано и открыто все. Затем, уже по закону Ветхого Завета, будут судимы иудеи, которые не дошли до христианства, родились до Христа. Наконец, третья категория – это язычники, которые вообще ничего не знали о Боге Библии. У них не было прямого и явного Откровения, и судимы они будут по закону совести, которая и была для них мерилом плохого и хорошего.
Поэтому надежда есть у всех, в том числе и у тех язычников, к которым Господь не обращался ни напрямую, ни через миссионерскую проповедь. Творец хочет спасения всем, всех призывает к вечной радости. Однако человек может сам себя изуродовать и исказить. И проще всего искалечить себя, не зная о Боге, в язычестве (причем калекой можно стать и физически, как жрецы Кибелы, которые оскопляли себя). Но с тем же успехом это можно сделать и в христианстве, если не исполнять волю Божию.
Мы знаем, что тот, кто “соблюдет слово Христово, не увидит смерти вовек” (Ин. 8, 51). А вот что ожидает людей, которые прожили жизнь вне Христа, нам до конца не известно. Да, вне Церкви спасения нет, этот путь ведет к гибели, к вечной смерти, но каким путем прошла та или иная душа, знает только Господь. Кроме того, есть загадочные слова апостола Петра, о том, что Христос, сойдя после Креста в пределы смерти, проповедал “находящимся в темнице духам” (1 Пет. 3, 19). Речь здесь идет о тех, кто погиб в водах потопа во времена Ноя, то есть о непокорных, нераскаявшихся язычниках.

– Мне кажется, Вы только подтвердили противоречие: спасения вне Церкви, вне Христа – нет, и спасутся ли нецерковные люди, никто не знает.
– Понимаете, очень важно различать самого человека и его поступки. По мысли аввы Дорофея (VII век), “иное сказать: он разгневался, и иное сказать: он гневлив”. Во втором случае мы осуждаем “самое расположение души его, произносим приговор о всей его жизни, говоря, что он таков-то, и осуждаем его, как такого – а это тяжкий грех”* Но если перед нами неверные, ложные поступки – об этом можно и нужно выносить суждение. Например, мы можем сказать: “эти действия отлучают человека от Бога”. А вот о том, какая именно участь его ожидает, до конца знать невозможно, потому что он в любой момент может изменить отношение к своим поступкам, раскаяться в них, исправить. Наконец, мы сами можем коренным образом ошибаться в интерпретации их смысла. С другой стороны, хотя опыт Церкви убеждает в том, что путь христианской жизни ведет к спасению, к полноте общения с Богом, из этого вовсе не следует, что все, кто называет себя христианами, автоматически спасутся. По слову Спасителя: «Не всякий, говорящий Мне: “Господи! Господи!”, войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного» (Мф. 7, 21).

– В редакцию часто приходят письма, в которых рассказывается о зле, грехах, несправедливостях церковных людей и даже духовенства. Это с одной стороны. А с другой – есть много людей, далеких от Церкви, которые ведут честную, высоконравственную жизнь. Почему же первые лучше вторых?
– Я думаю, этот стереотип – что Церковь так считает – сформировался в конце XIX века и был подхвачен большевистским агитпропом. На самом деле это неверно, и “плохие” христиане ничем не лучше “хороших” язычников. Участь любого человека в вечности зависит не только от веры, но и от того, что он делал или готов был сделать для своего ближнего и ради чего он это делал.
Многие апологеты и богословы приводили христианам в пример добродетели язычников. Например, в IV веке Григорий Богослов в наставлении о “смиренномудрии, целомудрии и воздержании” говорит о том, что при всем кошмаре язычества и в нем встречались оазисы чистоты и силы духа, приводит конкретные примеры, а затем прямо говорит: “посему … заимствуй у них, что хорошо, и отбрасывай, что не сделает тебя лучшим”.
Когда язычники, сами того не зная, поступают по заповедям, они, по слову апостола Павла, “показывают, что дело закона у них написано в сердцах. Об этом свидетельствует совесть их и мысли их, то обвиняющие, то оправдывающие одна другую” (Рим. 2, 13-15).
Действительно, очень часто мы встречаем доброту и человечность в людях, далеких от Церкви, в том числе и в язычниках, и в атеистах. И тем христианам, которым таких качеств не хватает, не грех у них поучиться. Но тут важно всегда задавать вопрос: а эти добрые, высоконравственные люди стали такими благодаря язычеству или вопреки ему?
Например, в Месопотамии была распространена священная проституция: раз в год все женщины должны были отдаваться в храмах первому встречному, а полученные деньги класть в копилку на храмовые нужды. В такой ситуации язычник, если он следует закону совести, должен взбунтоваться против собственной религии. Кстати, именно таким бунтом и было рождение греческой философии, у истоков которой стояли Анаксагор, Гераклит, Фалес… Этих людей можно назвать “христианами до Христа”. А современники преследовали греческих философов за атеизм, за то, что они не почитали языческих богов и пытались найти Единое Первоначало мироздания. В этом смысле они с помощью разума приблизились к той истине, которая была открыта в Ветхом Завете еврейскому народу. Не случайно в галереях Благовещенского собора московского Кремля изображены Гомер, Анаксагор, Вергилий и иные мыслители древней Греции и Рима.


В Вечность – с гримасой отчаяния?

– Вы сказали, что “плохой” христианин ничем не лучше “хорошего” язычника и Бог строже всего спросит именно с христиан. Так может, лучше оставаться некрещеным, никогда не открывать Библию, но при этом стараться быть высоконравственным человеком?
– Этим вопросом задавался еще апостол Павел. Отметив, что Бог будет судить не по внешней принадлежности к иудейству или язычеству, а по расположению сердца, он отсекает возможное возражение: “Итак, какое преимущество быть Иудеем?.. Великое преимущество во всех отношениях, а наипаче в том, что им вверено слово Божие” (Рим. 3, 1-2)”.
Напротив, язычество наводит на ложные цели, извращает все нормы поведения, заселяя душу развратными и мстительными “богами”. И тут уж выбирай себе, дружок, один какой-нибудь кружок. Слово Божие, заповеди даже в эпоху Ветхого Завета открывали совершенно иные горизонты. Но глубина общения с Богом в Новом Завете безмерно превосходит дары Ветхого Завета, хотя и они были велики – вспомним, как сияло лицо Моисея, когда он спустился с Синая, на него было трудно смотреть. А христианам Бог вверил уже не Свои скрижали, а Себя Самого. Поэтому в Христовой Церкви дается бесконечно больше: Бог соединяет Своих верных с Собой. Это происходит уже сейчас, здесь, в нашей жизни. Вне Церкви нет Христа, а вне Христа нет Его пасхальных даров. Стоит ли, зная об этом, обворовывать себя?
Даже плохой христианин стоит на верном пути. Он знает правду, а потому не будет соотносить свою жизнь с идолами, стихиями, фатумом, барабашками или пустотой. У него есть возможность общаться с Богом, а не с призраками. Стать христианином означает перестать быть батарейкой для очередной матрицы.
Для христианского уха в словосочетании раб Божий ударение ставится на втором слове. Если я – Божий, значит, ничей больше. Если я – свой Тому, в Чьей власти все судьбы мироздания, значит, никакой узурпатор не властен над моим сердцем. Стать рабом Божиим означает обрести невероятную свободу.
Кроме того, считать себя плохим христианином само по себе не так уж плохо. Это, скорее, добродетель. Чем внимательнее вглядывается человек в свою душу, чем ярче свет истины, озаряющий ее закоулки, тем меньше у него поводов превозноситься своей верой. И тем больше благодарность Тому, Кто не погнушался тебя и такого помиловать.
Так что шарахаться от Писания и от Того, о Ком оно, в надежде, что меньше спросится, тем более странно, что сама эта уловка как раз и означает, что никуда нам не деться от “мыслей, то обвиняющих, то оправдывающих одна другую”. И именно с этими мыслями мы и придем на суд. Боюсь, это позиция страуса. Едва ли тому, кто слышал о Христе и сознательно отгородился от Него, там будет легче, чем тому, кто все же взял и пошел Ему навстречу, пусть даже падая и ошибаясь.

– Если Церковь говорит, что не все нецерковные люди погибнут, почему она не молится за некрещеных?
– Неправда, молится. Если Вы вслушаетесь в молитвенные прошения, возносимые в храме за богослужением, то услышите фразу: “и о всех и за вся”. Более того, поминается и “неплодящая языческая церковь”, есть прошение об оглашенных – людях, которые только готовятся принять Крещение, и молитва о том, чтобы свет Христов коснулся сердец всех ныне живущих людей. Но действительно, сугубо церковная молитва, совершаемая в алтаре во время главного христианского богослужения – Литургии – это молитва только о тех, кто осознанно пришел к Христу и соединился с Ним в Таинстве Крещения. И я думаю, в этом есть глубокий смысл. Если человек сам не захотел спасения, сам не захотел прийти ко Христу, Церковь не может насильно навязывать ему теснейшее общение с Богом, Которого он не любит. Бог спасает человека только с его разрешения. Бог уважает свободу, которой Сам же и наделил человека. Как же ее может не уважать Церковь?!
Но все это касается церковной молитвы. Еще раз повторюсь: Церковь не знает до конца пути некрещеных людей, не знает, почему они оказались вне Церкви и не крестились. Поэтому никто не мешает с особым усилием молиться о них дома, подавать за них милостыню и просить Бога, чтобы Он увидел это и помог душе, ушедшей в вечность.

– За самоубийц не молятся по той же причине, что и за некрещеных?
– Самоубийство страшно тем, что человек входит в вечность с гримасой отчаяния. Он отрекается от дара жизни. Как и в случае с некрещеными, запрещение церковной молитвы за самоубийц – это жест уважения к этим людям, потому что невольник – не богомольник, никого нельзя насильно затащить в рай. Церковная молитва предполагает сошествие благодати на души тех, за кого молятся. Но если человек сам себя отлучил от Бога, если сделал свой выбор против Бога, зачем вовлекать его против воли в то, от чего он сам отказался?
Однако в Церкви нет ничего формального, и не всякое самоубийство служит однозначным указателем на невозможность церковной молитвы. Есть, как минимум, два с половиной случая, когда самоубийство не отлучает от Церкви. Во-первых, это невменяемость. Действия психически ненормального человека не свободны, поэтому он за них не вполне отвечает.
Второй и очень сложный случай – это ситуация, когда девушке угрожает насилие, растление, и она совершает самоубийство не потому, что боится пыток и боли, а потому что хочет предстать перед Христом в чистоте. Это редчайшие ситуации, но такие люди не просто поминаются Церковью, некоторые из них прославлены в лике святых. У святителя Иоанна Златоуста есть упоминание о матери и двух дочерях, которых римские воины-язычники вели на суд как христианок и, остановившись у реки, хотели изнасиловать, но христианки утопились, оставив на берегу свою обувь, чтобы солдаты смогли оправдаться перед начальством, доказав, что пленницы не убежали и не откупились. Иоанн Златоуст прославляет их как святых мучениц.
И третий, совсем уже спорный случай (поэтому я и сказал о двух с половиной случаях) прописан в воинских уставах Российской империи: когда офицер, знающий военные тайны, которые могут оказаться решающими для исхода сражения, оказывается в плену и понимает, что его будут пытать, и он может, не вынеся пыток, выдать секретные сведения, что приведет к гибели множества солдат. Если такой офицер кончал с собой, чтобы ценой своей жизни сберечь жизни тысячам других людей, то допускалось его отпевание.
Наконец, есть еще одна оговорка. Если за наложившего на себя руки готовы молиться близкие ему люди, то по особому благословению духовника такая молитва допускается. Значит, то добро, которое погибший нес людям, оставило в них настолько глубокий след, что они готовы в ответ нести личный молитвенный труд, просить Бога, чтобы Он, если это только возможно, изгладил роковую ошибку самоубийцы. Такая молитва не является общецерковной – имя усопшего по-прежнему нельзя вносить в записки, подаваемые в храме. Это домашняя молитва. И здесь есть особые правила, о которых необходимо посоветоваться с батюшкой. Однако никто не препятствует в память о душе, сознательно вычеркнувшей себя из “книги жизни”, просто помогать – деньгами, вещами, участием – тем, кто нуждается, и надеяться на Божие милосердие.


Страшный Суд – несправедливый?

– В советские времена были распространены карикатуры, где бородатый дядька на небе одних отправлял в ад, где их жарили черти на огромных сковородках, других – в рай, отдыхать на облачках. Что же такое ад и рай на самом деле?
– Советская пропаганда действовала очень примитивно: она брала фольклорные представления, выдавала их за Православие, а потом громила все это, показывая глупость, бессмысленность и абсурдность “религиозной веры”.
А вот, например, протоиерей Александр Мень объяснял, что ад – это отсутствие у души того органа, которым можно было бы общаться с Богом. Она в себе его не образовала, не вырастила. Душа понимает это, и, возможно, даже хочет общаться с Богом, но ей нечем. И ей от этого очень больно.
Или другой образ. Представляете, Вам шесть лет, Вы проснулись утром, светит солнышко, рядом – мама. И вдруг Вы ни с того ни с сего ей нахамили, сказали какую-то гадость. Конечно, ее любовь к Вам от этого меньше не стала – она Вас любит по-прежнему. Но пока к ней не подойдешь, не попросишь прощения, на душе кошки скребут. Это состояние – преддверие ада. И если не повиниться и не примириться, в нем можно остаться надолго, и это отложится где-то на дне души. В этом смысле ад и рай – не столько вопрос о каком-то месте в пространстве, сколько о состоянии души. Нам, в общем-то, все равно, где мы окажемся после смерти, поскольку Бог хранит нас везде. Вопрос в том, сможем ли мы откликнуться на Его любовь и любовь наших близких.

– А как в действительности будет происходить Суд?
– В Новом Завете есть описание Страшного Суда. Для многих оно может показаться неожиданным. Оказывается, Суд ожидает не всех. По словам Иоанна Богослова, те, кто имеет совершенную любовь, на Суд не приходят. Понимаете, Бог призывает людей научиться любить так, чтобы при встрече с Ним в человеке не нашлось бы ничего, достойного суда.
В Евангелии от Матфея Христос Сам рассказывает, что в Судный день, когда воскреснут абсолютно все умершие и перед Ним соберутся, все народы будут разделены на две части – справа и слева от Спасителя. А дальше следуют очень интересные слова, обращенные к тем, кто справа: “Приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира: ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне… Так как Вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне” (Мф. 25, 34-36, 40).
Тут есть несколько важных моментов. Во-первых, Христос называет людей братьями. Оказывается, после Боговоплощения люди стали Богу родными в прямом смысле этого слова: Сын Божий, став Сыном Человеческим, воспринял в том числе и родственные узы потомков Адама и Евы. Во-вторых, наши поступки по отношению к другим людям Господь переадресует Себе. И в этом смысле таинство нашего спасения – в нашем ближнем. В-третьих, Царство Небесное было изначально уготовано человеку. Мир еще не был сотворен, а в замысле Божьем рай уже предназначался человеку.
А дальше рассказывается о том, как будет происходить суд над теми, кто слева. Христос повторяет те же слова, что Он только что говорил праведникам, только с частичкой “не”: “не накормили”, “не одели”, “не пришли”. И подводит итог: “Так как вы не сделали это одному из братьев моих меньших, то не сделали Мне” (Мф. 25, 45).
Приговор следует поразительный: “Идите в огонь вечный, уготованный сатане и ангелам его” (Мф. 25, 41). Оказывается, огонь вечный, ад – предназначен не для человека. Он – для дьявола. Но человек может так над собой “поработать”, что сам сделает себя подобным бесам и окажется там, где ему, казалось бы, совсем не место. Понимаете, эти слова Христа – печальная констатация того, что человек сам с собой сделал. Нет воли Божьей на гибель человека. Бог смерти не сотворил. Но человек может что-то такое с собой сделать, после чего для него общение с Богом становится мучительным и невозможным.

– Что Вы подразумеваете, говоря “поработать над собой”?
– Это, в данном случае, означает вытравить из себя любовь. Для того, чтобы понять, что это такое, попробуем ее измерить. Возможно ли это? Я думаю, да. Любовь измеряется жертвой. Что именно любящий готов отдать любимому? Сникерс? Букет цветов? Стиральную машину? Ключи от квартиры? Или себя, свою жизнь? Бог христиан жертвует Собой, идет на крест, чтобы спасти людей, – вот мера любви, которая прилагается к человеку, и на Страшном Суде Господь спрашивает: была ли у тебя любовь хотя бы в размере стакана воды или куска хлеба? Хватило ли твоей любви, чтобы встать и пойти к больному соседу или в детский дом заглянуть?
Причем очень важно понимать, что этот Суд… несправедливый. Это Суд любви. Напомню, в Греции был замечательный символ справедливости – это Фемида с завязанными глазами, которой все равно, кто перед ней: она взвешивает лишь дела и поступки. Но по справедливости нам на Суде Божием, наверное, было бы нечем оправдаться.
Господь же смотрит не столько на поступки и дела, сколько на расположение сердца. И если Он видит в сердце сокрушение и покаяние, искренний плач о своем грехе и реальное желание спастись и быть с Богом, несмотря на все свои падения и немощи, то Он выходит навстречу. Поэтому даже человек, который всю жизнь делал одни только гадости и совершал страшные преступления, имеет надежду на спасение. Ведь первым в рай вошел не богослов, а разбойник, покаявшийся на кресте.
Кстати, есть замечательная монашеская традиция – начинать каждый день с воспоминания об этом благоразумном разбойнике. Церковь напоминает: пока есть время, есть надежда и возможность покаяния, даже ошибившись, можно исправиться, переосмыслить эту ситуацию, разделить себя и свой грех, растождествить себя со своими поступками.

– А что происходит с душой до всеобщего воскресения?
– Дело в том, что Суд не один, на самом деле их два. В Церкви есть учение о частном суде и Страшном Суде. Частный суд происходит после кончины человека, когда Господь определяет, каким будет для души предожидание всеобщего воскресения.

– Но какой смысл судить два раза?
– Понимаете, в момент смерти человек утрачивает дар творчества. Тело дает человеку возможность менять окружающий мир – Бог благословил Адама возделывать и хранить Эдемский сад (Быт. 2, 15). Но это означает, что у него появляется возможность возделывать и свой внутренний мир, переосмысливать свои поступки и изменять систему ценностей. В Церкви это называется покаянием. Однако в момент разделения души и тела эту возможность творческого покаянного усилия человек утрачивает, поэтому после кончины определяется место его души до воскресения, до Страшного Суда.

– И тем не менее, раз судят дважды, значит, на последнем суде у человека должен быть какой-то шанс на пересмотр приговора. Но на каких основаниях – если покаяться уже нельзя?
– Действительно, сам умерший сделать уже ничего не может, но мы-то можем. У нас есть еще время и призвание к молитве, в том числе и об участи усопших. Церковная молитва может изменить состояние души умершего человека. Человек никогда не бывает совсем один, он может жить только в общении с другими людьми. Эта связь через общение, в первую очередь в молитве, остается и после смерти. Поэтому наша любовь может “залатать” те трещины, залечить те раны, которые человек сам нанес себе своими ошибками и грехами. Ну, и, конечно, есть еще последняя надежда, что Господь уже за чертой воскресения спасет тех, в ком есть хоть малейшая искра, сбереженная для общения с Богом.

– Вы сказали, что изменить себя возможно только при наличии тела. Но ведь покаяние – это духовный акт. При чем же здесь телесность?
– Человек – это уникальное существо, в нем сочетаются воедино две природы: материальная и духовная. И только вместе они образуют человека. Ни душу, ни тело в отдельности человеком назвать нельзя.
Покаянное созидание своей души каким-то таинственным образом связано с нашей телесностью. Скажем, ангелы, отпав от Бога, покаяться не способны. Мы не знаем до конца, почему – ангелология никогда не была в фокусе интересов христианской мысли. А согрешивший человек покаяться может. Вот, к примеру, два предательства – Иуды и Петра. Оба предали Христа. Но первый повесился и остался предателем в вечности, а второй нашел в себе мужество покаяться и обрел спасение. Так что материальность человека – не порок, не зло, а наоборот, дар Божий.
Сотворив человека, Господь доверил ему судьбы тварного мира. Мы не можем, в отличие от Бога, создать что-то из ничего. Но мы можем творить на основании того, что уже есть, принося в мир новую красоту, новую форму. Как внешнюю, так и внутреннюю. Этому, собственно говоря, и была посвящена заповедь – последняя заповедь, данная Адаму в раю: не вкушать плодов с древа познания добра и зла. Это был некий внутренний труд, внутреннее усилие, которое он должен был сделать, чтобы через эту жертву научиться любви к Богу. Но он этот путь не прошел, и мы, его потомки, к сожалению, стали смертными. Потребовались крестные страдания Христа, чтобы спасти нас от смерти. И с тех пор как Воскресение коснулось нашего мира, мы все идем к нему вослед Христу. И наше покаяние – по-гречески метанойя, перемена ума – каким-то таинственным образом связано с тем, что мы находимся во времени. Именно эта встроенность во время дает человеку возможность выйти за рамки времени, к Богу, и, переосмыслив прошлое, сделать его иным.
И еще. За чертой смерти невозможен и подвиг веры. Действительно, зачем нужна вера, если все и так очевидно? Что можно сделать после смерти? Все в прошлом. И в новом, грядущем бытии, после преображения всей Вселенной и всеобщего воскресения, человек сможет лишь продолжить тот путь, который начал здесь. Изменить его радикально уже будет нельзя. Почему? Я думаю, мы поймем это уже за чертой воскресения.

Почему христиане говорят о спасении?

Для чего Христос приходил на землю? Символ веры отвечает предельно четко: “Нас ради человек и нашего ради спасения”. Так в чем же состоит это спасение? Оно уже состоялось или мы его еще только ожидаем? И кого мы причисляем к “нам, человекам” — все человечество, своих единоверцев или каких-то особых, святых людей?

Если спасение – то от чего?

Христиане настаивают на том, что спасение необходимо каждому человеку и что совершается оно во Христе. Но когда разговор заходит о том, что же такое это самое спасение, и кто конкретно спасен, ответы могут быть разными. Хотя все они будут основаны на Библии! Так что же говорит Писание о спасении? Разве оно не дает исчерпывающей информации?
Библия сообщает человеку самое главное, что ему надо знать. Но часто не полностью удовлетворяет его любопытство. Скажем, она говорит, что Христос умер и воскрес, но не уточняет – как именно. Современные врачи, читая описание смерти Христа, предполагают, что причиной ее был разрыв сердца, но это всего лишь догадка; что касается воскресения – это чудо, и точный его механизм неизвестен, да и не нужно нам, если разобраться, знание этого механизма.
Примерно так же обстоит дело и с самой важной темой Библии – спасением. Поэтому рассмотрим сначала простые вопросы – те, на которые Библия дает однозначные ответы – и затем перейдем к вещам спорным.
Каждый из нас знает, что любой человек несовершенен, у него полно недостатков, он совершает множество ошибок. Но вместе с тем, в каждом есть нечто ценное, прекрасное, уникальное. И, наверное, только Библия из всех духовных книг человечества воспринимает каждую грань этого парадокса как нечто абсолютное, предельное. С одной стороны, человек сотворен “по образу и подобию Божьему” (Быт. 1, 26). С другой стороны – “лукаво сердце человеческое более всего и крайне испорчено” (Иер. 17, 9). Как же это получается?
Ответ очень прост – человек обладает свободой воли и может выбирать добро или зло. Бог не делает из человека послушную Ему марионетку, Он предлагает следовать за Собой, но оставляет за человеком право отказать и жить собственным умом: “Вот, я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло. Если будешь слушать заповеди Господа Бога твоего… то будешь жить и размножишься, и благословит тебя Господь Бог твой на земле… если же отвратится сердце твое, и не будешь слушать, и заблудишь, и станешь поклоняться иным богам и будешь служить им, то я возвещаю вам сегодня, что вы погибнете и не пробудете долго на земле” (Втор. 30, 15-18). Собственно, история Адама и Евы – именно о том, как люди по собственной воле отказались от общения с Богом, разрушив доверие между Ним и собой.
На библейском языке это называется “грех” и имеет самые серьезные последствия. С одной стороны, человек оказывается виноват перед Богом. С другой – вредит самому себе и окружающим. Грех подобен наркотику: он не просто запрещен законом, его употребление меняет что-то в душе и теле самого человека и даже его детей. Тот, кто “сидел” на героине, иногда может, путем титанических усилий, выйти из наркотической зависимости, но он уже никогда не будет таким, каким был до употребления наркотика. И окружающие его – тоже.

Грех как преступление и болезнь

Поэтому христиане говорят не только о личных грехах против Бога и против ближнего, которые совершает каждый из нас, но и о первородном грехе, присущем человечеству в целом. Это та самая неспособность жить в соответствии с собственными принципами, которую так часто нам приходится признавать: вот, хотел как лучше, а получилось… Да, конечно, лично никто из нас не несет ответственности за выбор Адама и Евы, но мы наследуем их природу, искаженную грехом. И если почти сто лет назад наши предки устроили революцию и гражданскую войну, мы можем не соглашаться с их выбором, но мы живем в условиях, сформированных этим выбором, и от этого никуда не деться. Вот так и первые люди решили когда-то жить без Бога, и мы по-прежнему живем в мире, обусловленном их выбором.
Спасение в христианстве понимается как освобождение от власти греха и смерти и вечная жизнь с Богом. Здесь можно задать вопрос: неужели Бог настолько обидчив, что до сих пор не может простить преступление Адама и Евы? Неужели Он не может просто даровать нам эту вечную жизнь, безо всяких условий? Может, разумеется. Представляете? Нас, такими, какие мы есть, всех скопом пускают в рай. Там не надо работать, никто не болеет и не умирает, люди живут вечно и обладают всем, чего только пожелают. Но что это будет за вечность? Разве мы перестанем ссориться и обижать друг друга? Наоборот, у нас будут для этого совершенно неограниченные возможности и неограниченное количество времени. А ведь никакие болезни не сравнятся с той болью, которую постоянно причиняют друг другу люди; никакие стихийные бедствия – с ужасами войн и концлагерей. Вот такая нас ждет вечность, если ничто не положит ей предел. И называется это – “ад”.
А чтобы войти в иную вечность, нам нужно достичь двух вещей: примириться с Богом и другими людьми и преобразиться, чтобы следование добру было для нас радостью. И для этого нам, наверное, нужно обрести некоторую общую Истину, иначе нас ждут войны за маленькие, частные правды, причем нам нужно научиться воплощать эту Истину в своей жизни, а не только абстрактно рассуждать о ней. Вот это все и входит в понятие “спасение”.

Как описать спасение?

Именно поэтому христианство указывает на Христа как на единственный Источник спасения. Он был не просто очередным проповедником Истины (таких было немало), он был воплощенной Истиной, Богом и Человеком, Который умер на кресте за наши грехи и воскрес, победив тем самым смерть. Его жертва (смысл этого понятия мы разбирали в прошлом номере журнала) примирила людей с Богом и открыла им возможность преображения. Конечно, нравственно совершенствоваться и упражняться в добродетели можно и без Христа, такой путь знают практически все религии мира, но понятия о совершенстве у каждого свои. К примеру, трое человек совершают подвиги в одной и той же стране, Индии: йог уходит в лес и неделями медитирует там в неудобной позе почти без пищи; Ганди обходит города и призывает к народному единству и ненасильственному сопротивлению колонизаторам; а мать Тереза организует приюты для брошенных младенцев и тех, кто умирает на улицах. Это великие, но очень разные подвиги – где же встретиться этим людям?
Христос и есть та самая точка встречи для верующих в Него, среди которых тоже встречаются и аскеты-затворники, и общественные деятели, и благотворители – да кто угодно. Но свои поступки они стремятся направить на то, чтобы раскрыть образ Божий в себе и в ближнем, уподобиться Христу. Каждый, кто верует в Него, идет своей дорогой, но направлены все дороги к одному Центру, и потому они сближаются.
Спасение неизбежно приходится описывать в образах и метафорах. Влюбленные, описывая свои чувства, тоже говорят о звездах и цветах, а не об эндорфинах и прочих объективных явлениях. Так и со спасением: Библия много говорит о нем, но не раскрывает механизма. Поэтому у богословов последующих времен неизменно появлялось желание уточнить: как именно совершается спасение.
Одни делали упор на наказании за наши грехи, которое добровольно принял на Себя Христос и тем самым избавил нас от вины; другие – на том обстоятельстве, что Он принял на Себя нашу человеческую природу и тем самым позволил нам приблизиться к природе божественной. Эти два объяснения иногда еще называют “юридической” и “органической” теориями спасения. На самом деле они описывают две стороны одного и того же явления, и до тех пор, пока ни одна из них не абсолютизируется, они обе правы. В самом деле, чтобы примириться с Богом и ближним, нам сначала нужно получить прощение, а затем преобразиться.

Билет забронирован?

Но гораздо важнее для нас другой вопрос – а кто, собственно, был спасен? И на него Библия дает, на первый взгляд, разные ответы. Некоторые выражения звучат так, что Христос по воле Божьей спас все человечество. Например: “…это хорошо и угодно Спасителю нашему Богу, Который хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины. Ибо един Бог, един и посредник между Богом и человеками, человек Христос Иисус, предавший Себя для искупления всех” (1 Тим. 2, 3-6). Или: “Не медлит Господь исполнением обетования, как некоторые почитают то медлением; но долготерпит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию” (2 Пет. 3, 9).
Но есть и другие цитаты, из которых можно заключить, что Христос спас лишь некоторых, тех, кто изначально был предназначен ко спасению, тогда как всех остальных людей ждет вечная гибель. Например: “Язычники, слыша это, радовались и прославляли слово Господне, и уверовали все, которые были предуставлены к вечной жизни” (Деян. 13, 48). Или: “…помилование зависит не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего… кого хочет, милует; а кого хочет, ожесточает. Ты скажешь мне: “За что же еще обвиняет? Ибо кто противостанет воле Его?” А ты кто, человек, что споришь с Богом? Изделие скажет ли сделавшему его: “Зачем ты меня так сделал?” Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного употребления, а другой для низкого?” (Рим. 9, 16-21).
Такое избирательное понимание спасения, действительно, характерно для некоторых христианских конфессий. Наиболее последовательно оно излагается в учении Кальвина: Бог сам выбрал тех, кого Он спасет, остальные погибнут; такова Его воля, и вопросы здесь неуместны. Но православию это мнение чуждо, потому что так умаляется или вовсе отрицается свобода человеческой воли. Если Бог изначально решил, что Иван и Мария спасутся, а Петр и Татьяна нет, то, собственно, они ничем не отличаются от подопытных кроликов, одних из которых зарежут, а других оставят жить, никого ни о чем не спрашивая. Это плохо вяжется с тем, что мы узнаем о Господе из Писания и Предания Церкви. Например, в Великую Субботу (перед Пасхой) Церковь поет: “На землю сшел еси, Господи, да спасеши Адама, и на земли не обретох сего, Владыко, даже до ада снизшел еси ищай”, – то есть, желая спасти Адама, Господь, не найдя его на земле, спустился в ад. Можно ли поверить, что при этом Он хладнокровно отправил в этот самый ад половину (если не большинство) человечества, не оставив им малейшего шанса?
Нет. По-видимому, даже там, где Писание говорит об избранничестве, речь не идет о “закрытых списках”. В число избранных может войти каждый человек, неслучайно на пир из евангельской притчи пригласили всех. Просто не все приняли приглашение. А некоторые из тех, кто принял, не отнеслись к нему серьезно и даже не потрудились переодеться во что-то приличное. И те, и другие сами лишили себя приглашения.
Итак, мы уже спасены Христом. Каждый из нас. Но нам еще предстоит принять это спасение. Можно сказать, что билет на поезд в Царствие Небесное каждому из нас забронирован. Но надо собраться в дорогу, не полениться прийти на вокзал, получить билет в кассе, найти свой вагон, суметь не отстать от поезда… Те, кому действительно нужно ехать, наверняка позаботятся обо всем заранее, придут задолго до отправления. А те, кто застрянет за кружкой пива в станционном буфете – значит, не очень-то и хотели. Силком туда никого не потащат.
Апостол Павел говорит об этом такими словами: “Со страхом и трепетом совершайте свое спасение, потому что Бог производит в вас и хотение и действие по Своему благоволению” (Флп. 2, 12-13); “ибо благодатью вы спасены через веру, и сие не от вас, Божий дар: не от дел, чтобы никто не хвалился. Ибо мы – Его творение, созданы во Христе Иисусе на добрые дела, которые Бог предназначил нам исполнять” (Еф. 2, 8-10). Все эти добрые дела очень важны, они есть проявление нашей веры на практике, “вера без дел мертва” (Иак. 2, 17), но спасают нас ни в коем случае не они (да и откуда нам их столько взять?), а Господь. Даже сами эти добрые дела, даже одно желание их творить – и те от Господа. Согласие с этим желанием, исполнение его есть наш ответ на Его дар, наша благодарность, наше принятие этого дара. Свидетельство нашей веры.
Отсюда следует один очень важный вывод. На вопрос “спасен ли я?” верующий может ответить “уже да, но еще не до конца”. То есть Христос уже сделал все, что было нужно для моего спасения, я могу быть уверен в Нем. Но я не могу быть уверен в себе, каждый день моей жизни – это множество шагов: либо к Нему, либо прочь от Него. Я могу только надеяться, что итогом моей жизни будет окончательное соединение с Ним, но я не могу, как делают некоторые не в меру ретивые протестантские проповедники, утверждать, что теперь спасение “лежит у меня в кармане”, и я раздаю его, кому пожелаю.

А как же остальные?

Но если спасение совершается только Христом и принимается нами через веру, то что же – все, кто не были христианами (да еще в правильной церкви, добавят некоторые), обречены, и у них нет ни малейшего шанса? Хорошо ли будет праведникам смотреть с небес, как мучаются в аду их родные и близкие? А как же те, кто вообще никогда не слышал о Христе? Такой вопрос нередко можно услышать.
Во-первых и в главных: спасение – это таинство, его совершает Господь, и нам просто не дано знать, кто и как будет спасен. Библия обращается к нам самим, объясняя, как мы можем его достигнуть, но нигде не говорит, что больше его не достигнет никто. В православной традиции есть замечательная икона “Сошествие во ад”. Она изображает Христа, сошедшего между смертью и воскресением в ад, чтобы вывести оттуда Адама с Евой и множество других персонажей Ветхого Завета. Об этом говорится и в Библии: “Он и находящимся в темнице духам, сойдя, проповедал” (1 Пет. 3, 19). Напрямую это нигде не сказано, но можно представить себе, что эту проповедь слышали не только те, кто умер к моменту крестной смерти, но и вообще все люди, не знавшие Христа при жизни. Может быть, в их число входят и те, кто слышал слова о Христе, но не встретил в жизни ни одного подлинного христианина – а таких у нас довольно много. Но, еще раз повторю, мы ничего не знаем об этом достоверно.
Но можно быть уверенным, что Господь, сошедший на землю ради нашего спасения, не оставит без помощи людей, которым просто не повезло с местом и временем рождения. А как это произойдет, мы можем спокойно оставить на Его усмотрение. Нам важно знать то, что касается именно нас, и помнить о тех, кому именно мы должны успеть рассказать, а главное – показать Христа.
И все же нельзя забывать, что возможность вечной гибели стоит перед каждым из нас, поскольку Бог уважает свободу воли. Замечательная современная книга, написанная на эту тему, – “Расторжение брака” К. С. Льюиса. Ее герою приснился сон про обитателей “преддверия ада”. Они, если пожелают, могут отправиться на экскурсию в “преддверие рая” и даже остаться там. Некоторые из них действительно едут посмотреть, там их радостно встречают те, кого они знали на земле. Их готовы принять, от них требуется только одно – примириться, простить былые обиды и начать трудное восхождение от своего болезненного замкнутого “я” к свободе богопознания и богообщения. Но мало кто из них готов к такому повороту… Большинство предпочитает вернуться в свой ад, скроенный по их мерке, где каждый варится в соку собственных страстей и обид. “Двери ада, – пишет Льюис, – заперты изнутри”. И он существует, пока хотя бы один человек говорит Богу “нет”.
Поэтому самое важное для нас – чтобы сама наша жизнь говорила Ему “да”. А в остальном можно положиться на Него, уж Он-то не подведет!

На днях отмечался десятилетний юбилей легализации эвтаназии, то есть медицинского умерщвления человека с его согласия. Сегодня эвтаназия легальна в ряде стран Европы и некоторых штатах США. Предпринимаются значительные усилия к тому, чтобы ввести ее там, где она пока запрещена — в том числе и в нашей стране. Перед тем как говорить об этой практике, нам стоит отделить ее от принципиально другой — отказа от медицинских процедур по поддержанию жизни, который иногда (неверно) называют «пассивной эвтаназией». Развитие медицины в последние десятилетия позволило поддерживать жизнь в умирающем теле довольно долго — за счет сложных и часто мучительных для пациента процедур. В некоторых случаях бывает лучше отпустить умирающего с миром. При каких обстоятельствах это допустимо — сложная проблема для медицинской этики. Но это другая проблема. В этом случае смерть наступает от естественных причин.

Эвтаназия — это именно активное умерщвление. Основной (и наиболее серьезный) аргумент сторонников эвтаназии состоит в том, что сострадание требует избавить умирающего от боли, раз в этой жизни уже нет ничего, ради чего ее стоило бы претерпевать /

Нередко Церкви приписывают довод о якобы душеполезности предсмертных мучений. Мы такого довода не выдвигаем: полезны страдания или нет — это зависит от реакции на них самого человека. Кто-то смирится, кто-то, наоборот, озлобится. Но вот причинять страдания другим — однозначно не душеполезно. Должно быть сделано все возможное, должен быть использован весь арсенал медицины, чтобы облегчить мучения больного. Церковь активно поддерживает создание хосписов, в которых умирающие должны получать возможность провести последние дни своей жизни в максимально комфортных условиях.

Мы исходим из других доводов — некоторые из которых будут понятны и людям светским. Проблема с эвтаназией в том, что она является настолько удобным решением, что область ее применения неизбежно будет расширяться — да и уже расширяется. Что удобнее — вводить пациенту дорогостоящие обезболивающие средства, предотвращать их хищение, связываться со всеми юридическими проблемами, порожденными такими опасными субстанциями, как сильнодействующие наркотики, или просто выдать ему одну-единственную ампулу? Уже сейчас больных трудно обеспечить полноценным обезболиванием отчасти из-за технических, отчасти из-за юридических проблем. Эвтаназия в нашей стране сделает решение этих проблем ненужным. Невыносимо страдаете? Вот вам направление на последнюю процедуру — и до свидания.

Эвтаназия, первоначально введенная со множеством оговорок, — пациент должен испытывать невыносимые страдания, никакой надежды на выздоровление не должно оставаться, и т. д. — уже применяется гораздо шире. Сейчас все больше используется термин «самоубийство при помощи врача» (assisted suicide). Он вовсе не предполагает, что человек испытывает невыносимые страдания и медленно умирает — просто качество жизни перестало его удовлетворять. В швейцарской клинике «Дигнитас» умерщвляют (с их согласия) уже не тех, кто переживает предсмертные мучения, а тех, кто глубоко удручен, скажем, потерей слуха. По мнению наиболее активных сторонников эвтаназии, «право на самоубийство при помощи врача» должно распространяться не только на страдающих и умирающих, но и на всех желающих вообще. Как говорит директор клиники «Дигнитас», Людвиг Минелли, «самоубийство — чудесная возможность избежать ситуации, которую Вы не можете изменить». Другой известный сторонник эвтаназии, доктор Филлип Нитшке, обучает людей тому, как правильно совершить самоубийство — какие таблетки надо принять, чтобы наверняка и безболезненно умереть, где достать эти таблетки в разных странах, и как именно их употребить. Так самоубийство предлагается уже не только тяжко страдающим, но и просто пришедшим в уныние, хотя бы молодым и здоровым людям.

Делается это под лозунгом, который озвучивает тот же Людвиг Минелли: «... Как адвокат прав человека, я противник патернализма. Мы не можем решать за других людей». Вы можете распорядиться своей жизнью, а добрые доктора порекомендуют Вам соответствующие таблетки. Издевательский характер этого лозунга становится очевиден чуть дальше, когда выясняется, что речь идет не о праве, а об «обязанности умереть». По словам британского философа баронессы Уорнок, люди, страдающие деменцией, «обязаны_умереть», потому что «впустую истощают ресурсы своих семей и системы здравоохранения». Речь уже не идет об избавлении от мучений, которыми деменция не сопровождается, и более того, речь не идет о желании пациента. Речь идет об обязанности. В свое время слова баронессы Уорнок вызвали возмущение, но прогресс не остановить, и сейчас «Этическое руководство», предлагаемое не где-нибудь, а на сайте ВВС, говорит о том, что больные или пожилые люди «обязаны умереть», если на них расходуется слишком много материальных или эмоциональных ресурсов. Как совершенно прямо утверждается в «Этическом руководстве», «одна из трагедий нашей жизни состоит в том, что люди, которые хотят жить, тем не менее обязаны умереть». То, что первоначально продвигается под лозунгом милосердного, сострадательного избавления от мучений, очень быстро оборачивается принуждением к самоубийству; громкая риторика о «праве человека самому распоряжаться своей жизнью» заканчивается «обязанностью умереть».

Эти идеи неизбежно проникают в нашу страну. Недавно во «Взгляде» появилась колонка с предложением создавать специальные дома, где пожилых людей умерщвляли бы со всеми удобствами. По мнению автора, «Экономические преимущества данного предложения неоспоримы: экономия пенсионных фондов, перестройка всей работы системы здравоохранения». Для самих пожилых это будет большим благодеянием: «Такие люди становятся обузой для самих себя и для окружающих, страдают от тяжелых неизлечимых заболеваний. Многие из таких людей и рады были бы уйти из жизни, но просто не знают, как это сделать».

Все эти изящные эвфемизмы — «эвтаназия», «помощь при самоубийстве», «право распоряжаться своей жизнью» — означают нечто более просто и грубое: «экономия пенсионных фондов» и снижение расходов на медицину. Слабые, больные, экономически непроизводительные люди «обязаны умереть». Как писал об этой манере облекать страшные вещи в мягкие слова Г. К. Честертон, «Скажи им: “необходимо позаботиться о том, чтобы бремя долголетия в предыдущих поколениях, особенно у женщин, не приобрело чрезмерной и невыносимой тяжести, и тут могут быть оправданы определенные меры, как побудительного, так и, отчасти, даже принудительного характера”, — и они будут сладко посапывать, как младенцы в колыбелях. Скажи им: “убей свою мать”, — и они вздрогнут, проснутся и сядут прямо».

И позиция Церкви тут остается неизменной: человеческая жизнь достойна защиты и сохранения от рождения и до естественной смерти. Самоубийство, склонение к самоубийству и тем более принуждение к самоубийству — тяжкий грех.

Фраза о том, что Церковь отделена от государства, стала в последнее время своеобразным риторическим общим местом, применяемым, как только речь заходит об участии Церкви в общественной жизни, как только представители церкви появляются в государственном учреждении. Однако цитирование в споре этого топа говорит сегодня о незнании того, что написано в Конституции и «Законе о свободе совести» — главном документе, описывающим бытование религии на территории Российской Федерации.

Во-первых, фразы «Церковь отделена от государства» в законе нет.

Так прочно запомнившаяся строка об отделении сохранилась в сознании из Конституции СССР 1977 г. (ст.52): «Церковь в СССР отделена от государства и школа — от церкви». Если же сделать краткую выжимку из главы «Закона о свободе совести» об отношениях Церкви и государства, то мы получим следующее:

- В России ни одна религия не может быть обязательной

- Государство не вмешивается в церковные дела и не передает религиозным организациям свои функции госвласти,

- Государство сотрудничает с религиозными организациями в области сохранения культурных памятников и образовании. В школах можно преподавать религиозные дисциплины в качестве факультатива.

Основная сложность чтения законов состоит в различном понимании слова «государство» — с одной стороны, как политической системы организации общества, а с другой — непосредственно общества — всей страны в целом.

Иными словами — религиозные организации в России, согласно законодательству, не выполняют функции государственной власти, религия не навязывается сверху, но сотрудничают с государством в тех вопросах, которые качаются общества. «Отделение церкви от государства обозначает разделение управляющих функций, а не полное удаление церкви из общественной жизни» — об этом заявил сегодня Председатель Синодального отдела Московского патриархата по взаимоотношению церкви и общества Протоиерей Всеволод Чаплин на круглом столе, прошедшем в рамках работы Центра консервативных исследований Социологического факультета МГУ.

Предлагаем читателю ознакомиться с нескольими важными текстами, исчерпывающе освещающими данную проблему:
Отделение государства от Церкви не должно отстранять ее от национального строительства

Протоиерей Всеволод Чаплин

В России оживилась дискуссия на тему философии и принципов церковно-государственных отношений. Отчасти это вызвано необходимостью урегулирования законодательных и практических основ партнерства власти, общества и религиозных объединений — партнерства, потребность в котором определенно возрастает. Отчасти — и не в меньшей мере — продолжающейся борьбой убеждений, связанной с поиском новой национальной идеологии. Пожалуй, центром дискуссии стали различные толкования принципа отделения Церкви от государства, заложенного в российской Конституции. Попробуем разобраться в существующих мнениях на этот счет.

Сама по себе легитимность и правильность принципа разделения Церкви и светского государства вряд ли кем серьезно оспаривается. Опасность «клерикализации государства» сегодня, правда, скорее призрачная, чем реальная, действительно не может не восприниматься как угроза сложившемуся в России и мире порядку вещей, в целом удовлетворяющему интересам как верующих, так и неверующих граждан. Попытка навязать людям веру силой светской власти, возложить на Церковь сугубо государственные функции может иметь крайне негативные последствия и для человека, и для государства, и для самого церковного организма, о чем убедительно свидетельствует российская история XVIII-XIX веков, да и опыт некоторых зарубежных стран, в частности, имеющих исламскую форму правления. Это хорошо понимает абсолютное большинство верующих — православных и мусульман, не говоря уже об иудеях, буддистах, католиках и протестантах. Исключением можно назвать лишь маргинальные группировки, для которых призывы к огосударствлению религии являются скорее средством приобретения скандальной политической славы, чем обозначением реальной задачи.

Вместе с тем немалое количество чиновников, ученых советской школы (которых я, кстати, уважаю больше, чем иных «новых религиоведов»), а также либеральных интеллигентов трактуют отделение Церкви от государства как необходимость удерживать ее в стенах храмов — ну, может быть, еще в рамках частной и семейной жизни. Нам нередко говорят, что присутствие в средней школе уроков религии на добровольной основе есть нарушение Конституции, наличие священников в армии — источник массовых межрелигиозных конфликтов, преподавание теологии в светских вузах — отход от «религиозного нейтралитета» государства, а бюджетное финансирование просветительских и социальных программ религиозных организаций — чуть ли не подрыв общественного строя.

В защиту такой позиции приводятся аргументы как из советского прошлого, так и из опыта некоторых стран, прежде всего Франции и Соединенных Штатов. При этом, правда, забывают, что большинство государств Европы и мира живут совсем по другим законам. Не будем брать примеры Израиля и последовательно мусульманских монархий или республик, где политическая система основана на религиозных принципах. Оставим в стороне такие страны, как Англия, Швеция, Греция, где существует государственная или «официальная» религия. Возьмем Германию, Австрию или Италию — типичные для Европы примеры сугубо светских государств, где религия отделена от светской власти, но где эта власть тем не менее предпочитает опираться на общественные ресурсы Церкви, активно сотрудничать с ней, а не дистанцироваться от нее. И пометим на полях, что тамошняя модель все больше перенимается Центральной и Восточной Европой, включая государства СНГ.

Для правительств и граждан упомянутых стран отделение Церкви от государства вовсе не означает вытеснения религиозных организаций из активной общественной жизни. Более того, там не существует искусственных преград для работы факультетов теологии в крупнейших государственных университетах, для преподавания религии в светской школе (естественно, по свободному выбору учащихся), для содержания внушительного штата военных и посольских капелланов, для трансляции воскресного богослужения по национальным телеканалам и, наконец, для самой активной государственной поддержки благотворительных, научных и даже внешнеполитических инициатив религиозных организаций. Все это, между прочим, делается за счет государственного бюджета — либо через церковный налог, либо через непосредственное финансирование. Кстати, мне лично думается, что в экономически ослабленной России время для массированного выделения государственных средств религиозным общинам пока не настало. Но почему никто не задумался над простым вопросом: если бюджетные деньги текут рекой в спортивные, культурные и медийные организации, которые тоже вроде как отделены от государства, то почему об этих деньгах не могут даже заикнуться организации религиозные? Ведь они просят не на миссионерство и не на зарплату священникам, а главным образом на дела общенародного значения — на социальную и культурно-просветительную работу, на реставрацию памятников архитектуры. К тому же, при всем понимании слабости финансовой дисциплины в современных российских религиозных объединениях, рискну предположить, что данные им средства доходят до простых людей все-таки в большей степени, чем деньги иных фондов и общественных ассоциаций, выделенные из бюджета под вполне конкретные проекты.

Европа не меньше нашего дорожит принципом отделения Церкви от государства. Причем понимается он там совершенно определенно: религиозные общины не должны вмешиваться в осуществление светской власти. Да, они могут призывать своих членов поддерживать или не поддерживать какую-либо политическую программу, действовать тем или иным образом в парламенте, правительстве, политических партиях. Но собственно реализация власти — не дело Церкви. Это начали осознавать даже в странах с государственной религией, где руководство, например, лютеранских церквей ныне само отказывается от регистрации актов гражданского состояния и от права распределять бюджетные средства, не относящиеся к церковной деятельности. Процесс «разгосударствления» религии действительно идет. Однако никому в той же Германии и в кошмарном сне не приснится навязывание стране советской модели государственно-церковных отношений, французской идеологии laicite (подчеркнутой светскости, антиклерикализма) либо американской «приватизации» религии. Кстати, походя перенесемся за океан. Там, в отличие от Европы, не первый год наблюдается обратная тенденция. Изменение демографического состава населения США не в пользу белых христиан все чаще заставляет политиков говорить о необходимости государственной поддержки религии (но не только христианской). Задолго до прихода Джоржда Буша-младшего палата представителей конгресса США одобрила законопроект, позволяющий напрямую выделять федеральные бюджетные средства церквам на их социальную работу (опосредованно они и так выделялись). На местном уровне подобная практика существует давно. Новый же президент собирается значительно расширить область ее применения. Не забудем также, что оплаченные государством военные и посольские капелланы в Америке были всегда, а про масштабы внешнеполитической поддержки Вашингтоном протестантского миссионерства даже упоминать не надо.

Словом, любое ответственное государство, кроме, пожалуй, истерично-антиклерикальной Франции и последних бастионов марксизма, старается развить полноценное партнерство с ведущими религиозными общинами, даже если твердо стоит на принципе разделения религии и светской власти. Как ни странно, этой реальности не желают замечать сторонники сохранения в России рудиментов советской теории и практики государственно-церковных отношений. В сознании этих людей, например, до сих пор жива ленинская норма об отделении школы от Церкви, которой в нынешнем законодательстве, по счастью, нет. Они на подсознательном уровне считают религиозные общины коллективным врагом, влияние которого необходимо ограничивать, разжигая внутри— и межконфессиональные противоречия, не допуская религию в какие-либо новые области общественной жизни, будь то воспитание молодежи, пастырская забота о военнослужащих или межнациональное миротворчество. Главная забота этих деятелей — «как бы чего не вышло». В стране, где есть только одно достаточно крупное религиозное меньшинство — 12-15 миллионов мусульман, — они пугают народ межрелигиозными конфликтами, которые якобы возникнут, если пустить, например, православное богословие в светский вуз. Этим людям совершенно безразлично, что в Армении и Молдавии — странах, ненамного менее «поликонфессиональных», чем Россия, — давно открыты полноценные богословские факультеты ведущих государственных университетов, и никаких варфоломеевских ночей за этим не последовало. Неоатеисты не допускают (или боятся) мысли о том, что в России и православные, и мусульмане, и буддисты, и иудеи, и католики, и даже значительная часть протестантов могут найти modus vivendi, позволяющий им соразмерно присутствовать в высшей и средней школе, науке, культуре, общенациональных СМИ.

Впрочем, спорить далее бесполезно. Ход общественной дискуссии показывает: взгляды на церковно-государственные отношения существенно разделились. Никакого «народного протеста» религиозное возрождение не вызывает. Однако небольшая, но влиятельная часть общества заняла позицию жесткого противостояния развитию партнерства Церкви и государства, усилению места религии в жизни страны. Столкнулись две модели, два идеала: с одной стороны, строительство мощной «буферной зоны» между государством и Церковью, с другой — их тесное взаимодействие ради настоящего и будущего страны. Моих оппонентов уже, наверное, не переубедить, хотя я много раз пытался это сделать. Поэтому попробую проанализировать их мотивы.

Во-первых, советская религиоведческая школа, имеющая бесспорные достижения, так и не смогла преодолеть атеистических стереотипов, обогатиться и обновиться путем диалога с иными мировоззрениями. Время уходит, влияние сохраняется лишь в некоторых коридорах старого аппарата, а значит, перемены в обществе воспринимаются как опасные и нежелательные. Во-вторых, либеральная интеллигенция, бывшая лидером общественного мнения в конце 80-х и начале 90-х годов, сегодня таковым не является и страшно комплексует по этому поводу. Церковь была нужна этому общественному слою лишь как попутчица, послушно следующая в фарватере его идеологических построений. Когда у нее появились собственная позиция и собственное влияние на умы, она превратилась в недруга, роль которого следует всячески ограничивать. Так возникло «новое безбожие». Наконец, в-третьих, и это главное, в России так и не удалось сформировать национальную идею ни на основе ценностей частной жизни («идеологемы локального обустройства» команды Сатарова), ни на базе приоритетов самодовлеющего рынка («экономиоцентризм» доктрины Грефа). Общество ищет более высоких и более «захватывающих» целей, ищет смыла как индивидуального, так и коллективного бытия. Не будучи в состоянии заполнить идейный вакуум, отечественные мыслители не видят ничего лучшего, чем сохранение этого вакуума до лучших времен. Параллельно «расчищая площадку» от всего непонятного и непросчитанного.

Церковь и другие традиционные религии имеют ответ на многие вопросы, по-прежнему стоящие перед страной и народом. Рискну предположить, что этого ответа ожидают миллионы граждан страны, продолжающих находится в мировозренческой растерянности. Власть не должна навязывать людям религиозно-нравственную проповедь. Но она равно не должна мешать россиянам ее услышать. Иначе единственным чувством, объединяющим граждан, останется ненависть к кавказцам, евреям, Америке, Европе, а подчас и к самой власти. Альтернатива, на мой взгляд, одна: обновление приверженности этическим ценностям православия, ислама, других традиционных религий, равно как и разумного, открытого гуманизма, пусть даже агностического.

Не стоит бояться ультраконсервативного религиозного радикализма, неофитский запал которого постепенно истекает. Между прочим, он силен именно там, где нет простора для подлинного религиозного возрождения, соединяющего верность традиции и открытость к новому, патриотизм и диалог с миром. Этому возрождению, а значит, и возрождению России нужно помочь. Для этого Церкви и власти не нужно сливаться в бурных объятиях. Им просто надо делать общее дело, вместе трудиться на благо людей — православных и неправославных, верующих и неверующих.

Хорошо воспитанное и нецерковное

Михаил Тарусин, Социолог, политолог, публицист. Руководитель отдела социальных исследований Института общественного проектирования.

В статье 14 Конституции РФ в п.1 написано, что «Российская Федерация — светское государство. Никакая религия не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной». Пункт 2 там же добавляет: «Религиозные объединения отделены от государства и равны перед законом». Вроде бы интуитивно понятно, но всё же хотелось бы большей ясности.

Начнём с определения «светский». В словаре Ушакова слово определяется в двух значениях: как «хорошо воспитанный» и как «нецерковный». Вероятно, нам нужно второе определение. Большой юридический словарь (БЮС) определяет «светское государство» как «означающая отделение церкви от государства, разграничение сфер их деятельности». Со своей стороны, энциклопедический словарь «Конституционное право России» определяет светское государство как: «государство, в котором не существует какой-либо официальной, государственной религии и ни одно из вероучений не признается обязательным и предпочтительным». Одновременно Закон РФ «О свободе совести» от 19.09.1997 в преамбуле признаёт «особую роль православия в истории России, в становлении и развитии ее духовности и культуры».

На наш взгляд, здесь много неясного. Конституция отрицает религию в качестве государственной или обязательной, но ничего не говорит о предпочтительности одной религии в сравнении с остальными. Конституционное право вроде бы добавляет отрицание предпочтительности какой-либо религии. Закон «О свободе слова» говорит об особой роли православия, утверждая при этом, что Россия именно благодаря православию обрела духовность (!). Налицо явное предпочтение православия, отрицаемое конституционным правом, но не отрицаемое напрямую Конституцией. Парадокс.

Ко всему прочему БЮС трактует светское государство, как означающее одновременно и отделение Церкви от государства и разграничение сфер их деятельности. Согласитесь, разграничение сфер возможно только при совместной деятельности, когда стороны объединены общей целью. Отделение же вообще не предполагает ничего совместного – развод и девичья фамилия.

Отчего же столько неясного во всей этой теме? На наш взгляд, для этого необходимо вернуться немного назад, в наше, то ли светлое, то ли проклятое прошлое.

Вопреки устоявшемуся мнению, советское государство не декларировало себя как атеистическое. В Конституции СССР 1977 года в статье 52 говорится: «Гражданам СССР гарантируется свобода совести, то есть право исповедовать любую религию или не исповедовать никакой, отправлять религиозные культы или вести атеистическую пропаганду. Возбуждение вражды и ненависти в связи с религиозными верованиями запрещается. Церковь в СССР отделена от государства и школа — от церкви».

Обратите, кстати, внимание – здесь явно выделена Православная Церковь, как главный субъект отделения. Впору думать, что мечеть, пагода, молебный дом и сатанинское капище от государства не отделены.

Конечно, в данной статье есть намеренное лукавство – вряд ли можно поставить знак равенства между возможностями «исповедовать религию» и «вести антирелигиозную пропаганду». Но в целом, статья выглядит вполне пристойно. Тогда где же государственный атеизм? Оказывается, он спрятан глубоко. В Конституции СССР от 1997 года ничего не говорится о государственном атеизме, но в статье 6 указано, что «руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза. КПСС существует для народа и служит народу».

В свою очередь, в Уставе КПСС (с дополнениями XXVI съезда КПСС), в разделе «Члены КПСС, их обязанности и права», в пункте г) говорится, что член партии обязан: «Вести решительную борьбу с любыми проявлениями буржуазной идеологии, с остатками частнособственнической психологии, религиозными предрассудками и другими пережитками прошлого». В Программе КПСС от 31.10. 1961, в разделе «В области воспитания коммунистической сознательности», в пункте е) говорится также, что: «Партия использует средства идейного воздействия для воспитания людей в духе научно-материалистического миропонимания, для преодоления религиозных предрассудков, не допуская оскорбления чувств верующих. Необходимо систематически вести широкую научно-атеистическую пропаганду, терпеливо разъяснять несостоятельность религиозных верований, возникших в прошлом на почве придавленности людей стихийными силами природы и социальным гнетом, из-за незнания истинных причин природных и общественных явлений. При этом следует опираться на достижения современной науки, которая’ все полнее раскрывает картину мира, увеличивает власть человека над природой и не оставляет места для фантастических вымыслов религии о сверхъестественных силах».

Вот так. Государство само очевидно светское, но, поскольку руководящей силой общества и государственных организаций является ПКСС, которая идеологически исповедует атеизм, то и государство использует конституционное право на атеистическую пропаганду.

Государство именно потому и отделило от себя Церковь, чтобы убеждать общество отказаться от религиозных предрассудков и пережитков прошлого. Оно как бы говорило – это лишнее, это нам не надо, потому мы и отторгли это от себя, что хотим изжить это из нашей жизни. В таком контексте смысл отделения понятен и последователен.

Но вернемся к новой России. Которая декларирует себя как светское государство, но при том специально в статье 13 п.2 уточняет, что: «Никакая идеология не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной». Иными словами, никакая «руководящая и направляющая сила» нам не нужна. Хорошо. Но тогда зачем взяли и слепо перетащили положение об отделении религиозных организаций от государства из советской Конституции? Большевикам это было нужно, чтобы вести планомерную атеистическую пропаганду и заодно планомерно уничтожать Церковь как таковую. Ни того ни другого нынешняя власть делать не намерена.

Тогда для чего отделять?

Логичнее было бы конституционно декларировать сотрудничество государства и религиозных организаций при разделении сфер деятельности. О чём, кстати, и упоминается в Большом юридическом словаре.

Вот, к примеру, в недавно принятой Программе партии «Единая Россия» говорится следующее: «Традиционные религии являются хранителями мудрости и опыта поколений, необходимых для осмысления и решения актуальных социальных проблем. Мы исходим из такого понимания светского государства, которое означает организационное и функциональное разграничение государства и религиозных организаций, а обращение к религии носит добровольный характер. При этом мы убеждены, что общество должно иметь возможность слышать голос традиционных конфессий».

Т.е. прямо говорится не об отделении, а о разграничении функций – пример, достойный законодательного подражания.

Следует, наконец, понять, что понятие светский не означает отделения или отчуждения от понятия религиозный. Я вот, к примеру, человек светский, не в смысле хорошо воспитанный, а в смысле – не служащий в церкви, не священник и не монах. Но я считаю себя православным. Президент – человек светский. Но он же и православный, принял крещение в 23 года по своей воле и ныне живёт церковной жизнью, т.е. участвует в таинствах Исповеди и Причастия. Премьер-министр человек светский? Да. Православный? Конечно. Значительная часть современного российского общества светская. И православная в то же время.

Могут возразить, что понятие отделения всего-то означает невмешательство государства в дела Церкви и наоборот. Но тогда отчего такая честь именно религиозным организациям? Почему не указано в Конституции отделение от государства добровольного общества пожарных и вообще всех общественных организаций (так называемых ННО)?

И потом, одна из основных задач институтов гражданского общества как раз и заключается в контроле над государством, в лице властей различного уровня, чтоб не слишком шалили. А в задачи религиозных организаций – нелицеприятно говорить властям, буде те начнут править не по совести. В свою очередь государство обязано вмешаться в дела религиозной организации, буде она превзойдет его самого по части тоталитарности. Так что о взаимном невмешательстве говорить трудно.

Тогда почему государство, будучи светским, не может быть православным? Не вижу к тому никаких препятствий. Если оно само в своём же Законе утверждает, что православие сыграло особую роль в становлении и развитии духовности и культуры России. К тому же, если православие эту роль играло исторически, а затем весь почти прошлый век руководящая государством партия уничтожала и само православие и плоды его трудов, не логично ли вновь обратиться к Церкви? С просьбой помочь молодому государству в становлении духовности и культуры молодой России, у которой на этот счёт, судя по всему, никаких особо плодотворных идей нет. И, наоборот, которые есть у Церкви, учитывая многовековой опыт русского православия, великое духовное наследие святоотеческого предания, духовную культуру народных традиций.

Тем более, что состояние современного российского общества в ракурсе культурного и духовного здоровья давно уже требует самого оперативного вмешательства. И начинать, несомненно, необходимо с нравственного окормления юных душ.

Вот здесь, кстати, есть один тонкий момент. В советской Конституции недаром есть странное уточнение: «Церковь в СССР отделена от государства и школа — от церкви». Зачем было добавлять это вот «школа от церкви»? Разве в советской стране не всё было государственным? Да, но большевики прекрасно понимали, что строительство нового мира должно начинаться с воспитания нового человека, школа для них была одной из важнейших составляющих коммунистической стройки. Поэтому самым страшным была сама мысль о проникновении туда ненавистной Церкви. Отсюда и дополнение.

Так. Но откуда тогда сегодня многочисленные истерики о введении в школы религиозных дисциплин? Или мы всё ещё продолжаем строить «светлый мир коммунизма»? Вроде нет.

Да и сами аргументы более говорят об их выразителях, как о законниках, нежели как об атеистах. Главный из них относится к тому, что школы де государственные учреждения, таким образом отделённые от церкви. А тогда преподавание в них основ религии есть нарушение Конституции РФ. Но школы сегодня в стране это муниципальные учреждения, а муниципальные образования относятся к структурам местного самоуправления, которые де-юре не могут считаться частью государственной системы.

Если же взять медиапространство, которое сегодня, вольно или само того не ведая, неукоснительно выполняет инструкции экспертов Лэнгли по разложению российского общества, то оно уж точно не государственный институт. А значит, может находиться под прямым опекунством Церкви, и я не знаю сегодня другого сообщества, которое бы более в этом нуждалось.

Наконец, институты гражданского общества, хоть и получили мудрого руководителя в лице Общественной Палаты РФ и её региональных клонов, не выказывают должного энтузиазма в связи с этим назначением. С другой стороны, заметное развитие социальных инициатив Церкви как раз и означает реальное формирование этого самого гражданского общества, на привычной нашему менталитету основе милосердия и сострадания.

Наконец, необходимо во всём общественном пространстве создавать атмосферу нравственного состояния, когда не польза и прок, а стыд и совесть движут поступками человека.

Простые наблюдения показывают, что мы сегодня чрезмерно увлечены квази-идеологией экономизма. Планы, выстраиваемые на перспективу, радужны и многообещающи, но отчего-то никак не удается сделать первый шаг. Сделать первый явный рывок, раскрутить маховик созидательного движения. Отчего это? А оттого, что, когда нужно сделать физическое движение, необходимо, прежде всего, приложить нравственное усилие.

А как это усилие создать? Для того необходим нравственный опыт. Вот для чего необходим союз государства и Церкви. Для того чтобы телу национальному иметь нравственные силы. Нет у нас другого учителя и не будет, кроме как вера православная и мать Русская Православная Церковь. И коли государство наше, помимо экспертов экономических, вооружится таким помощником, глядишь, и радужные планы нынешние покажутся мелочью по сравнению со вновь открывшимися перспективами.

ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЗАКОН О СВОБОДЕ СОВЕСТИ И О РЕЛИГИОЗНЫХ ОБЪЕДИНЕНИЯХ

Статья 4. Государство и религиозные объединения

1. Российская Федерация — светское государство. Никакая религия не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной. Религиозные объединения отделены от государства и равны перед законом.
2. В соответствии с конституционным принципом отделения религиозных объединений от государства государство:
не вмешивается в определение гражданином своего отношения к религии и религиозной принадлежности, в воспитание детей родителями или лицами, их заменяющими, в соответствии со своими убеждениями и с учетом права ребенка на свободу совести и свободу вероисповедания;
не возлагает на религиозные объединения выполнение функций органов государственной власти, других государственных органов, государственных учреждений и органов местного самоуправления;
не вмешивается в деятельность религиозных объединений, если она не противоречит настоящему Федеральному закону;
обеспечивает светский характер образования в государственных и муниципальных образовательных учреждениях.
3. Государство регулирует предоставление религиозным организациям налоговых и иных льгот, оказывает финансовую, материальную и иную помощь религиозным организациям в реставрации, содержании и охране зданий и объектов, являющихся памятниками истории и культуры, а также в обеспечении преподавания общеобразовательных дисциплин в образовательных учреждениях, созданных религиозными организациями в соответствии с законодательством Российской Федерации об образовании.
4. Деятельность органов государственной власти и органов местного самоуправления не сопровождается публичными религиозными обрядами и церемониями. Должностные лица органов государственной власти, других государственных органов и органов местного самоуправления, а также военнослужащие не вправе использовать свое служебное положение для формирования того или иного отношения к религии.
5. В соответствии с конституционным принципом отделения религиозных объединений от государства религиозное объединение:
создается и осуществляет свою деятельность в соответствии со своей собственной иерархической и институционной структурой, выбирает, назначает и заменяет свой персонал согласно своим собственным установлениям;
не выполняет функций органов государственной власти, других государственных органов, государственных учреждений и органов местного самоуправления;
не участвует в выборах в органы государственной власти и в органы местного самоуправления;
не участвует в деятельности политических партий и политических движений, не оказывает им материальную и иную помощь.
6. Отделение религиозных объединений от государства не влечет за собой ограничений прав членов указанных объединений участвовать наравне с другими гражданами в управлении делами государства, выборах в органы государственной власти и в органы местного самоуправления, деятельности политических партий, политических движений и других общественных объединений.
7. По просьбам религиозных организаций соответствующие органы государственной власти в Российской Федерации вправе объявлять религиозные праздники нерабочими (праздничными) днями на соответствующих территориях.

Статья 5. Религиозное образование

1. Каждый имеет право на получение религиозного образования по своему выбору индивидуально или совместно с другими.
2. Воспитание и образование детей осуществляются родителями или лицами, их заменяющими, с учетом права ребенка на свободу совести и свободу вероисповедания.
3. Религиозные организации вправе в соответствии со своими уставами и с законодательством Российской Федерации создавать образовательные учреждения.
4. По просьбе родителей или лиц, их заменяющих, с согласия детей, обучающихся в государственных и муниципальных образовательных учреждениях, администрация указанных учреждений по согласованию с соответствующим органом местного самоуправления предоставляет религиозной организации возможность обучать детей религии вне рамок образовательной программы.

Слова «религия» и «политика» все чаще и чаще ставятся рядом. То недовольными антиклерикалами, то, наоборот, довольными сильно политизированными верующими, а то и самыми обычными гражданами, ни к каким группам себя не относящими и особо активно в общественно-политической жизни не участвующими, но желающими понять, что же и как должно делаться, чтобы жилось лучше.

Какие в разные времена и в разных социумах были отношения у религии и политики? Стремятся ли государство и церковь в нашей стране к слиянию? Может ли религиозный деятель превратиться в политического? Все эти темы попытался осветить в программе радио «Голос России» «Перекрестный допрос» генеральный директор центра «Церковь и международные отношения МГИМО» Андрей Борисович Зубов.

Ведущие программы: президент «МедиаСоюза» Елена Зелинская и исполнительный директор «Медиасоюза» Игорь Малов.

Малов: Здравствуйте! Я хочу начать эту программу с цитаты из Конституции Российской Федерации. Итак, статья 14, пункт 1: «Российская Федерация — светское государство. Никакая религия не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной».

Пункт 2 (статья всего из двух пунктов): «Религиозные объединения отделены от государства и равны перед законом». Тем не менее мы видим, что современные религиозные организации, так сказать, традиционные конфессии активно достаточно участвуют в политической и общественной жизни страны.

Насколько это полезно для нашего общества? Насколько это полезно или не слишком полезно для облика, для эффективности работы самих религиозных организаций?

Политика и религия — тема нашей программы. У нас в гостях Андрей Борисович Зубов, доктор исторических наук, профессор кафедры философии МГИМО (в скобках «У», потому что МГИМО стал университетом — наверное, наши слушатели в 22 странах помнят его еще как институт, может быть, некоторые его когда-то заканчивали).

Кроме того, Андрей Борисович — генеральный директор центра «Церковь и международные отношения МГИМО» и профессор Российского православного института святого Иоанна Богослова. Если позволите, я вас дальше буду именовать доктором исторических наук, потому регалий много, и всякий раз все называть я не буду.

Андрей Борисович, первый вопрос связан с той цитатой, которая была в начале нашей программы. Действительно, насколько полезно для Церкви и общества взаимодействие в политической области?

Зубов: Мне кажется, что оно вполне естественно, потому что Церковь состоит из людей. Вообще, что такое Церковь? Церковь — это собрание людей. Перевод с греческого слова «церковь» — это экклезия, собрание. Это граждане России, которые объединены общей верой. Эта вера в какие-то абсолютные, высшие духовные ценности. Но при этом эта вера диктует им и определенные правила нравственного и социального поведения.

В конце концов, это граждане. А коль это граждане, коль у них есть общие поведенческие типы, общие цели, то почему бы им не участвовать в политике, именно понимая, что они участвуют там не просто как граждане без каких-либо духовных ориентиров, а участвуют как граждане Церкви, как часть Церкви. Мне кажется, что участие Церкви как совокупности людей, а не как некоего клерикального объединения в политическом процессе абсолютно естественно.

Малов: Но у нас же Церковь отделена от государства — вот в чем вопрос. И он меня давно уже мучает.

Зелинская: И не только тебя. Я обращаю ваше внимание, господа, что у нас недавно, например, проходил съезд партии «Правое дело». И там один из таких энтузиастов с мест, надо сказать, не из руководящего прошлого или будущего состава, неожиданно стал говорить о «засилье попов».

Малов: Имеется в виду руководитель Центра исследований постиндустриального общества Владислав Леонидович Иноземцев, если не ошибаюсь. Уж будем называть героев своими именами. Только я как раз с другой стороны хотел задать вопрос, Лена.

Дело в том, что когда я вижу, что первые лица государства публично демонстрируют свои, так сказать, религиозные пристрастия, посещая молебны, конечно, они имеют право, по Конституции тоже имеют право, но при этом это транслируется на всю страну.

С другой стороны, мы видим, как другая традиционная религия, я имею в виду ислам, в лице президент Чечни господина Кадырова объявляет о введении для чиновников некоего мусульманского дресс-кода, и у меня возникают сильные сомнения относительно реального отделения религии от государства. А ведь, наверное, полезная мысль — иначе в Конституции ее бы не записали…

Зубов: Вы знаете, мы иногда забываем, что такое отделение церкви от государства. Вот, скажем, в Швеции до середины XIX века за переход от лютеранства в католичество полагалась смертная казнь. Вот это неотделение церкви от государства. То есть когда обязательным для человека было определенное вероисповедание. В России, скажем, до закона 1905 года о свободе вероисповеданий предполагалось, что человек из православия ни в одну конфессию перейти не может.

Малов: Во многих мусульманских странах тоже до сих пор смертная казнь за выход из мусульманства. Чистая правда.

Зубов: Да. Вот это и есть неотделенность религии от государства. А то, что люди, занимающие определенные политические посты, даже высшие политические посты, могут быть верующими людьми — это совершенно естественно. И в любой стране это естественно. В США президент приносит присягу на Библии, и ни у кого это не вызывает вопросов. Но если, скажем, президентом США стал иудей, то он бы приносил присягу на Торе.

Малов: Прецедентов пока не было.

Зубов: Не было. Но, кстати говоря, почти был, когда Гор баллотировался в вице-президенты.

Малов: Но, все-таки, вице…

Зелинская: Но он вполне мог бы выиграть…

Зубов: Но он бы (вице-президент) приносил присягу на Торе. Я думаю, что и мусульманин вполне может быть президентом США, и тогда это будет святой Коран. Понимаете, здесь в чем разница? Разница в том, что лично для человека, который приносит присягу, святыней является то-то. И это принимается обществом и (он) признает, что не изменит его святыне.

Зелинская: Своей собственной святыне

Малов: Понятно.

Зубов: Поэтому происходит присяга на Библии, а не потому, что, скажем, все американцы — правоверные Христиане.

Зелинская: Андрей Борисович, сейчас мы Игорю поясним, он не понимает главного. Когда мы видим нашего президента, российского президента, который принимает участие в богослужении, мы понимаем, что наш президент — человек, который имеет какой-то понятый ему комплекс убеждений, взглядов, принципов, которым он готов следовать.

Малов: Понимаю, но мой вопрос имел вторую часть, на которую вы не ответили…

Зелинская: Я правильно сказала, Андрей Борисович?

Зубов: Более того, это естественно.

Малов: …относительно ситуации, когда президент Чеченской республики, в которой живут отнюдь не только мусульмане, устанавливает для всех чиновников республики мусульманский дресс-код. И это, в общем, декларируется публично. Вот это уже другая ситуация.

Зелинская: Игорь, между прочим, в нашем, абсолютно светском государстве, тем не менее, существует какой-то негласный дресс-код для чиновников. Кем-то установленный. Все чиновники почему-то обязательно приходят на работу в костюмах и галстуках.

Малов: Лена, ты мне ответила, Андрея Борисовича хочу послушать.

Зубов: Знаете, я хотел бы здесь в какой-то степени с Еленой Константиновной согласиться. Действительно, странно бы было себе представить, если бы чиновник пришел, скажем, в шортах и майке на работу. Это было бы сочтено как «faux pas».

Зелинская: Это не радиостанция. Ещё хорошо, что радиослушатели не видят как ты одет сейчас.

Зубов: Вполне прилично, я должен засвидетельствовать для всех радиослушателей. Игорь Владимирович одет вполне прилично. В брюках и в рубашке.

Малов: Довольно обсуждать детали моего туалета, а то я сейчас раскраснеюсь.

Зубов: Но этого никто не заметит — в этом плюс эфира. Но замечу, что, например, во Франции принят закон о том, что мусульманские женщины не могут ходить в паранже. То есть, вводятся определенные ограничения для мусульманского дресс-кода в публичной жизни. Что, конечно, есть нарушение индивидуальной свободы человека. То есть, французы это тоже понимают.

Малов: Может быть, просто берегут светский характер своего государства?

Зубов: Что значит «светский характер своего государства»? Светский характер государства не предполагает насилие над религиозными убеждениями его членов. Наоборот, он предполагает, что каждый может исповедовать любую религию или не исповедовать никакой. Но если хочет исповедовать — значит, может. Если это не шокирует общественное мнение.

Малов: Так как раз хиджаб-то их и шокирует, вот в чем проблема.

Зубов: Кого шокирует, а кого и нет. Кстати говоря, во Франции долгое время не разрешалось (в отличие от всех европейских стран) чиновницам носить нательные кресты. Чиновники могли носить — никто этого не видел, а у женщины летом открытое платье, видно, что она носит крест и считается, что это некое навязывание религиозных взглядов. Только несколько лет назад это было отменено, и я видел ликование во французском посольстве, когда все французские дипломатки в посольстве в Москве пришли с католическими крестиками. Наконец, они смогли стать тем, чем они являются на самом деле.

Поэтому, мне кажется, то, что касается Чечни и Кадырова, коль в Чечне подавляющее число людей — люди мусульманского вероисповедания, их представления о должной одежде лучше не эпатировать. И в этом смысле я бы представителям других конфессий, если это не противоречит их религиозным убеждениям (а я знаю, что мусульманский дресс-код не противоречит религиозным убеждениям), рекомендовал следовать этим принципам, находясь в Чеченской республике. Также как в Персии, Иране есть для этого определенные постановления. Дома одевайся, как хочешь.

Понимаете, это не нарушение светского характера государства. Это реализация принципа уважения к традиции большинства. У нас одна традиция большинства, а в Японии другая. У вас в доме одни традиции, а у меня другие. Когда я прихожу к вам в дом, я следую традициям вашего дома, если не хочу обидеть хозяина. Примерно то же самое в Чечне.

Малов: Андрей Борисович Зубов у нас в гостях. И вот тот редкий случай, когда я хотел бы поддержать точку зрения гостя, потому что действительно, наверное, недопущение оскорбления символов веры — это, действительно очень важная штука.

Я хотел бы привести короткий пример. В свое время мне пришлось работать в комиссии по этике в рекламе, и случилось так, что Rambler начал рекламировать себя, используя известную картину «Тайная вечеря». Это было сочтено оскорблением чувствам верующих, символу веры и, надо отдать ребятам должное (по-моему, тогда ещё Иван Засурский имело отношение к продвижению Рамблера — очень чуткий и понимающий человек), они сами, добровольно свернули это дело, повесив другую, не менее эпатирующую, но и не имеющую никакого отношения к религии рекламу.

А я, все-таки, хотел бы ещё непосредственно вернуться к теме нашей программы. Политика и религия. Как известно, на последнем Поместном Соборе было сказано, что, все-таки, возможно, при определенных обстоятельствах, участие священнослужителей в качестве депутатов. Почему-то начинаю плохо себе представлять человека, который сначала утром, условно, ведет службу, а днем работает депутатом. В 90-е годы — могу себе представить. Их было много, и это были достаточно яркие личности. Сейчас уже подзабытые, один из них даже в ислам потом перешел из православия, как мы помним. Своеобразные были люди, но яркие. А сейчас, мне кажется, это все-таки уходит…. Что происходит? В чем тренд?

Зубов: Вы знаете, мне кажется, смыл нерекомендации, даже скорее запрета священнослужителям в принципе пассивно участвовать в политическом процессе, то есть быть избираемыми. Активно участвовать – то есть, избирать – может каждый…

Малов: Минуточку, как же быть избираемыми — это пассивное? Ему же нужно сначала….

Зубов: Нет, есть определенная политологическая терминология. Активное и пассивное избирательное право.

Малов: У нас не все радиослушатели хорошо владеют, поэтому…

Зубов: Пассивное избирательное право — это право быть избранным.

Зелинская: Я, к сожалению, предполагаю, что в других странах, где наш слушают, избиратели лучше знакомы с активным избирательным правом, чем у нас.

Малов: У них там, возможно, нюансы. Продолжайте, пожалуйста.

Зубов: И поэтому раньше (это, надо сказать, было традицией РПЦ во все время действия парламентского института в России) священнослужителям не запрещали участвовать в политическом процессе. Во всех четырех Думах до 1917 года священнослужители были депутатами и активно участвовали в политическом процессе.

Малов: Но тогда православие было частью правящей идеологической триады.

Зубов: Абсолютно. Но были и мусульманские муфтии, и католические священники. Дело не в том, что православие было государственной религией. Дело было в другом. Тогда церковь по своим внутренним принципам не запрещала своим служителям участвовать в политике.

Государство разрешает всегда — и у нас государство разрешает, пожалуйста. У нас любой священник может участвовать в политическом процессе, государство ему не запретит. Запрет идет изнутри церкви.

Не со стороны государства. У нас свобода совести, и каждый гражданин может участвовать в политическом процессе. Но церковь некоторым группам своих представителей не разрешает участвовать в политическом процессе сейчас. А раньше всегда разрешала. И даже в советское время, когда произошла легализация церкви при Сталине, с сентября 1943 года, тогда в Верховном совете были представлены несколько священнослужителей. Естественно, это был совершенно искусственный Верховный совет, это был ширма, но в этой ширме должен был быть нарисован и священник.

Малов: Искусственно, не искусственно, но я думаю, что для интересов церкви в то время депутат-священник мог сделать достаточно прилично.

Зубов: Я думаю, что на самом деле все тогда делали различные другие соглашения. Депутат мог сделать не так много, но, тем не менее. Эта же традиция, естественно, перешла на Съезд народных депутатов 89-го года. На нем, как вы помните, было много священнослужителей-депутатов съезда. И в первых парламентах после 91-го года.

А потом церковь решила это ограничить. Почему? Потому что священник — это не человек политической баталии. Которые предполагаются. Это сейчас у нас говорят: «Парламент — не место для дискуссий».

Малов: Ну, вы вспомните Иоанна Кронштадского. Если это не человек политической баталии — пламенный проповедник, причем с политическим уклоном, тогда я что-то не понимаю.

Зелинская: Ты многое не понимаешь. Не был он никаким политическим борцом, что ты говоришь?

Малов: Пусть Андрей Борисович меня опровергнет, хотя я тебе верю.

Зубов: У отца Иоанна Кронштадского, конечно, были яркие политические взгляды, но он не был политическим деятелем. Пассивно он соглашался быть членом одной из политических правых организаций — Союза Русского Народа, но это было его частное мнение. Понимаете, с амвона он к этому не призывал. Также как, кстати, и государь Николай Второй любил носить значок члена Союза Русского Народа. Быть может, это была его большая ошибка. Но это вопрос давно минувших дней.

А что касается сегодняшнего дня, то предполагается, что лучше, чем священник, нравственные позиции христианства в парламенте или в областной думе представит верующий мирянин, который не связан священнослужением, поэтому он свободен от обязательной бесстрастности, которую должен сохранять священник, когда он возносит бескровную жертву. Поэтому он будет лучшим политиком для церкви, чем священнослужитель. В положении последнего Архиерейского Собора сказано, что интересы церкви (не как корпорации, а как собрания верующих) в политике отстаивают верующие миряне.

Малов: У вас прямо такой…. Я бы хотел одну реплику дать — интересно, как Андрей Борисович отреагирует.

Зелинская: Сейчас я отреагирую. Ты уже третий раз меня перебиваешь. Я хотела вернуться к тому, что мы сейчас обсуждали. К политическому влиянию духовенства на нас всех, так скажем, на те решения, которые принимают. Когда я думаю на эту тему, я часто вспоминаю, как в XIX веке женщины боролись за право участия в выборах. И я, конечно, большой сторонник равноправного участия женщин во всех общественных и политических процессах. Особенно, когда речь идет о современном времени. Но тогда мне кажется странным, что женщины считали себя лишенными влияния, в то время, когда в большой семье…. Мне казалось, что влияние женщины совершенно в другом. Я не могу себе представить, чтобы мужчина пошел голосовать, не учитывая при этом мнения жены, и не опираясь на то, чему его научила его мать, и совершенно не считаясь с тем, чего хочет его дочь. И женское влияние было в тот момент намного сильнее и значительнее, чем те бюллетеньчики, которые сегодня женщины опускают в урны в самых разных странах. Как вы считаете, Андрей Борисович?

Зубов: Вы знаете, что касается участия женщин, то это так и понимали в XIX веке. Зачем участвовать всем членам семьи, когда у каждой семьи есть консолидированное политическое воззрение, поскольку у них единое имущество, единые финансовые и гражданские интересы. Поэтому их совокупный интерес выражает глава семьи.

Зелинская: Да потому что жене некогда болтаться по всем этим парламентам. У нее есть дома дела поважнее. А он пусть ходит и курит в кулуарах.

Зубов: Нет, речь идет о том, что он пойдет, один раз покурит и бросит бюллетень. Речь не идет о том, что он будет членом парламента.

Зелинская: Тоже время.

Зубов: Но, тем не менее, все это исчезло в ХХ веке, и одна за другой страны (Россия, кстати, одной из первых, выбрав Учредительное собрание) предоставили женщинам право голоса.

Зелинская: Без всяких голодовок и суфражисток?

Зубов: Уже шла революция — это был 17-й год, не забудем. Это похуже любых голодовок и суфражисток. В этом-то и был смысл, семья распадалась. И все чаще и чаще женщина представала в политике как моносубъект. Она уже была не мужней женой, а сама по себе. И нередко бывали случаи, и бывают в Европе, когда люди расходятся и разводятся из-за того, что у них все дальше и дальше расходятся политические взгляды.

Я помню, как одна моя знакомая дама из английско-русской эмиграции (ещё старой) говорила, что они с мужем расстались, потому что он все правел, а она все левела. Я не думаю, что они расстались из-за того, что моей знакомой предоставили право голоса, но, как я понимаю, ваш вопрос, Елена Константиновна, что священник может оказать намного большее влияние, не будучи членом парламента, а формируя души людей. Я думаю, что это истинно так.

Чего на самом деле нам больше всего не хватает в России — это ответственных граждан. Граждан, которые живут не эгоистически, которые понимают, что, действительно, им надо действовать в интересах своего маленького сообщества, города, поселка, и в интересах страны. И вот это воспитание солидарности, гражданской ответственности, а где-то и гражданского мужества — это, я думаю, огромная задача, которую никто кроме людей, связанных с религией, не решает.

У нас никто никого не воспитывает. Всем предоставили возможность развиваться самим. А церковь продолжает воспитывать людей. Конечно, здесь очень большая роль отводится приходскому священнику или монаху в монастыре. Если это хороший священник, хороший духовник, то вокруг него формируется достойное сообщество.

Зелинская: Вот я хотела у вас спросить. Мне тоже кажется так, что единственный источник восстановления страны у нас только церковь. Православная для православных, и для каждой конфесси своя. И мы реально видим, что худо ли, бедно, со всеми сложностями и проблемами, с переживаниями и чем угодно, но это восстановление идет. Достаточно выехать за пределы Москвы, проехаться по русским монастырям и увидеть, что точка роста только там, потому что там идет жизнь. И это наша надежда.

А если смотреть практически — вот я являюсь прихожанкой одного храма. И я знаю очень много людей, которые одновременно со мной являются прихожанами этого же храма. Мы встречаемся на службах, часто на праздниках, здороваемся, и нас довольно много. Иногда мы встречаемся в Москве и тоже раскланиваемся при встрече. Но того, что называется приходской жизнью, пересечения этого сообщества кроме теплых и приятных чувств, которые я испытываю к этим людям, я все равно не вижу. Может быть это я не столкнулась…. В общем, наблюдаете ли вы, ведь вы специалист, не просто возрождение церкви, а именно возрождение приходской жизни?

Зубов: Ну, здесь, опять же, как всегда два вопроса.

Зелинская: Даже больше.

Зубов: Я сначала попробую ответить на ваш вопрос. Понимаете, вы указали на очень важную, может быть, центральную проблему современной христианской жизни, которая связана с общественной жизнью. Это не столько создание приходской жизни, сколько создание религиозной общины. Вот с этим у нас очень плохо.

Очень плохо потому, что, во-первых, община была главным врагом советского государства. Ещё с религией после 1943 года власть как-то мирилась, если это была религия бабушек и несчастных, обездоленных людей. Пусть они там ходят. Помните у Солженицына в «В круге первом» есть такой момент. Одного из заключенных к себе вызывает начальник специальной тюрьмы – шарашки – и говорит: «Слушай, вот у тебя жена, а я тебе даже ее писем не давал читать, потому что она пишет как ей плохо, как она больна, соседи по квартире преследуют и вообще нет счастья у нее никакого в жизни. Такой пессимизм. Ты скажи ей, пусть она хоть в церковь, что ли, пойдет».

То есть даже в сталинское время, в начале сороковых годов церковь, как такая психбольница для некоторых, допускалась. Но вот общинная жизнь, некоторое сообщество, противоположное ком. Ячейке, было совершенно невозможно. Это был групповщина, это было серьезным преступлением. Поэтому с общиной была борьба.

Вот мы иногда удивляемся, почему так много даже неграмотных людей погибло в годы большого террора в 1937-40 годах — какой-нибудь слесарь, какая-нибудь бабушка. Не надо удивляться. Потому что многие из них — это не случайные жертвы, а члены двадцаток, на Украине — пятидесяток, это активные христиане, которые часто были не ахти какие образованные и культурные люди, но зато они были реальной общиной. Их уничтожали, они были опасны.

Зелинская: Андрей Борисович, я вас перебью. Близкие мне люди совершили небольшую экскурсию в эти выходные, съездили в Ярославль и вернулись через российские города, и в том числе заехали в Ростов Великий и Борисоглебск. Привезли маленькую книжечку, изданную там, о храмах Борисоглебска. Конечно, этот потрясающий, невероятной красоты Воскресенский храм, в котором время просто остановилось. Его обтекла, как-то не заметила советская власть. Я взяла эту книжечку, рассматривала фрески, иконы, которые я даже не видела…

Зубов: Я вам могу смело сказать (прерву на секундочку), что я там бывал еще в шестидесятые годы — не обтекло его время. Тогда там был полный кошмар — слава Богу, что сейчас….

Зелинская: Восстановили, да? Ну, слава Богу. Но там действительно сохранены редчайшие иконы, все это невероятной красоты. Ну, короче, все, что я могла увидеть по фотографиям которые они сделали, и которые в брошюрке увидела…. Но дело не в этом. Не об этом я хотела сказать.

Я открыла эту брошюрку, изучила ее досконально – огромный раздел посвящен судьбе новомучеников, священников, которые служили в этом храме. В том числе и руководители общины, и члены общины, и старосты, и даже хористы попадали под раздачу. И какого мужества были эти женщины, которые продолжали петь, когда шел этот смерч. И вот знаете что меня потрясло? Я читаю эти биографии с притупленной болью.

Но эта книга (почему я вам рассказываю об этом) — в ней было много фотографий. Старых, черно-белых даггеротипов, а на них ведь качество великолепное, получше нашего цифрового. И вот там крестный ход, или просто они все стоят и вот лица. Причем даже не величественные лица священников. Нет, простых людей. Стоят крестьяне с бородами, женщины в платках. Их даже не посмеешь назвать «тетки» или «бабки». Это русские женщины с достоинством, это крепкие мужчины в картузах, с бородами.

Представляете себе. Думаешь: «Боже мой. Ещё священников мы сейчас сможем найти — поезжай в лавру и ты увидишь эти лица. Но где лица крестьян?» Я всегда поражаюсь, как это рабоче-крестьянское государство сначала расправилось с крестьянами, а потом, как мы теперь знаем, уничтожило и рабочих? У нас рабочих специальностей нет в стране. Ладно, увлеклись.

Зубов: Да, увлеклись, но, тем не менее, мы не так увлеклись, как может показаться нашим слушателям, потому что как раз через возрождение общины, причем не только даже православной, через возрождение и мусульманского сообщества вокруг мечети или буддистского где-нибудь в Бурятии, или в Туве, или в Калмыкии, восстанавливается общество. Восстанавливаются люди, восстанавливается человек, как качественное существо. Порубленное, уничтоженное. Поэтому я думаю, что сейчас воссоздание сообщества на благо, на добро, которое в религии совершенно естественно, — это одна из наших больших государственных и гражданских задач. Которые выполняет, в том числе, и церковь.

Малов: Андрей Борисович, а вот я позволю себе чуть-чуть прооппонировать. Если можно — комментируйте.

Зелинская: А ты по-другому не умеешь, ты всегда оппонируешь.

Малов: Первое. На этих даггеротипах, на которых изображены люди, которых мы, в общем, не знаем, были также изображены люди, которые с удовольствием потом шли и творили еврейские погромы, устраивали страшное зло. Те самые мелкие торговцы, входившие в общины. Это я тебе как историк говорю. Община, она ведь воспитывает как лупа, как вогнутое зеркало не только хорошие, но и плохие черты.

А с другой стороны, давайте посмотрим, зарубежная православная церковь обвиняет Московский Патриархат в том, что он сотрудничал с советской богоборческой властью, что представители священнослужителей были депутатами…. А не в большей ли степени Московский Патриархат скомпрометировал себя в 90-е годы, когда, мы знаем – об этом писали СМИ, ни одного выигранного процесса не было под эгидой церкви и околоцерковных организаций: поставлялись беспошлинные сигареты, водка. Это тоже было, это тоже правда, не здесь ли нужно каяться? И третий момент…

Зелинская: Ты только не забывай, что здесь не съезд «Правого дела».

Малов: Когда идет клерикализация, то мы понимаем, что не хватает (в том числе об этом говорили и люди, которые сидели на вашем месте, из Московского Патриархата) качественных кадров, извините за такое выражение, по-настоящему верующих батюшек. Не торопимся ли мы с клерикализацией, не подведя под нее достойную базу? Вот, собственно говоря, к чему я подводил. Не является ли она внешней, а не внутренней?

Зубов: Я не совсем понимаю, что значит «мы торопимся». Вы торопитесь?

Малов: Я имею в виду общество.

Зубов: Дело в том, что этот процесс, в отличие от многих других процессов, которые идут сверху, идет снизу. Если бы в обществе не росло число верующих людей (а я ясно вижу, что оно растет)…

Малов: Верующих или посещающих церкви?

Зубов: Посещающих церкви. Это очень интересно видно по моему университету, по МГИМО, где в 2006 году мы проводили опрос (более поздних данных у меня нет) среди студентов. Примерно 80% назвали себя верующими и примерно 60% сказали, что в свое религиозное сообщество (это может быть и мечеть, и синагога) они ходят раз в месяц и чаще. А среди преподавателей старше сорока лет таких было 12%. Среди преподавателей младше сорока лет такой процент приближался к студентам, но не достигал их. То есть совершенно точно, что религиозная динамика молодежи более активна, чем у старшего поколения.

Зелинская: Андрей Борисович, я интересную цифру приведу. Наверное, вы ее знаете, а слушателям, может быть, будет интересно. Я беседовала с одним из наших гостей, человеком, который занимается молочным бизнесом. И он назвал такую интересную цифру, что во время Великого поста, который ежегодно держат православные, начиная с февраля до Пасхи. Вот за этот период мясомолочная промышленность несет убытки в 40%. Это очень интересная цифра. Вы обратите внимание, что сейчас если приходишь практически в любого уровня ресторан (дорогой, средний или рассчитанный на массового посетителя, в поездах) — обязательно есть постное меню. Это говорит о том, что рынок в этом смысле не обманешь. Если заказывают гречневую кашу с грибами, то ее будут делать.

Малов: Нет, давайте, все-таки, Андрею Борисовичу дадим договорить насчет общины и насчет этапов воцерковления.

Зубов: Завершая этот разговор, я хочу сказать, что, понимаете, мы не проводим клерикализацию общества. Само общество довольно быстро возвращается….

Малов: Не убежден. Реституция собственности, и прочее — это делается не снизу, это делается сверху.

Зубов: Реституция собственности, безусловно, делается сверху, а люди, которые выбирают веру или неверие — совершенно свободны. Никто не заставляет их делать это. Я, например, знаю, что у нас в институте никто не призывает людей быть верующими, об этом не слышно. Но молодежь ищет какой-то правды жизни и мысли ее обращаются к вере просто на глазах.

Зелинская: Это правда. Я хорошо знаю ваших студентов, потому что сталкиваюсь по работе. К нам приходят ваши выпускники, я часто там бываю, и вижу много и друзей своих детей, их друзей, и так далее — фантастически быстро процесс идет. Прямо на глазах. И действительно молодые образованные люди…. Я вам скажу возраст — возраст, чуть ли не 20-25 лет. Чем моложе, тем больше выражена эта тенденция. Чем старше люди, тем, конечно, этот процесс сложней.

Зубов: Я могу сказать, что я преподаю в МГИМО 10 лет и вижу динамику даже за эти десять лет. Но не об этом даже речь. Поэтому церкви, как институту, как организации надо просто подлаживаться под этот процесс. Понимаете? Не направлять, а подлаживаться.

Сейчас Патриарх постоянно говорит о том, что нужно работать с молодежью. Почему? Не потому, что молодежь не ходит в церковь, а потому что молодежь идет в церковь. И надо уметь к ней подойти, надо уметь с ней поговорить. В этом смысле сейчас в России происходит очень мощная религиозная революция.

Малов: Вот здесь вопрос. А где грань того, насколько можно подлаживаться. Мы прекрасно знаем, что в протестантских церквях США есть священники, которые службу читают в ритме репа, так сказать, нет проблем. Не буду называть и десятки, сотни других заманок, которые….

Зубов: Я сам бывал в Америке на богослужениях и видел…

Малов: Так вот, для РПЦ, если вы, все-таки, представитель и верующий православный…

Зелинская: И как вы отнесетесь, если у нас тетеньки будут священниками?

Зубов: Простите, но отрицательно.

Зелинская: А почему я должна прощать?

Зубов: Ну, вы же дама, может быть, вам это неприятно слышать. Но есть богословские аргументы, почему этого не должно быть.

Зелинская: Нет, мне было бы неприятнее увидеть…. Слава Богу, у нас есть для женщин реализаций выше головы. Есть и монастыри, есть игуменьи, есть сестричества.

Зубов: В принципе, я не исключаю, что будет восстановлен старинный институт диаконисс, который было рекомендовано восстановить ещё на соборе 17-18 года. Но, понимаете, у каждого пола свои функции…

Зелинская: И свое место.

Малов: Я все-таки хотел бы этот вопрос чуть-чуть пожевать. Я знаю, что вы сильно торопитесь, но у нас ещё до финального звонка чуть-чуть времени есть. Вот, значит…

Зелинская: Ответьте, мне самой интересно.

Малов: РПЦ на сегодняшний день, извините, назову это так, на рынке ловцов душ является почти одной из самых консервативных религий в плане форм работы с населением и с потенциальной аудиторией. Извините, я вот такой пиаровской методологией буду пользоваться, потому что суть на самом деле одна, только здесь духовная история. Внешние заманки у протестантов очень похожи. Допускаю, что на них работают хорошие пиар-конторы.

Почему и насколько можно для РПЦ поступиться этой формой ради того, чтобы привлечь дополнительную аудиторию, если угодно? Где грань? Мне кажется, что это очень важный вопрос на самом деле.

Зубов: Это вопрос важный, но в то же время, я бы сказал, простите, Игорь Владимирович, это вопрос бесформенный. Что значит грань? Чем поступиться? Богословскими принципами?

Никто не только не предлагает поступаться, а наоборот, молодежь приходит в церковь, потому что обретает там то соприкосновение с тайной, которую она ищет, и тот смысл жизни, которого так не хватает в обыденной жизни. Поэтому здесь надо не только не поступаться, а надо совсем другое — надо уметь эту святыню церкви, глубину церкви эксплицировать, объяснить, истолковать молодым людям в понятных для них выражениях. И я знаю, что очень многие священники и миряне…

Малов: А при этом я знаю, что службу ведут на старославянском языке, который понять средний, нормальный обыватель, тем более, молодой человек просто не в состоянии.

Зелинская: Да что ты говоришь, Игорь, достаточно десять раз прослушать и все поймешь, это очень легко.

Зубов: Друзья, я не скрою, что я являюсь сторонником, по крайней мере, возможности богослужения на русском языке. Не то, чтобы оно обязательно должно быть на русском, но в этом смысле для меня вполне понятен подход католической церкви после второго Ватиканского собора, когда они сказали, что можно оставить латинскую мессу, и кто хочет, пусть слушает по латыни. И служат, и с удовольствием ходят. Классическая григорианская месса дивно красивая. Но кому хочется…. И они знают латынь, те, кто туда ходят. А те, кто не знают, пусть слушают на родном языке — на английском, французском. Для меня проблемы этой нет. Я знаю, что сейчас Святейший Патриарх тоже выступает, и мы на Межсоборном присутствии обсуждаем проблему облегчения славянского языка, замены некоторых слов, понятий. Потому что есть вещи, которые навскидку православный человек не переведет.

Ну, скажем, одна из любимых наших молитв Богородице. «Взбранной Воеводе победительная» — что это такое по-славянски? Что это по-русски означает? Сразу не каждый сообразит. Только зная историю, зная язык, мы понимаем, что речь идет не о воеводе, который побеждает в бранях, а о Богородице как Непобедимой в бранях. Но не каждый это поймет. Поэтому….

Зелинская: Я острый противник этих перемен, потому что кроме всего прочего то, что церковная служба велась на славянском языке, по существо и сберегло нам язык. У нас сейчас другого резервуара русского языка не существует.

Малов: А что, Пушкин….

Зелинская: Вы знаете, Пушкин не является таким полноценным и единственным источником. Это всего один человек, каким бы он ни был гениальным. А церковь и вся служба, и все книги, написанные для церкви — это единственный колоссальный золотой запас русского языка. То, что сейчас происходит с русским языком — вы знаете, это на грани гуманитарной катастрофы. И если мы откажемся и от этого хранилища, то, я считаю, что дальше все просто под откос….

Зубов: Отказываться совсем ни от чего не надо, но именно о чем здесь говорил Игорь Владимирович — для удобства проповеди надо сделать так, чтобы богослужение, которое, поверьте, Елена Константиновна, является сокровищницей богословия, было абсолютно, кристально понятным человеку, участвующему в нем. Поскольку там есть интереснейшие тексты, стихи…

Зелинская: Ну, тексты-то все существуют на русском языке — это не является проблемой.

Зубов: Они, кстати, не все существуют, но действительно их сейчас активно переводят. И слава Богу. Так что для нашей молодежи, для нашего будущего, разумеется, необходимы две вещи: это и привыкание к церковно-славянскому языку, и даже, я бы сказал, знакомство с греческим языком, а, с другой стороны, это и богослужение, которое можно понять. Потому что, как сказал апостол Павел, лучше я скажу для вас пять слов на понятном языке, чем два часа буду говорить на языке, который никто не поймет.

Малов: Понятно. Вот в этой связи у меня как раз есть вопрос. Этой темы касались, но сейчас, в конце программы, хотелось бы ее как-то заострить. Я читаю уголовный кодекс, и административный кодекс, я сознательный гражданин и, в общем, я в них, так сказать, стараюсь разбираться и их не нарушать. Кстати, ни одной религии, как известно, нет на свете, которая бы противоречила, как минимум, уголовному кодексу. С жилищным там немного по-другому, там все сложнее. Так вот, собственно говоря, вопрос. Если мы воспитываем (а это, наверное, возможно) светское общество людей, владеющих гражданским, светским законодательством — может быть этого и достаточно для того, чтобы общество было вполне себе духовным? Или что-то ещё?

Зубов: Вы знаете, я думаю, что мы вообще ничего не воспитываем. Мы, на самом деле, надеемся на то, что наши совокупные усилия – ваши как журналистов, мои, как ученого, деятельность священника, деятельность политика – в совокупности, незаметно, мелко, будут формировать достойного человека. Человека, который имеет свои, выношенные ценности, которыми он не поступится. И эти ценности должны быть не в противоречии с уголовным кодексом, а должны быть значительно выше его. Потому что следование уголовному кодексу — это минимум. А нам надо искать некоего духовного, нравственного максимума.

И мне кажется, что в этом формировании человека религиозные организации, церковь играет не то, что не последнюю, а одну из первых ролей. И поэтому, будучи отделенной от государства, что очень хорошо, чтобы государство не навязывало ту, или иную веру своим гражданам, как говорил покойный Патриарх Алексий, церковь не отделена от общества. Наоборот, она, живя в обществе, являясь его частью, в то же время и формирует наше будущее общество и, дай Бог, чтобы это общество формировалось хорошо.

Порой верующие люди, критически настроенные к себе и к Церкви, говорят: мы сами виноваты в том, что Церковь критикуют, мы не подаем верного примера. Это правда. Но неполная. Они забывают о том, что зло и согласие на зло – грех – продолжают действовать в мире. И в личном измерении, и в общественном.

Поэтому не всегда верно мнение, что в критике Церкви виновата сама Церковь, а обманутые люди злятся на нас потому, что не знают, какие мы хорошие. Есть непонимание от незнания, есть непонимание от нежелания знания.

Почему Церковь – не архаика, почему не должна заниматься только социальной работой, рвется ли Церковь во власть и почему не все Церковь любят? Отвечают Александр МОРОЗОВ, шеф-редактор Русского журнала, директор центра медиаисследований УНИК и Александр ЩИПКОВ, главный редактор портала Religare, кандидат философских наук.

Александр МОРОЗОВ: «Вера не убывает – признали либеральные интеллектуалы»

– Сначала – о социологии. Вплоть до последней трети ХХ века в течение двух столетий в европейской мысли господствовала идея, что религия «убывает» и в результате когда-либо просто исчезнет. Сейчас этот «секуляризационный» подход пересмотрен даже либеральными интеллектуалами. Особенно после 1991 года. Питер Бергер, Чарльз Тэйлор, Юрген Хабермас – вот немногие, но всемирно известные имена теоретиков, которые предлагают обществам по-новому посмотреть на ситуацию: вера не убывает, временами она переживает «ревитализацию». Хотя религиозные сообщества и должны вступать в коммуникации в пространстве светского государства и говорить на гражданском языке, но Хабермас подчеркивает, что и государство и общественные группы должны понимать, что религиозное содержание не может быть без остатка «переведено» на язык «публичной политики». Голос религиозных общин сегодня надо слушать по-новому.

Второй момент: хотя XIX- и первая половина ХХ века были периодом доминирования сторонников секуляризации, но в конце столетия обнаружилось, что во всех глубоко модернизированных, суперсовременных обществах – религиозная мотивация, жизнь религиозных общин играют огромную роль в построении публичного пространства, в политике, в общественных стратегиях. Католики во Франции и Испании, раввинат в Израиле, христианские фундаменталисты в США, евангелики, с огромной энергией благоустраивающие жизнь нового среднего класса в Латинской Америке и т.д. – роль религиозной мотивации среди национальных элит в действительности нигде не снизилась. Все это дало основание современным теоретикам модернизации придти к выводу, что религия не является препятствием для модернизации.

Что касается Русской Православной Церкви в современной России и отношения к ней. Думаю, тут две стороны. Мне кажется, что отношение широких групп населения все постсоветское двадцатилетие только улучшалось. В начале 90-х Православие было, можно сказать, «новой религией» для миллионов людей – из-за длительной политики атеизации в СССР. Теперь выросло новое поколение: мы видим в храмах, на паломнических маршрутах огромное количество молодежи, молодых семей с детьми. Главной площадкой «ревитализации» (так это называют западные социологи) становятся крупные, современные города. В церковной жизни сегодня участвуют молодые, успешные в социальном плане, активные молодые группы. В малых городах молодые воцерковленные предприниматели чаще всего и оказываются главными моторами восстановления благоустроенной жизни для своей родной территории.

Таких примеров сейчас очень много. Если раньше общим местом было противопоставление «протестантской этики» как эффективной – всем остальным, то сейчас видно, что в России заново складывается трудовая и деловая этика, опирающаяся на веру. Понятно, что для большинства русских эта вера укоренена в Русской Православной Церкви. И это вовсе не архаическая, изоляционистская этика. Это – активная и современная этика.

Вторая сторона – церковная иерархия. Ухудшается ли отношение к епископату, архиереям, к высшим руководящим группам, которые, собственно говоря, и оказываются представителями РПЦ в медиа? Трудно сказать. На этот счет не проводилось никаких соцопросов. Поскольку «злоба дня» всегда довлеет, то кажется, что сегодня епископат критикуют очень резко.

Но сейчас мало кто помнит, какой гигантской критической кампанией в СМИ сопровождалась постройка храма Христа Спасителя при патриархе Алексее II, какие были жесткие публикации о налоговых льготах для РПЦ во времена Ельцина, какие схватки шли в СМИ в середине 90-х из-за «новых религиозных движений». В те времена обвинения в «сращивании» Церкви и государства были еще более громкими, чем сегодня. Заметим, что у СМИ – своя общественная функция. И она тоже должна признаваться. Епископат, как например, и государственные чиновники, должны спокойно относиться к роли прессы в демократическом обществе. Даже и тогда, когда пресса к ним несправедлива.

Коротко говоря, в социальном плане вера, идентификация себя как человека религиозного – это важный фактор для той точки исторического пути, в которой Россия находится сейчас. Возрастает цена самостоятельной личности, способной к активному действию из собственных, а не только социальных мотиваций. Эта самостоятельность почти всегда имеет укорененность в трансцендентальных основаниях. История показала, что если человек без остатка помещает себя только в горизонт имманентного, социального, то ему не хватит сил для осуществления своей жизненной миссии.

Александр ЩИПКОВ: «Меньшинство всегда агрессивнее большинства»

– На самом деле никакого изменения в отношении общества к Церкви нет. Причем не только за последние 20 лет, но и с советских времен. Менялось отношение власти, государства, а общество всегда относится к Церкви примерно одинаково. Многолетние социологические исследования (включая закрытые советские) показывают, что наше общество на 80 процентов религиозно.

Негативно или безразлично относятся к Церкви оставшиеся 20 процентов – нерелигиозные люди. Меньшинство всегда заметнее большинства и агрессивнее. Оно активно нападает, критикует, пытается потеснить. Отсюда возникает иллюзия, что общество сегодня относится к Церкви хуже, чем вчера. Да, в газетах критикуют РПЦ. Замечу – гораздо меньше, чем в конце девяностых. Да, появился интернет. Но не стоит преувеличивать влияние блогеров, как на политической площадке, так и на религиозной. Все эти публикации, пусть не единичные, вовсе не отражают мнение всего общества.

Даже при советской власти конфликта между Церковью и обществом не было. У народа Церковь не вызывала раздражения, она раздражала определенную прослойку. И продолжает раздражать. И будет раздражать впредь. В 1917 году это «раздраженное меньшинство» взяло власть, и начались гонения. Может ли это повториться? Не только может, но, скорее всего, повторится. И не через столетия, а «в исторически короткие сроки», как говаривали еще совсем недавно. Причем, когда эти гонения начнутся, «раздраженное меньшинство» будет лукаво обвинять Церковь, что-де она и спровоцировала эти гонения. Ровно так же, как говорит о том, что, мол, РПЦ, и никто другой, несет ответственность за октябрьский переворот и красный террор. Все это – блеф.

Сегодня всех нас пугают растущей клерикализацией, пытаются внушить, что Церковь лезет в государственные дела. Но что такое клерикализация? Это когда профессиональные служители некой религиозной организации берут власть и диктуют государству, что и как ему делать. Очевидно, что такая ситуация сегодня не просматривается ни в какие микроскопы. У нас светское государство, власть достаточно жесткая и бесцеремонная, особенно если речь идет о принятии политических решений. Смешно говорить о том, что государство допустит проникновение Церкви в сферу своих обязанностей.

Но Церковь влияет на общество. Здесь государство, слава Богу, подвинулось, не препятствует. Это не нравится атеистам (и гуманистам), и они лукаво производят подмену понятий: обвиняют Церковь в попытке клерикализации светского государства, а на самом деле хотят выключить ее из общественной жизни и добиться секуляризации общества. Михаил Прохоров в программе Познера заявляет: «Пусть Церковь занимается тем, чем она должна заниматься, – духовной жизнью, а мирскими делами займемся мы сами».

А что такое мирские дела? Это наша с вами жизнь: учеба, работа, воспитание детей. Мирская жизнь – это жизнь общества. Представляю, как Прохоров «займется» нашей с вами мирской жизнью – он отделит ее от нашей духовной жизни, то есть попытается отделить Церковь от общества. Не получится. Потому что российское общество «секуляризировать» можно только кровью. Нет других способов. Сегодня главным критиком Церкви становится «Правое дело». Вслед за своим патроном атеист Леонид Гозман требует, чтобы РПЦ была «Церковью патриарха Тихона, а не Церковью патриарха Сергия». Хочется спросить: «А вы-то тут при чем?» Эти серьезные ребята с деньгами сегодня становятся флагманом «раздраженного меньшинства» и так просто от нас не отстанут. Тактика будет проста – покупай и разделяй.

Так что гораздо интереснее анализировать не причины мифической «неприязни» общества к Церкви, а природу пиар-кампании, цель которой – отделить Церковь от общества.

В России создан Православный правозащитный центр «Территория Церкви», в задачу которого входит «информационная поддержка в ситуациях конфликта между православными общинами и чиновниками». Он создан сотрудниками портала Religare. Директором центра стал Александр Щипков. Публикуем обращение создателей проекта.

После двадцати лет религиозной свободы православие в России вновь оказалось под угрозой. Православие – та почва, на которой выросли русская культура и государственность – все чаще объявляется мракобесием и даже экстремизмом. Начиная с 1991 года, борьба с православием ни разу не ставилась в политическую повестку дня. Сегодня это, к сожалению, произошло. Борьба с православием становится лозунгом ряда политических сил.

Молчание власти по этому поводу – верный показатель потери ею иммунитета к антихристианской идеологии.

Надежды на то, что времена безбожного государства прошли безвозвратно, не оправдались. Чтобы в этом убедиться – достаточно изучить контент нашего телевидения, а оно в России всегда отражает ту идеологию, которую поддерживает власть.

Христианские заповеди впали в немилость у новых хозяев жизни, поскольку они мешают насаждать в обществе идеологию потребления и фетишизм вместо веры. Россия не возглавляет эти процессы, но следует им вдогонку потерявшему христианские ценности Западу, попирая при этом свою национальную культуру и религию. В русле этих процессов под угрозой фактически оказывается не только православие, вытравляется в целом религиозное сознание и даже просто бытовая этика.

Христианство, единственная религия, Бог которой умер за человека, не вписывается в стандарты безликого глобального «человейника», каким хотелось бы видеть нашу страну новейшим инженерам человеческих душ.

Вероятность возникновения нового антихристианского режима сохраняется. Противостоять этой опасности православные могут только консолидировано.

Мы исходим из того, что люди православных убеждений составляют в России большинство и легитимность их участия в общественном и государственном строительстве подтверждена тысячелетней историей, выстрадана жизнью наших отцов. Это большинство обладает своими ценностями, идеалами и образом жизни, а значит – своими неотъемлемыми правами и интересами. На этом убеждении построена деятельность Православного правозащитного центра «Территория Церкви».

Нас беспокоит бесправное положение приходов и общин перед лицом бюрократического произвола чиновников. Нас беспокоят препятствия, чинимые строительству православных храмов. Нас беспокоит непримиримая ненависть некоторых политических сил к православной вере и нашей Церкви.

ТЦ оказывает информационную поддержку в ситуациях конфликта между православными общинами и чиновниками. Центр ведет статистику, собирает информацию о случаях дискриминации, и предает ее гласности. Организует круглые столы и семинары, проводит акции по сбору подписей за строительство новых храмов. Обращайтесь к нам.

Мы добиваемся своих целей легальными, юридически корректными, установленными законом средствами.

Несмотря на трудности, будущее вселяет надежду.

Все в руке Божьей.

В последние недели все больше разговоров о новом антиклерикализме. Есть ли действительно в обществе рост антиклерикализма, каковы его причины и перспективы?

В антиклерикализме (если под этим понимать неприязнь тех или иных кругов общества к Церкви) ничего нового нет с тех самых пор, как в древнем Риме христианам молва инкриминировала вредительство и устраивание оргий с поеданием младенцев и поклонением ослиной голове.

Некоторым образом характер антиклерикализма меняется в те эпохи, когда Церковь занимает в государстве и обществе видное место и активно участвует в их жизни, как, например, это происходит в наши дни, и вполне понятно, что многим это не нравится: сидели бы в своем заповеднике с иконами и свечками да проповедовали бы старушкам, так нет же….

В России отношение общества к Церкви всегда было особым: к Церкви относились либо до предела сакрализуя ее, ища в ней высшего последнего смысла, а в ее служителях — непременно воплощенного идеала святости («Мы — грешники, как же без этого, не согрешишь- не покаешься , но вы-то ближе к Богу, и потому к вам предъявляем такие требования, которых не предъявляем к себе и своим детям…»), либо со злой обидой, мол вы лицемеры и фарисеи и в ответе за все зло мира…

Это последнее напоминает отношение бунтующего подростка к родителям, который не желает более смотреть на них с априорным сыновьим почтением, но и не способен пока войти в их положение, понять, что и они — люди со своими недостатками и трудностями, который только предъявы предъявляет и не слышит родительских слов. Сегодня плачем у иконы — а завтра с гоготом разнесем и оскверним храм… (Кроется ли это в особенностях русского менталитета и русской религиозности — разговор отдельный, об этом написано и сказано немало, вспомним хотя бы книги и статьи о русской святости А.Карташова, Г.Федотова, прот. Г.Флоровского).

Иллюстрация к теме простая: попробуй надеть рясу и просто пройти по улице несколько кварталов — обязательно станут показывать пальцами, хотя за двадцать с лишним лет человек в рясе уже вроде бы должен был примелькаться в пейзаже, обязательно станут подходить люди, кто со сбивчивой горячей исповедью, кто с вопросами, кто — особенно если человек под хмельком — с путаными претензиями, не по адресу, но горячими, а то и с оскорблениями, хотя ты его даже взглядом не задел. Кто с чем — но равнодушным к фигуре священнослужителя, идущего по улице или узнанного за рулем автомобиля , никто не останется (в последнем случае, сами понимаете, это неравнодушие будет несколько различным, в зависимости от того, узнали ли батюшку в водителе старенькой «девятки» или в силуэте за тонированными стеклами «лексуса»).

Вообще, антиклерикализм — явление очень сложное и неоднозначное, бытует в самых различных контекстах, к единому знаку его не сведешь. Однако по поводу последних событий, свистопляска вокруг которых в интернете и СМИ дала повод говорить о новом всплеске антиклерикализма, хотелось бы сказать вот что: каковы бы ни были нападки на Церковь и ее служителей, какой бы подчас острый, болезненный, а то и провокативный характер они ни носили, христиане, отвечая на эти выпады должны руководствоваться главным: духом Евангелия, духом Христовым.

Отвечать нападающим их же оружием, опускаться до ненависти — только радовать беса. Защищать свою веру и свои ценности — надо. Но не силой полиции прежде всего, не властью кесаря, а другой силой и властью. Той, которая упоминалась, когда про Господа говорили: Он учит не как книжники и фарисеи, а как власть имеющий. Защищать — являя миру Христа, являя — самими собой, своей твердостью в вере, милосердием, смиренномудрием, кротостью. Видя во врагах — прежде всего тех ближних, которых заповедано любить. Не потакать им заповедано, но и не уничтожать их, призывая на их главу казни египетские, а любить. И приносить Богу покаяние, если любить не умеем.

В последние недели все больше разговоров о новом антиклерикализме. На самом ли деле в обществе меняется отношение к Церкви, и как реагировать Церкви на новые общественные настроения? Своими размышлениями с читателями Правмира делится Андрей Десницкий.

Их всё больше, или, по крайней мере, они всё заметнее: те, кто «против РПЦ».

Вот останавливается забрызганный грязью УАЗик сельского священника (у него на приходе ни на чем другом и не проедешь), и сразу же на него нападает разъяренная бабушка: «Попы все на джипах, проходу от них нет».

Вот гопники в электричке бьют первого встреченного человека в подряснике: «А, поп, жадный ты, ну, на, получай!»

А вот и спокойный верующий юноша говорит своим родителям: «В Бога я верю, а в такую церковь больше не пойду».

Всё это реальные истории, о которых я услышал за последнюю неделю, это вдобавок к скандалам, о которых говорят нынче все.

Сказать ли, что пост на дворе, вот и искушения, что диавол поднялся на борьбу с Церковью? Это будет справедливо, но мало что объяснит и мало кого утешит.

Разобрать ли по пунктам: бабушка не разглядела марку машины, юноша неправ в своем максимализме, а гопникам так вообще место в КПЗ? И это будет всё верно, но… всё равно остается вопрос. Есть отчетливое ощущение, что в воздухе сгущается эта враждебность – почему? Заграничные олигархи развязали медиавойны? Да, они тоже существуют и действуют, но они действовали и раньше (а диавол так и прежде грехопадения был активен), но что-то всё-таки изменилось.

Мы, к сожалению, не очень понимаем, чего от Церкви все-таки хотят, да и те, кто высказывает к ней свои претензии, редко выражаются последовательно и связно. Как правило, это поток сумбурных и категоричных заявлений, зачастую взаимоисключающих: дескать, попы должны быть нищими, но при этом помогать нуждающимся, их должно быть не видно и не слышно, но они должны во всеуслышание обличать властителей и т.д.

Если, например, Алексей Кондрашов высказывает множество упреков Церкви, а потом заявляет: «Я никогда не думал, в здравом уме и твердой памяти, о том, чтобы присоединиться к какой-либо христианской деноминации», – то понимаешь, что даже община первых апостолов едва ли была бы для него достаточно хороша.

Но и с нашей стороны в ответ нередко звучит такой же сумбурный и абстрактный призыв ко всем во всём покаяться и уважать Церковь. В результате возникает диалог глухих: «Вы тут нам должны… – нет, это вы нам должны!»

Для начала стоило бы провести качественное социологическое исследование об отношении людей к Церкви как к организации. Трудно судить о позиции многих по единичным выступлениям, как правило, злобным и несправедливым. Поэтому было бы важно понять, что действительно вызывает отторжение у людей, до какой степени это осознанная позиция или, напротив, смутное чувство, и что может на их отношение повлиять.

При этом не обязательно идти у недовольных на поводу: мы видели прекрасный пример того, как кандидат в президенты от правящей партии практически ни в чем не уступил оппозиции, но прекрасно учел и ее лозунги, и ее методы. Значит, кто-то в его штабе всё это внимательно проанализировал, от этого оттолкнулся.

Без такого анализа те, кто выступают от имени Церкви, постоянно будут опаздывать на два-три хода, снова и снова беря на себя неблагодарную и неприятную миссию: оправдываться, следуя чужой повестке дня.

Но дело даже не в том, как это будет выглядеть. Важнее другое: если в обществе есть серьезное недоверие к церковным институтам, может быть, настало время задуматься, почему?

Нет, это совсем не значит, что надо соглашаться с каждым плевком и не сметь ни на что возражать. Но среди пристрастной и непоследовательной критики бывают слышны и здравые голоса, и они, во всяком случае, могут помочь нам увидеть себя со стороны, а это полезно.

Пока результатов таких исследований у нас нет, всё, что мы можем сказать на эту тему, будет лишь чьим-то умозрительным предположением. Выскажу свое собственное, не считая его объективной оценкой и не призывая ни к каким конкретным решениям.

В обществе сейчас происходит переоценка многого, что казалось прежде привычным. Всё чаще ставится под сомнение патерналистская модель, в которой всё решают и обо всем заботятся те, кто наверху. Бравурная риторика всё меньше убеждает, куда значимее оказываются малые дела, направленные на улучшение окружающего мира. Всё больше ценятся открытость и прозрачность, соблюдение единых и понятных правил, горизонтальные связи и солидарность. При этом всё спокойнее люди относятся к разнице во взглядах и убеждениях, пока она остается делом личного выбора.

Когда люди, исповедующие эти ценности, смотрят на церковную жизнь, они невольно оценивают ее с тех же самых позиций… Дальнейшее читатель пусть представит себе сам, а я назову только несколько точек, в которых ясно ощущается напряжение.

Информация о внутрицерковной жизни очень строго дозируется, при этом выдается, как правило, только итоговое решение. Это невольно наводит на мысли о каком-то приказном единомыслии, тем более что сторонники такого единомыслия действительно есть.

Когда, например, мы слышим громогласные заявления, что всякий православный обязан верить, что мир сотворен около семи тысяч лет назад, а всякая геология и палеонтология – это от лукавого, что слышит в этих словах сторонний человек? Вот что там все поголовно думают, вот что будет вбиваться в головы детей на уроках православной культуры. И он горячо протестует.



Что Церковь состоит из людей несовершенных, которые ошибаются, а порой и серьезно грешат, очевидно для всех. Но крайне редко можно услышать, чтобы такие ошибки признавались и обсуждались, даже если речь идет о делах давно минувших дней, например, о расколе XVII века.

Когда люди слышат проповедь в духе «мы всегда и во всем были и остаемся правы, а если кто сомневается, так это происки врагов», она их совсем не убеждает. Скорее, им вспоминается советское прошлое, или приходит на ум корпоративная этика, которая предписывает именно такое поведение. Но корпорации не претендуют ни на что, кроме прибыли, а вот Церковь – про другое. И люди опять протестуют.

К тому же мы живем в обществе, где, к сожалению, нет безупречных институтов. Мы знаем, что встреча не только с чиновником или полицейским, но даже с врачом или учителем может оказаться крайне неприятной: нам могут отказать в законных требованиях, начать вымогать деньги, нахамить, а могут даже нанести существенный вред. Мы не ждем от системы образования или здравоохранения, что в ней будут работать исключительно кристально честные люди высшей квалификации – но мы, безусловно, ждем, что на всякий случай непорядочного поведения можно будет подать жалобу, и она будет рассмотрена по существу.

Вполне естественно ждать такого же и от церковных инстанций, а если такие жалобы остаются без ответа или переходят в плоскость «а ты смиряйся», это вызывает резкое отторжение.

Вообще, стало уже привычкой переводить любой разговор в область высших ценностей. Это прекрасно, если человек действительно живет этими ценностями, но если в ответ на любой вопрос он начинает рассуждать о смирении, послушании, духовности и прочем – его, скорее всего, сочтут манипулятором, и с полным на то основанием.

А ведь это типичный прием… Так, стоит зайти разговору о каких-то внутрицерковных проблемах, нам тут же напомнят, что Церковь есть Тело Христово, и произнесут проповедь на эту тему.

Всё вроде бы верно сказано… но вот когда мы приходим к врачу и обсуждаем с ним анализ крови, нам почему-то не хочется вступать в беседу о красоте нашего собственного тела и о значении кровообращения. Каждый свое тело и так любит, но хочет понять, сколько у него там гемоглобина, сколько холестерина и что конкретно сделать, чтобы поправить здоровье.

И, наконец, два вопроса, которые мне просто страшно затрагивать: власть и деньги.

Действительно страшно – и не потому, что меня как-то накажут, а потому, что я не знаю, что тут говорить. Это базовые, первичные вопросы для любой человеческой организации, их невозможно решить так, чтобы все были довольны и всё было по справедливости.

Я скажу только одно: чем меньше в этих делах открытости, тем больше будет подозрений и инсинуаций извне, и тем больше будет возможностей для злоупотреблений внутри.

Церковь в мире, но не от мира – это старая истина, ее очень легко повторять, но трудно исполнить. Церковь именно так и говорит о себе сама, и это слышно всем.

Люди смотрят на нас с подозрением и недоверием: да, вы в мире, а вы не обмирщились, не забыли о том, что должны быть выше, лучше и чище, чем мы? Да, вы говорите, что не от мира, а не прячете ли вы за высокими словами собственные слабости и страстишки, не пытаетесь ли казаться лучше, чем есть?

Эти претензии обычно нелепы, ожидания безрассудны, оскорбления обидны и настигают совсем не тех, кто их бы заслуживал. Но для нас и они могут стать хорошим поводом задуматься о том, что происходит с нами на самом деле. В конце концов, любая миссия начинается с попытки понять, чем живут и чего ждут эти несовершенные, несправедливые и недружелюбные люди, которых ты собрался привести к Богу.

– Вы крещены, считаете себя христианином?
– Конечно.
– А отчего же не идете в церковь?
– Да знаете, я там был уже однажды, насмотрелся на вашу церковь…. Зашел в храм, в первый раз, ничего не знаю, робею, столько жизненно важных вопросов – но куда-то ступил не туда, и какая-то злобная старуха на меня наорала (вариант: равнодушный поп не выслушал, отнесся без понимания), так что больше я туда не ходок… Верую сам по себе, читаю дома Библию, молюсь Богу как умею, этого для меня достаточно.

Примерно такой диалог хорошо знаком, наверное, каждому священнику. Да и каждый из нас, так или иначе, сталкивался с таким вот отношением некоторых приходских аборигенов к вновь зашедшим в храм.

Совсем недавно один батюшка мне рассказал случай: заходит к ним в храм девица внешности весьма яркой. На нее тут же набросились бабки-прихожанки: «Ты что это накрасилась, бесстыдница!» Та опешила: «Да я вовсе не красилась, это я так всегда выгляжу…» Реакция бабок была потрясающей: «Если уродилась с такой … внешностью, нечего в храм переться!» — многоточием я заменил некое крепкое выражение, которое не привел здесь по соображениям пристойности.

Да, не новость, увы, почти общее место в нашей с вами церковной современности… Меня же более занимает вот какой момент: что именно мы отвечаем людям, которые, столкнувшись со «злобной церковью», более в храм ни ногой?

Одна разновидность ответа: «Ну и что, что наорали! Не обращайте внимания. Ведь вы идете не к людям, а к Богу…» .

Ответ неправильный. Не только к Богу мы идем в Церковь. Церковь – это семья: Бог – Отец, а мы – дети. Братья и сестры. В одиночку к Богу не приходит никто, и заповедь любить Бога и любить ближнего остается главной заповедью. Ради главного дела единства, ради преодоления одиночества – Евхаристии, Тела и Крови Христа, питающих нас и соединяющих с Богом и друг другом, и существует все в Церкви – храмы, колокола, иконы, догматы, каноны, традиции.

Да, все мы в Церкви обычные смертные люди, противные, грешные, со своими слабостями – но какие уж есть. Проявления греха – это да — у нас случаются иногда такие, что не только от Церкви нас бы надо отлучать, но и попросту порядочному человеку рядом с нами находиться противно.

Это по нашему разумению. А если стать на сторону Бога, на сторону отца и матери… Ведь известно, что чем проблемнее дитя – тем больше болит сердце за него. И всем, всем Бог желает спастись и в разум истины прийти. И любит всех. Его хватает на всех, в отличие от нас – мы маленькие, Он большой.

Получив установку на личное «спасение души», как часто мы хотим перешагнуть, оттолкнуть, затоптать этих, которые вокруг, мешающих нашему спасению и стяжанию благодати, как хотим остаться с Богом только один на один! И вот мы стоим в пустоте перед Ним – и слышим вопрос, исполненный боли и любви: «Где же брат твой?» — вопрос, уже однажды Богом заданный, сами знаете кому…

Поэтому не точнее ли будет сказать нашему собеседнику: «Да, ты пришел в храм – но разве видел Церковь? Ты видел просто злобную старуху или нерадивого священника. Это еще не Церковь… Разберись в себе: действительно ли хочешь преодолеть свое одиночество, быть с Богом и иметь жизнь вечную? Если да – пробуй войти в Церковь снова и снова, и увидишь: там есть и другие люди, и найдешь тех, кто близок тебе по духу. И поймешь, о чем Церковь говорит в своей молитве: «Сами себе и друг друга и весь живот наш Христу Богу предадим»…

Догматика, аскетика, груз церковных традиций – все-таки Церкви две с лишним тысячи лет, не шутка, много всего наросло. Но как же нам, христианам то ли начала третьего тысячелетия, то ли конца времен, кто исповесть, надо беречь, если есть, и искать, если потеряно, именно вот это : «По тому узнают, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою».

МЕСТО СПАСЕНИЯ

Страшный сон видит иеромонах:
Мегаполис наполнен
Угольнолиловым дождем
И голубыми.
Упругие, скользкенькие, одутловатые,
На лягушьих циркулем ножках,
Они – всюду,
Тенями перебегают на фоне струящегося неона реклам,
Визгливо хихикают, ежатся,
Голосуют на обочинах пульсирующих тротуаров,
Спасаясь от дождя,
Голубые протискиваются друг к другу в розовые
Аккуратненькие пежо.
Да что ж такое! полон город
Этой пакости! Да где же вы, социально близкие –
Бабки-колдовки, суеверные тетки-вахтёрши,
Воры, алкоголики, скинхеды, директора
Инвестиционных фондов!
Иеромонах отчаянно кричит –
И просыпается. Бух, бух сердце. Господи, помилуй.

Скоро служить Литургию (запасов
Муки на просфоры и ядовито-фиолетового
Технического кагора, производства Беслана,
Хватит еще на полгода.
Что будет дальше –
Об этом иеромонах старается не думать:
День настал – вот и
Довлей, его злоба).
Единственное, к чему за эти годы
Иеромонах так и не смог привыкнуть –
Отсутствие молящихся в храме
(Хорошо хоть, всякий раз во время Херувимской
Из нор выходят
Обитатели пепла, двуглавые крысы,
Розовые, слепые,
Садятся в рядки, тонко, печально
Поют беззубыми роговыми ртами,-
Хоть кто-то живой).

Иеромонах напяливает ОЗК,
Делает три поклона
У подножия ржавой железной лесенки, уходящей ввысь,
Осеняет себя крестом, карабкается
И, с усилием сдвинув массивный свинцовый люк,
Вылезает из бункера.

Господи, прости меня, грешного,
Глупого человека! конечно,
И нынче в мире – то же,
Что и вчера, и третьего дня, и завтра:
Пепел,
Пепел от горизонта до горизонта.
В последнюю бомбардировку никто не выжил.
От города и монастыря – только, серые на сером, тени,
От братии – только помянник.
Собственно, вот же земля, вот – где-то вверху – небо,
Вот – данное мне место спасения,
Другого не будет, почва и подножие
Грядущего Твоего Царства,
Вот Бог и душа, вот и весь монах, — но и всё же,
Всё же: ни единого
Самого завалящего ближнего,
Подлежащего возлюбленью!