Помнится, подарили мне раз книжечку с литературными пародиями. Кто-то там попробовал, взяв за основу «Серенького козлика» и «У попа была собака», написать вариации этих дурацких стишков, подражая известным большим поэтам. Короче, ерундой занимались люди. Я вот тоже хочу заняться подобной ерундой. Зачем? Так, от скуки…

 

 

     - Чижик-пыжик, где ты был?

     - На Фонтанке водку пил.

     Выпил рюмку, выпил две –

     Зашумело в голове!

 

 

 

     Чижик-пыжик после пьянки

     Выпил воду из Фонтанки,

     Откачали эту птицу

     Только в Боткинской больнице.

 

 

 

 

 

 

 

     Пушкин

 

 

Где ты, птичка, чижик вольный,

Ныне весело паришь?

Может, громом колокольным

Встретил твой полёт Париж?

 

Нет, в безмолвьи лазарета

Ты лежишь. Пал жертвой ты

Не кипучего Моэта,

А двух рюмок бормоты…

 

 

 

 

     Лермонтов

 

- Где был ты, чижик легкокрылый?

Скиталась где твоя душа?

Зачем ты в этот край постылый

Вернулся вновь, едва дыша?

 

- Увы, поэт, меня манили

Мерцающий Фонтанки бег

И очи, что навек пленили…

Уф… дай-ка водки, человек!

 

 

 

 

 

 

     

213 просмотров

     Гадская штука! Только начал писать постскриптум, Ворд выкинул штуку – внезапно прекратил работу. А текст я сохранить не успел… Придётся теперь восстанавливать по памяти…

    Итак, вот он мой постскриптум. Почти чисто-формальное упражнение: за один ровно час дописать ещё несколько миниатюрок в приложение к тем, что сочинил для «Нового цикла».

 

 

    Помнится, в семилетнем примерно возрасте я вылепил из пластилина собаку. Такого коричневого, практически плоского, пса, который, однако, мог стоять на столе. Причём у меня было ощущение, что он лепится почти сам собою. Так, например, сама образовалась сквозная дырочка глаза, и без моего усилия приоткрылась пасть. Я поставил его перед собою на стол и долго беседовал с ним в сумерках. О чём? Не помню. Помню нахлынувшую нежность к собаке и твёрдое убеждение: это мой настоящий друг. А потом вынырнул из каких-то загадочнейших глубин вопрос: «А нельзя ли придумать, создать для себя ещё более подходящее? Чтобы совсем уж стало прекрасно?...»

    И я смял моего друга, достал куски пластилина разных цветов и, кажется, какую-то материю… Грудь распирало желание превзойти непревзойдённое…

    В итоге вылепился небольшой круглоголовый кот, спелёнутый почему-то, и с совершенно бессмысленной мордой. До сих пор помню чувство раскаяния и горечь от осознания непоправимости сделанного…

 

 

    А если говорить о «потрясениях», то, пожалуй, одно из самых сильных связано с фильмом «Травиата» Франко Дзеффирелли. Подробно распространяться не стану (час-то не резиновый), но в 16 лет я соприкоснулся с чем-то не просто изумительным, а… Ну, показалось: мир видимый раздвинулся, может быть даже – распался. И из непостижимой разумом бесконечности двинулось на меня сияющее, невыносимо прекрасное… Это вторжение в самую мою сущность дивных звуков и обморочно-великолепных красок, этот ворвавшийся в меня ветер Любви… В общем, я выходил из зала, пошатываясь. В тусклом бежевом свете со мною шли к выходу люди, смущённо отворачивая заплаканные лица…

 

 

    Обо всём, что люблю (или любил) рассказать невозможно. Вот Уайльд… При своей огромной одарённости он ещё был и просто добрым человеком. Однажды он появился где-то в обществе. Кто-то злобно сказал:

    - Вот Уайльд. Самый известный лондонский гей…

    Писатель с мягкой улыбкой повернулся к сопровождавшему его приятелю и сказал:

    - Видишь, Джимми, как просто добиться известности?...

    И ещё он сказал про женщин: «Сфинксы без загадки». А по поводу мужчин: «Если бы мы женились на тех, кого достойны… плохо бы нам пришлось.»

 

 

    Час истёк. Спасибо за внимание!

1.Ваш покорный слуга в пятилетнем, примерно, возрасте. Люди мало меняются...

 

 

 

 

2.Далее - серия кадров из "Травиаты".

3.


4.


5.


6.


7.


8.

 

 

 

 

9. Оскар Уайльд.

     Читателей, в сущности, вовсе уже не осталось. Один только преданный Салювер читает меня по ночам… Декадентски прозвучала фраза. Прямо Блок какой-то!

    А это последняя глава «Нового цикла». Будет, правда, ещё и постскриптум. Но затем – длительный перерыв. Притомился я, притомился…

    Думал тут, не переборщил ли я с литературной обработкой своих воспоминаний-впечатлений… Но нет, нигде, вроде бы, не прилгнул. Так что всё нормально, Михал Михалыч!

 

 

    У меня есть Старик – мой учитель, художник Сергей Яковлевич. На днях ему стукнуло… сравнялось… исполнилось… Короче, нет подходящего глагола, когда речь идёт о столетии. Как печально прохрипел мне один из болезненных его учеников: «Это ж две полноценные жизни!!»

    Охотно опустив подробности, сразу перехожу к такому вот эпизоду… Нет, не буду выискивать что-нибудь «этакое» в накопившихся за много лет напластованиях – таких же многослойных, как груды бумаг, коробочек и вещичек, под которыми скрылись столы, стулья и полки в его удивительной квартире. Беру первое, что выхватил взгляд…

    Подстригаю раз ему волосы. Цирюльник из меня соответствующий. Подравнивая у виска, прихватил Старику ножницами кончик уха.

    - Ой,- говорит,- цапнул меня…

    - Извините, промахнулся…

    - Ты там смотри… Ван Гога из меня не сделай…

 

 

    Три-четыре года назад истомившейся душеньке послана была радость: я открыл для себя Измайловский Вернисаж. Там, конечно, грязновато… И продавцы, в основном, заскорузлы и словно покрыты патиной… И всё же сверкание значков на планшетках; фигурки деревянных удальцов и расписных красоток с хлебом-солью; шик и миниатюрная доблесть оловянных солдатиков; таинственные переливы камней, этих сгустков великолепья природы; тяжкий блеск новой бронзы и сумеречная зелень бронзы старинной; выпуклые глаза самоцветов в перстнях; танец сложных узоров на подвесках из металла; сипловатое, как у нищего, подвывание патефона; россыпь пуговиц и добротная вульгарность советской бижутерии; переплёты книг, подобные обветшавшим воротам; высокомерие антикварного серебра; темнота павильонов, где грациозный фарфор и сабли, опутанные портупеями; бородач в синем кепи времён гражданской войны в США, торгующий раритетным оружием и орденами; гроздья бус всех оттенков медового янтаря; сизый негр, зовущий купить у него изделия из малахита…

    Хоть и заплёванное, а всё же волшебное это место – Измайловский Вернисаж!!...

 

 

    А из впечатлений совсем уж недавних… Свадьба Мани и Серёжи (неважно, кто они! просто знакомые…). Ресторан «Хлебный дом» в бывшем Спасо-Андрониковом монастыре, то бишь Рублёвском музее (совпадение, да?). Вечер осенний, вечер прогорклый. Вереница гостей остановилась у входа. Молодая невеста в белом конусе платья, со струящимися волосами цвета пепла и золота, встала рядом с рябиной, чьи листья невероятно жёлты и остры. Так же невероятно крупны и багровы гроздья ягод, пригнувшие тонкие ветки. Невесту фотографируют. Одну, без жениха. По другую сторону рябины стоит чёрный волынщик в заломленном берете и вдувает в волынку всю свою честолюбивую душу. Волынка режуще воет, стонет пискливо-надрывно… В глазах у невесты – уверенность и напряжение. Она понимает, что счастлива, но в счастье ей как-то не очень привычно… Как в конусе этого белого платья.

    Прогорклая осень. Белое платье. Жёлтое дерево. Чёрный волынщик. Я стою на обочине чьей-то, наверное светлой, судьбы…

 

Это мы со Стариком. Довольно старый рисунок, ему не меньше 12-13 лет. Значит Сергею Яковлевичу тут всего-то лет 87!

     Перечитываю свой «Новый цикл»… Около пяти миниатюр требуют дополнительной шлифовки. Но я останусь глух к их вполне законным требованиям. Уподоблюсь президенту, величественно игнорирующему нужды народные… К делу!...

 

 

 

     Вот вы, батенька, художник… Стало быть, часто выставки посещаете… Или нет?  Или нет. Сказывается хроническая усталость от бесчисленных разочарований. Собираешься, едешь, ходишь часа полтора по залам, где звенящая акустика и практически нет места, где бы присесть… А эмоций, как вина в некоторых «приличных» домах, - на пару глотков. Какое там «опьянение»! Т-та-ак… В лучшем случае – привкус во рту на пятнадцать минут и легчайший туманец, накрывший часть мозга. И растает он быстро, ещё по дороге к метро…

    Преувеличиваю, конечно… Вот в Музее изобразительных искусств (не в том, главном, с уходящим ввысь фронтоном, а в том, который рядом, где были частные коллекции), висит один пейзаж… Названия не помню. Имени автора – тем более. Небольшой такой пейзажик – центр Парижа начала 20-го века. Кажется, в названии присутствует слово «ночь», хотя, по ощущению, это облагороженный осенью светло-серый рассвет… Да-а…

    Мокрая мостовая, отражающая ноги прохожих. Проступившие в сыром воздухе два-три прямоугольника вывесок. В этой холодной ночной (или рассветной) дымке цвета их звучат по-новому, не как обычно. Сравнимо с моментом, когда весь оркестр умолк, и в глубоком беззвучии вдруг заиграли лишь флейта и, скажем, виолончель… Помнится, там, в пейзаже, ещё есть пунцовое пятно то ли женского платья, то ли маркизы над входом в кафе… И поймавшая неведомо откуда луч света, внезапно вспыхнувшая кокарда на кепи полицейского…

 

 

    Умирая, крёстная моя Маша, «завещала» нам отца Октавио. Предвидя то, что после её ухода мы окунёмся в бездонную пустоту. Октавио - духовный отец моей крёстной, мексиканец, иезуит, ректор Института философии, теологии и истории св. Фомы. Потрясающий священник… Невыносимо тяжко стало после того, как напечатал предыдущее предложение. Что оно может объяснить?!! Да и воз-мож-но ли в двух фразах, даже самых вдохновенных, передать силу света, хлынувшего в жизнь тех, кто был с ним знаком? Бывают гениальные творцы: учёные, художники, поэты. Октавио же был гениальным пастырем. Когда я общался с ним в его институтском кабинете, Христос становился физически осязаемым. Христос обнимал тебя, прижимая к Своей груди…

    В книжке воспоминаний кто-то написал, что пришёл к Октавио в кабинет и увидел ошарашивающе неканонический крест на стене. Он был без Спасителя и, что совсем уж возмутительно, - расписан радостными цветочками. Человек только охнул, увидев… такое… Октавио заулыбался.

    - Чьто?

    - Отец Октавио… А где же Христос??

    - Он воз-скрес,- с шелестящим акцентом ответил Октавио.- Он сошёл с креста… Он теперь с нами. И в чезть этой радости, э-э-э… крезт зацвёл…

   

    Октавио умер полтора года назад…

 

 

    Белая гвардия – это не просто МОЯ тема. Без неё моя личность была бы неполноценной, что-то существенное было бы отколото… Первое осознание этого пришло лет в пять, когда я сотни раз опрокидывался на диван, подражая падению смертельно раненного Турбина из чудесного фильма Басова.

    А последнее подтверждение сказанному было только что, когда я, пробегая глазами книжку воспоминаний об Октавио, вместо «благоговейная сосредоточенность» прочитал – «белогвардейская сосредоточенность»…

 

 

    

Отец Октавио Вильчес-Ландин.

     …а в 2002-м пришёл в школу с этнокультурным русским компонентом образования…

 

 

    Ну, «этнокультурный компонент» - это всякие сарафаны-митрофаны, конфетки-бараночки и прочая гжель. Возвращение к корням, возрождение национальных традиций. В школьном музее – витрины с расписными солонками; по стенам, обшитым натуральным деревом, - коромысла, понёвы, кокошники. А под двускатным навесом в углу сооружено подобие крестьянской избы. Стол с самоваром и бутафорской снедью. Иконки в божнице… А на лавках развалились в несколько неестественных позах крестьянин с крестьянкою. Манекены, разумеется. Верней, большие, в рост второклассника, куклы. Сотворили их, кажется, усталые руки родителей. Одёжа ещё ничего, вполне этнокультурная, но лица… Знаете, такой устрашающий минимализм: двоеточие ноздрей и круглые зенки с загнутыми хворостинами ресниц. А кисти рук – белые перчатки, набитые ватой.

    На полу, рядом с натуральными прялками, разложены на дощатом настиле не то пыточные инструменты, не то кузнецкие причиндалы. Чёрные, кривые, зловеще-увесистые…

    На третьем этаже есть ещё музей Достоевского, но там я ни разу не был. «И нет раскаянья во мне!»

 

 

    Даже странно: помимо моих школьных дел, даже вспомнить-то нечего из первых лет нового века!... Правда, при некотором напряжении, выдавливается, проступает сквозь толстую стену забвенья издательский дом «Первое сентября», где я довольно долго был художником приложения «Русский язык». «Приложение», в смысле, дополнительное издание к газете «Первое сентября». Таких периодических изданий там довольно много: «Математика», «История», «Начальная школа» и т. д.. То есть по каждому из школьных предметов, газета ведь учительская.

    Помню, ещё в самые первые дни моего там пребывания, сидел я в вестибюле, ждал чего-то. Может, когда привезут из банка гонорары… Короче, сижу. Жду. Рядом профессионально скучает вахтёр. Появляется молодой человек в очках и с бородкой. Спрашивает у него:

    - Как мне попасть в «Историю»?

    - По коридору третья дверь налево,- охотно откликается вахтёр.

    Попробуйте воспринять на слух этот коротенький монолог! Чудесно звучит, правда?

 

 

    Не может быть, однако, чтобы ни одна книга, прочитанная в те годы не запомнилась мне хоть чем-то, не привила к душе хоть какой-то, пусть самый пустячный росток!!... М-м-м-м… Извините великодушно, не помню. Много, ох-х-х, как много выжег во мне окаянный невроз! Хотя…

    Вот проза Саши Чёрного… Да-а, она показалась нежнейшей водою оазиса, в бесконечных блужданиях по пустыням неинтересных мне произведений. Точно вдруг зазвенели новогодние бубенцы из детства… Помню, читал Сашу Чёрного и словно бы плыл по строкам, как по радостным волнам… Да-а…

    Нет-нет, конечно же, было сколько-то замечательных книг. Я даже умудрился одолеть «Воскресенье» Толстого! Только поди теперь вспомни, что именно оказалось для тебя важным при чтении… Ну да, критическое описание православной службы. Мне оно не показалось кощунственным. Непонятно только – критиковал ли её ум Толстого или его сердце. И то и другое – вряд ли. Они вообще редко объединяются. Примиряет их между собой – Вера. А она-то как раз у Толстого была слишком своеобразной. Возможно, ей слишком мало оставалось места между громадами мыслей и громадами чувств. Так трудно пробиться бывает струе свежего воздуха сквозь мощь и толщу каменного замка.

 

 

    

На этом листе несколько рисунков, сделанных когда-то для "Русского языка". Одна капля из океана работ, опубликованных в этом приложении.

     В самом начале 21-го века, в январе 2001-го года, я уволился из школы «Будущее». В этой главе – три миниатюры, три коротких зарисовки о том, что оставил я в веке 20-м.

    Кстати, может ли «зарисовка» быть «о чём-то»? Видимо, нет. Звучит безграмотно. Но вот Высоцкий, помнится, во время одного выступления так объявил название песни: «Зарисовка о Париже». Мог себе позволить. Разговорная, живая, неровно пульсирующая речь с её бесчисленными неточностями и неловкими связками между словами – стала великолепнейшей формой его стихотворных монологов. А что могу себе позволить я? Н-ну, например, поскорей перейти к миниатюрам, не заморачиваясь по поводу неказистости вступления…

 

 

    В 94-м ездил в Германию, в гости к приятелю-немцу. Из впечатлений склеился несколько сумбурный, но поблёскивающий достоверностью деталей стихотворный коллаж, небольшая поэма «В Берлине». И ещё был рассказ о той же поездке – подточенный и подкрашенный, как игрушечный домик: близкий к реальному и, вместе с тем, анекдотичный. В действительности же пребывание у германцев было отнюдь не смешным, а каким-то просветлённо-тоскливым.

    В одном ресторане мне велели полюбоваться клепсидрой. Над экзотически щетинившимися растениями возвышалась колоссальная конструкция из стекла. По узким колбам и стеклянным трубам бежала неживая зелёная вода. Булькала, сочилась и сверкала она, подчиняясь расчёту чьего-то безрадостно-изобретательного ума. Люди стояли, задрав головы. Ждали. Я не понимал, что они чего-то ждут. Думал: просто любуются. Я полюбовался и вопросительно шевельнул плечом.

    - Пошли?

    - Ньет, ньет, ньет, Миш-ща! Надо ждать, ждать, ждать…

    Я покорно вернул в прежнюю позицию развернувшееся было туловище. Там, наверху, забулькало посильнее, что-то качнулось, где-то полилось сильнее. Столб воды в одной из труб поднялся на пару делений выше. В параллельной ей трубе, наоборот, - упал до самого дна. Толпа шумно выдохнула.

    - Ровно три часа!...

    Мой немец окинул меня торжествующим взглядом.

    - Ага?- спросил он, триумфально блеснув очками.

    - Вандефул!- кивнул я в ответ, и он, рассмеявшись, ударил меня по плечу. «Сука фашистская!» - подумал я, горько вздохнув…

 

   

    А ещё была в моей жизни воскресная школа. Каждый вторник я приходил в дом напротив Обыденского храма… Вечер, звёзды и снег. Перерыв. Я курю на площадке наружной лестницы. По счастью, лестница там, где задняя стена, отвёрнутая от храма. Никто из причта меня не видит и не ужаснётся, что я курю, да ещё в присутствии учеников. Они топчутся рядом: хохотливая Ксения, блондинистый здоровяк Андрюша и чудаковатый Филипп. Я курю, Ксения, свесив чёрные индейские косички, скорбно объясняет, что в этом несовершенном мире никто не может её понять.

    - Меньше хохочи на занятиях,- откликаюсь я,- тогда и мир станет немного совершенней.

    В это время Андрюша, которого опять ущипнул тощенький Филипп, облапливает его, как медведь, и душит.

    - Ну хватит,- вяло говорю я и смотрю на небо. Оно темно и подсвечено чем-то мутно-малиновым. В нём влажно трепещут звёздные искры. Ксения хмурится.

    - Всегда вы надо мной издеваетесь,- вздыхает она и отворачивается…

 

 

    Да, и вот ещё что. Именно в конце двадцатого века я сделал последнее для себя литературное открытие: прочитал трёхтомник Довлатова. После этого никаких потрясений, связанных с изящной словесностью я не испытал. В основном – перебирал накопленные сокровища, освежал в памяти игру стилистических граней… Рассматривал фразы при разном освещении. Теперь и это прискучило…

 

1. Это Довлатов. Портрет несколько лет провисел у меня на стене, и только недавно я решил заменить его на другой. Теперь на том же месте и в той же рамке висит фотография Высоцкого в роли поручика Брусенцова. 

     Вчерашнее «философское отступление» сам, вероятно, с трудом сегодня понял бы… Ладно, что хотел сказать-то?...

 

 

    Рублёвский музей. С перерывами, но несколько лет я проработал там подсобным рабочим. Забавно было: допустим, в понедельник и четверг подвизаешься в школе, а во вторник, среду и пятницу – таскаешь шкафы или колешь ломом лёд на территории бывшего монастыря. Один раз прослужил пару месяцев лаборантом в отделе фресковой живописи (кажется, он назывался «станковым»). И вот картина…

    Комната в Духовном училище (бывшем, естественно). Стеллажи с фрагментами фресок. Трогать их следует с благоговейным трепетом и не столько по религиозным причинам (хотя и это тоже не возбраняется), а потому, что легко осыпаются изображения от неосторожного касания. Мы с научной сотрудницей Ирой пьём чай за столом, заставленным ящиками из картотечных шкафов. За перегородкой, на большой лестничной клетке в свою очередь пьют чай наши соседи из библиотечного отдела. Такие верующие-преверующие! Кротко-ласковые… скромно одетые… благостно-негромкие… впитавшие книжную пыльцу… Говорят, осторожно посмеиваясь, о сложности соблюдения всех предписаний церкви. Вдруг замолкают, прислушиваются…

    Я вслух читаю Ире Довлатова. Она – идеальный слушатель. То есть реагирует именно так, как хотелось бы читающему. Ко всему прочему, она прелестно-смешлива. Она сияет,  тихонько помирая со смеху.

    Внезапно я различаю какое-то странное эхо: смех Иры словно бы размножается, становится стереофоничным. Что такое?… Это смиренно и деликатно смеются, слушая меня через перегородку, соседи из библиотечного отдела.

 

 

    В школе «Будущее» у меня была любимица. Маленькая белокуренькая Женечка. Тонкорукая и тонконогая, как эльф. Останавливаюсь и думаю… Ну и что же тут рассказывать-то почтенной публике?... Я – не Жан Вальжан, она – не Козетта. Милая девочка из вполне благополучной семьи. Да и меня уж наверное давно смыло из её памяти волнами разнообразных событий и впечатлений. Подумаешь, учитель рисования! А вот радовало меня её присутствие в классе, нежный образ Женечки светился, как солнечный зайчик. А ведь сейчас-то ей, пожалуй, года 23…  Высокая, наполняющая телом одежду там, где положено… И взгляд мог стать насмешливо-цепким, оценивающим… И рассуждать научилась, отмахивая кистью руки в такт произносимым фразам… Одним словом, идёт через жизнь деловитой и взрослой походкой; и грустить научилась по-новому, ничего не ища неподвижным взглядом за линией горизонта…

    Не видны были в детстве у Женечки ангельские крылья. Но сияние окружало тонкий её силуэт. Это память, это отсвет изначальной ангельской сущности. Растворяется свет, съедается будничной мглой. И не даст крыльям вырасти туго сжавшая спину модная кофта. Но в какой-то момент… Да хоть когда влюбится! Озарится, надеюсь, как прежде лицо, и что-то дрогнет в воздухе, залучится, смягчая прямизну непреклонных углов… Как бывает, когда остро и тонко кольнут глаза слёзы.

 

 

    А был ещё такой главный художник издательства И. А.. Длинный, долголицый, со странной особенностью глаз: верхние веки не опускались, но зато поднимались нижние. Отсюда и вечный его чуть пугающий прищур. Жидковатые усики и бессмысленная, натужная матерщина. Себе цену он знал, а художников, ему подчинявшихся, и в грош не ставил. Но любил изображать свойского парня…

    Вот к чему я его вспомнил? Счёты хотел свести? Да он именно ко мне-то как раз  и относился с симпатией, удивлявшей, кажется, его коллег. Видимо, И. А. при всех недостатках запомнился, как наиболее колоритный персонаж на общем бесцветно- однообразном фоне издательских грызунов…

    Эх-х, помню, как однажды мы чуть не час спорили с ним по поводу одного моего рисунка с ёжиком.

     - Не может у него быть голый живот!- ревел И. А., тыча острым, как стрела пальцем в моего ежа.

     -  Что же мне, колючки ему там рисовать?- растерянно мямлил я.

     - Конечно! Он же ёж, нах…

     - Так у ежей они, это самое… на спине. Ну и на голове немного…

     - Ты мне будешь рассказывать! Чего он, с голым пузом гуляет, нах?

     - А я при чём? Так Бог его создал…

     - Плетёшь, Михалыч! Не мог так Бог создать!...

    Помнится, даже были призваны две тётки-редакторши – в качестве экспертов по ежам. Позиция обеих по данному вопросу оказалась нечёткой… 

1. Вот таким меня изобразил для выставки, посвящённой Дню учителя один первоклассник из школы "Будущее". Кстати, тогда я был именно таким...

     Слушай, зачем ты вообще пишешь? Нет, действительно, ЗАЧЕМ? Для одной-двух читательниц? Которых, неизвестно ещё, в большей степени интересует или отравляет твоя писанина… Имеешь ли ты право что-либо публиковать, если сказать, по большому счёту, нечего? Натурально, не имею. Не имею. Точка. Но… причудливая скотинка человек… Сижу и пишу…

 

 

    Основная проблема человечества и человека вот в чём. Есть объективная реальность. Например, вот нынче светит солнце, небо ясное. Тепло и сухо на улице. А есть - су-бъек-тив-но-е восприятие действительности индивидуумом. То есть тобой и мной. Или вот тем или этой. Для тебя вышеназванное – повод веселиться, для меня – лишний довод в пользу суицида. А для того – это вообще ничего, ни солнце, ни тепло не проникают в его сознание, потому что ему в принципе это не важно. А эта, например, по случаю «хорошей погоды» решила помириться с подругой. Ну и пропасть иных вариантов. Различие индивидуальностей порождает несовпадения в межличностном общении, провоцирует конфликты. Ведь практически никто не способен воспринимать мир и себя самого с точки зрения другого человека. Зато практически каждый свято верит, что его мироощущение ближе, нежели прочие, к «объективному». И лишь из чувства самосохранения, из боязни конфликта и порицания со стороны общественного мнения, всем психически вменяемым людям приходится хотя бы внешне соглашаться с условиями игры, с правилами общежития. Но сознание собственной правоты, неистребимая вера в то, что именно ты знаешь Истину, неистребимы, как, скажем, убеждённость в собственном существовании.

    И вот тут-то и возникает вопрос: откуда, граждане, такая уверенность в своей правоте?! А-а?!... Она, правота эта, реально существует!!! Но дело не в том, что мы знаем, как всё должно быть, а в том, что мы знаем: есть нечто важнее, значительно важнее объективного... Я бы сказал, СВЕРХОБЪЕКТИВНОЕ. А именно: убеждение в том, что и ты и мир могут быть и должны быть - невероятно прекрасными, БОЖЕСТВЕННЫМИ. И каждый из нас, обременённый комплексами, недостатками и слабостями, неумело, вслепую пытается что-либо изменить в себе и в мире, ищет способ обрести утраченную некогда Гармонию. Мистическая память о ней толкает нас на сочинение разнообразных схем и формул, при помощи которых мы пытаемся вернуть её… Это, к слову, возможно и даже необходимо. Но! Лишь тогда, когда мы освобождаемся от примитивного «мне хочется» и задумываемся: чего хочет Бог? А Бог желает нам счастья. Ведь сущность Его отношения к нам – безграничная любовь. Меня всегда коробило от выражения «служение Господу». Слуга имеет слишком мало возможностей для творческой самореализации. Думаю, Бог хочет, чтоб мы просто были с Ним. Не забывали о Его присутствии в нас. Тогда и находится тот самый единственно верный путь к самосовершенствованию.

       Различия же между людьми и субъективность взглядов – следствие оторванности от Создателя и друг от друга. И в то же время – доказательство грандиозности Замысла. Объединяясь в любви, индивидуальности начинают чудесным образом дополнять друг друга, вливают друг в друга Божественную Силу. Эгоизм же приводит к разобщённости. И таким образом, объективная картина мира – лишь карта, с указанием различных направлений и расположений. Субъективный взгляд – это эмоциональная оценка этой карты, предвзятая и потому несовершенная и чарующе живая. Истина не в схематичных построениях и не в «маленьких правдах» отдельных личностей. Истина в том, что над ними – бесконечный простор и целительный воздух Божественной Любви.

 

    Вот пожалуйста. Если объективно, вернулся сегодня с чужой свадьбы - хмельной, взвинченный и с головной болью. Поругался с домашними. После сел писать и вместо традиционных воспоминаний пустился философствовать. Просто надо было себя как-то успокоить. Это объективно.

    Субъективно же, данный пассаж принципиально важен для меня, как формулировка, если угодно, - материализация наиважнейшей  идеи, служащей моей жизненной опорой.

    Истина же в том, что при всём несовершенстве, напечатанное размышление доказывает, как велика потребность человека разобраться в себе и в происходящем с ему подобными.

 

    И никакой картиночки не будет. Сегодняшний текст нуждается не в иллюстрации, а в том, чтобы хоть кто-то дочитал его до конца…

 

 Перечитал кое-что из последних записей. Небрежно. Местами очень небрежно и… довольно многословно. Эпитеты нанизываются на фразу, слишком утяжеляя её. Иногда, читая, вязнешь в словах, поморщиваешься… Лень шлифовать. Усердие обгоняется чувством, слова взвешиваются наспех. Так за пару минут до выхода на сцену подгоняют костюм, прикалывают что-то, оправляют на актёре, который найден в последний момент для замены запившего героя…

 

 

 

    Мне говорили: «Что-что, а уж первый свой урок вы не забудете никогда!...» И при этом мудро и снисходительно усмехались. А я сейчас, не усмехаясь, не вполне мудро, но совершенно серьёзно, без снисходительности, а прямо глядя в глаза заявляю: « Я не помню своего первого урока.» Того урока, который я провёл впервые, как учитель рисования. Не помню. Стёрся, как меловая фраза с доски. Если поднапрячься, из тумана проступит лишь чувство растерянности, испытанное тогда, и тоскливое сдавливание в сердце. А следующее за этим воспоминание – блёклый утренний свет из окон. Он течёт в рекреационный зал, тускнея, затекает в коридор и окончательно погибает возле школьного сортира. Унылый свет. Текущий вяло, как шизофрения…

 

 

     Году, кажется, в 91-м, в том самом, «судьбоносном», когда взмыл на гребне демократической волны и взял власть Борис Ельцин, мы с крёстной Машей ездили в Пятигорск. Повод был печальный, но от поездки осталось наисветлейшее впечатление.

    Машук оплетён узкими дорожками и тропами. Издали гора эта зелена и мохната, вблизи – торжественна и подавляет разнообразием домов, ярусами растущими на склонах.

    Один раз мы поднялись с Машей почти к самой вершине, и я собственными ушами, с вызывающей лёгкое головокружение отчётливостью услышал, как поёт эолова арфа… Космические звуки. Это был непонятный, но явно имеющий какой-то тайный смысл голос… нет, не столько Ветра, сколько Природы вообще… Там, в облачной мгле, в движении полупрозрачных волн, не то нажимали на клавиши небесного клавесина, не то издавало напевные звуки неведомое, но явно женское существо. Они различались по тону и отделялись друг от друга паузами. И беззвучно подыгрывали им, перебирали в воздухе листьями, каштаны…

 

 

    «Школа искусств» в Ясенево. Мои ребята сделали макеты. Запомнился отчего-то только один: волшебный лес, где бродила пленённая Черномором Людмила. Смутно вижу сине-зелёное устройство маленького этого макетика и водопад – мятую полоску блестящей прозрачной бумаги, отвесно прикреплённую к… скале, что ли… По-детски неказистое сооружение, но прелестное, странно убедительное, бесспорно материализовавшее музыку пушкинского стиха…

    А девочке, соорудившей макет, было лет тринадцать. Меня клятвенно заверили, что девочка хорошая, скромная. Но оказалась она неожиданно нагловатой. Глаза её, думалось, оттого и были навыкате, что изнутри на них давила дерзость. И улыбка была холодно растянутой, земноводной… Мама у неё была очень строгая. Не исключаю, что воля девочки слишком беспощадно подавлялась, вот она и попробовала распоясаться с молодым учителем… Хотя безвольно-дряблым педагогом я не был. Больное самолюбие понуждало к собранности и умеренной деспотичности. Но мне было года 22-23… И я тогда был чувствительней и отдавал гораздо охотнее и больше, чем теперь. Не это ли провоцировало «скромницу» на дерзость? Новый тип педагога, или просто взрослого человека, пробудил желание и вести себя по-новому. Да, скорей всего, я невольно провоцировал её на выход из привычного русла…

    Кстати, после того, как макеты были продемонстрированы родителям, и мы с мальчишками убирали их наверх, на фанерный настил над железной решёткой, я вдруг осознал, прочувствовал до последнего своего микрона, что абсолютно счастлив…

 

    

 Я устал сегодня. И лучше бы, вероятно, совсем не писать, но, по привычке, тороплюсь закончить начатое. Всё боюсь, что вдруг потом, когда отложишь, такой возможности уже не будет… Проклятый невроз!

Думал сегодня, существует ли какой-то принцип отбора тех или иных воспоминаний, запомнившихся сцен, впечатлений. Принцип один – пишу, что именно сейчас, сию минуту, приходит в голову. Вот и весь принцип отбора. Для чего пишу? Или правильней спросить, для кого?... Неясное свеченье впереди…

 

На первом и втором курсе художественного училища бегали с приятелями во двор, упражняться на турниках и брусьях. Вот, действительно, особенность юности: грязный снег тогда пахнул чем-то сильным и радостным. И железная палка турника, резавшая мёрзнущие ладони, вливала уверенность в мышцы, когда, обмирая, ты перекидывал через неё шестнадцатилетнее тело. А потом – соскок на твёрдо утоптанный снег, и почти всегда – острая боль в пятке и стопе, точно ступил на битое стекло. И дух захватывающая радость, пронзающая, как морозный воздух…

И потом – назад, в училище. Души и куртки нараспашку, от избытка сил дёргаешь дверь и не входишь – влетаешь в вестибюль. Кажется, дверь со стеной, там, сзади, валятся навзничь, а лестница на второй этаж сама бежит навстречу, раскатывая под ноги ступени…

 

Театр-студия французской пьесы, «Театр Апреля». Главное, чем одарила меня юность. Я был там художником-декоратором… Важно сейчас удержаться от увязания в мелких ямах подробностей, вычленить что-то одно, один снимок из вороха, прорывающего громадный пакет…

Да хоть это! Белёсо-серый день. Район где-то рядом с метро «Ленинский проспект». Его никак не красит холодная весна. И прямо из геометрического лабиринта улиц и казённых зданий – в квартиру, где тепло, где даже скоро будет жарко: впервые я тогда отведал водки. Меня встречает мерцание жёлтых, как у оборотней, глаз двух крупных псов. Над ними – преувеличенная радость остроносого хозяина – Димы Ч.. Шагаю в комнату. Где ж французы? Меня ведь пригласили «на французов»!... Да, вот они: хрупкий голубоглазик и маленькая, как пирожок, девушка в очках. Вот те и «вивляфранс»… Но зато над столом реет, как знамя, уже набравший градус режиссёр наш – Кира. Он главенствует, в широких жестах его тяжёлых рук – стремление обнять, прижать к могучим створкам грудных мышц, всё, что сидит вокруг бутылок и тарелок. Его веки хмельно полуприкрыты, в кривой ухмылке нечто не то раблезианское, не то колабрюньонское… А левее сверкает улыбками наша пара красавцев: распираемый мускулами и смехом актёр Костик и его пассия Таня, с внешностью преображённой счастьем Мирей Матье… Я обмираю от восторга: не, всё нормально… вот они настоящие французы!... Наши французы, блин!..

 

 

 

А первой любовью была наша актриса Сонечка. И первый раз я целовался именно с ней. Она не отвечала мне взаимностью, задумчиво уступала моим ласкам. Я бы даже сказал – меланхолично. Впрочем, во время первого поцелуя её разбирал смех… Уж-ж-жасно неудобно целовать хохочущую девушку!! Даже чисто технически… Помню-помню, её заливал свет фонаря, она заливалась светом и смехом, а я… Вот написал бы из щегольства, что «заливался краской», да истина дороже… Не заливался я, а пытался влиться в первую мою, такую грустно-смешливую, любовь…

 

 

 

 

1. Сонечка. Рисунок периода влюблённости.

     Искал-искал, да так и не нашёл своих детских иллюстраций к «Отверженным». Жалко… Самое обидное – где-то ведь лежат, подлые!! Ну да ладно…

    О чём-то я хотел сегодня вспомнить?...

 

 

    Закрывая тему детства… Высокая трава. Она отвечает солнцу на его жаркие ласки крепким, вызывающим зуд в ноздрях запахом. Лёгкий знойный звон. И вдруг – мелькнуло что-то… Сравнимо с начатым и резко остановившимся движением, точно кто-то хотел провести черту и замер на коротеньком отрезке… Мерцающее синяя стрекоза зависла в тёплом воздухе, заполнила мой левый глаз, вибрируя хрупчайшими лопастями крыльев… Я не успеваю как следует восхититься, так мимолётно это впечатление. Капризница молниеносно уходит вниз, подныривает, смешивается со сверкающим хаосом линий, изгибов, цветных пятен, пятнышек и пятнищ растений, цветов и зелёных папах раскосматившихся кустов…

     Обида. Не успел разглядеть, выпить до дна глазами её подробности, всю её божественную механику. Эх, поймать бы, да в коробочек! На иголку сажать, конечно, жалко… хотя… Кхм. Начав писать о стрекозе, даже и не подозревал, что нежное воспоминание детства приведёт к мыслям о своём отношении к… Нет, право, лучше на этом остановиться!...

 

 

    Когда же именно закончилось детство? По крайней мере, к 13-14 годам я уже был довольно надменен и задумчив. Хотелось подражать героям Алена Делона. Помните его холодную отстранённость в глазах? Поднятый воротник светлого плаща? Музыкальную беглость жестов? Что стояло за всем этим? В чём заключалась дурманящая притягательность? Многое ли объясняет расплывчатое, как улыбка обывателя, определение – магия личности?...

    У Делона отсутствовала мимика. В лице проступали лишь намёки на неё. Да и особенно эффектных поступков герои его не совершали. НО!!! Как он сбегал по лестнице вниз, с пистолетом на отлёте!... Да ещё под дух перехватывающий аккомпанемент струнных!... Как выходил из машины, небрежно отбрасывая дверцу, поигрывая складками элегантнейшего пиджака!... Как пьяняще тянул время, прежде чем, прикрыв глаза, скользнуть лицом к лицу очередной мамзели!... Да, видимо, притягивала такая околдовывающая способность эстетизировать, довести до тончайшего искусства любое, пусть самое простейшие, действие, движение, жест…

    А меня тогда (да и теперь) оскорбляло грубо-земное, простейшее, то, что прёт навстречу, норовя толкнуть плечом… Поймите правильно, не в желании подражать Делону проявилось моё взросление!! Не в этом, а в осознании важности эстетического в жизни человека. Речь тут не о «внешнем блеске», а об истинной красоте, преображающей простое, ежедневное.

 

 

    Несколько размашистых шагов – и уже будоражит волосы сквозняком юности. Четыре года в пропахших разбавителем и масляными красками аудиториях. Белёсые оголённые фигуры натурщиков на фоне крашенных сине-зелёным стен. Жирные черви красок, выдавливающиеся из тюбиков на грязное дерево палитр. Мучительное ожидание перерыва, когда можно перекурить в сортире или в стеклянном «аквариуме» входа. Время во время обучения медленно убивалось. Удавливалось петлями однообразных движений кистью или карандашом. Время утекало под крысиный шорох шариковых ручек, когда писались конспекты…

    А жилось по-настоящему, если, скажем… Ну, вот вечер, да? Зима. Центр Москвы. Какой-то дворик. Свет фонаря рассеял золото по голубому снежному пласту на скате крыши… А над крышёй сгустилась фиолетовая тьма, отчего до слёз приютным стал дом, источающий из окон призывное сияние…  И абсолютно андерсеновские снежинки летят в изломах чёрных веток. Попадая в свет фонаря, становятся жёлтыми. Уходя из луча, - синеют и гаснут во мраке…   

 

 

    Прощаясь с детством, показываю почтенной публике несколько рисунков из альбома, составленного мамой.

 

1.Ох... Хулиганский этот набросок я сделал, видимо, лет в 15... Уже тогда меня разъедал скепсис...

 

 

 

 

2.А это Бенедикт, учёный из "Пятнадцатилетнего капитана". Хорошо, что возраст свой я указал на картинке - 12 лет.

 

 

 

 

3. А это сцена из "Кармен". Тут мне тоже 12 лет.

 

 

 

 

4. Ну, всё понятно, да? Любимая семейная книга... А было мне 11 лет.

 

 

 

 

5. Очень ранний рисунок! Где-то 3-4 года.

 

 

 

 

6. А тут как раз изображены мама и брат, пишущий пейзаж с натуры. Возраст указать затрудняюсь... 8 лет или 9...

 

 

 

 

7. Тот самый Негоро! Который не Негоро, а... С-сэбастьян Пэ-рэйр-ра! (12 лет)

 

 

 

 

8. Плюшкин!! Любимый герой, хе-хе... (11 лет)

 

 

 

 

9. Поединок из "Кармен" (12 лет).

 

 

 

 

 

10. Чичиков и Ноздрёв (11 лет).

     Перебираю в памяти картинки, сцены, события… Восстанавливаю ощущения, испытанные в детстве и отрочестве… Всё-то и не припомнишь, конечно, а что-то приходится отсеивать. Поди разбери – что отсеять, что попробовать материализовать в слове. Ведь что «отсеешь», то и пожнёшь…

    Ты вот говорила о Коломенском… Знаешь…

 

 

 

    Брат и мама на отдалении: он пишет этюд акварелью, она – руководит. Судя по её жестикуляции, становящейся всё интенсивней, что-то у Севки идёт не так. Мама не художник, но искусство понимает. Она сама – произведение искусства. А любовь к нам воспламеняет её творческое начало, ей невыносимо становится видеть неудачное пятно на шершавой, как мурашками покрытой, акварельной бумаге…

    А я уже кончил писать. Желания подолгу корпеть над пейзажем с натуры нет ни малейшего. Во-первых, не получается, чтобы было похоже. Во-вторых, сильно мешает сосредоточиться открытость пространства. Я не защищён от сторонних взглядов четырьмя стенами комнаты, толщиной набитыми книгами шкафов… Резкий и сладкий запах красок смешивается с живым запахом травы и прогретого воздуха. Тянет уйти подальше от складного стула и этюдника… И я ухожу в тенистую глубь, вхожу, как в воду, в чёрно-зелёное, двигающееся от лёгких выдохов ветра, в то, что неохотно, упорствуя всеми ветками, пропускает солнце. Солнце сочится сквозь зелень, и пятнышки света под ногами – как призраки монет ещё не найденного клада.

    Мне скучно. Я уныло, от безысходности, поглаживаю плечо безликой каменной бабы, языческого изваяния, тяжело стоящего в траве, похожего не колоссальную шахматную фигуру… Видно боги там, выше этих разбухших облаков, играли в шахматы, и один из них смахнул волной рукава эту фигуру… И вот она, упав, вонзилась в землю. Ушла в неё  на глубину полутора взрослых ладоней…

    Я поглаживаю ноздреватое, нагретое и пахнущее вечностью плечо…

 

 

    Про школу вспоминать противно, тяжело. В начальной школе меня травила, упорно пыталась расплющить (чуть не написал – «превратить в лагерную пыль») наш классный руководитель. Дружить со сверстниками я не умел. А к восьмому классу меня уже травила банда наших лидеров из класса… Помню, как один из них, например, просто так, со скуки, с любопытством заглядывая за грань дозволенного, несколько раз плюнул мне в лицо… Плевки падали мне на глаз, на щёку, как холодные слизняки. И я не дал ему в морду, не стёр плевки… Потому что всегда был труслив и горд…

 

 

    Впечатления от книг? У-у-у, тут стоит только начать углубляться… Вот запамятовал, что было сперва – телесериал «Отверженные» или сама книга Гюго… И сколько мне было лет, когда впервые я наполнился ими… Н-ну, довольно рано, лет… восемь… наверное…

    Сериал… сериал… Отчётливо помню, как Вальжан, пятясь – нет! просто идя задом наперёд (видимо, при наступлении жандармов), говорит кому-то (жандармам?): «Я – Жан Вальжан.» О!... Чёрно-белый телевизор! Он приучал не распыляться, ценить сухую графику силуэтов и тонкую игру серых полутонов. Благодаря ему, так врезались мне  изломы света на маленькой Козетте, не то поднимающей ведро с водой, не то заламывающей руки. И белёсые, выгоревшие на палящем солнце зла глаза Тенардье.  И выбегающие ночью из-за дуги уличного поворота жандармы с висячими саблями и в полукруглых шляпах. И поседевший, прочно совместившийся с образом отца Всеволода Жан Вальжан, погружающий себе в руку дымящееся долото… И Жавер с безжалостным подбородком. Подбородок его рвался вперёд, его удерживали тугие поводья бакенбард… Жавер в финале летел головой вниз с моста, и в детской памяти остался не стирающийся оттиск – сверкнувший всплеск воды у чёрной пасти арки…

    А книга… Два тома цвета каземата. Старческая желтизна и вялая мягкость страниц. И физическое ощущение, как при чтении в твоём сердце распускается  горячая, наливающаяся пунцовым роза… И накипающие слёзы… И предельно ясное осознание того, что в тебя входит настоящая, всё преображающая любовь…

 

P.S. А вот несколько детских работ моего брата Севы. Вообще мама сохранила несколько сотен наших ранних рисунков; эти же я выбрал, чтобы вы, достославные друзья мои, могли сами убедиться, как он талантлив...

 

 

    

1. "Грустный шут" ( 10 лет )

 

 

 

 

2. Иллюстрация к "Мёртвым душам" (15 лет)

 

 

 

 

3. Тоже иллюстрация к "Мёртвым душам".

 

 

 

 

4. "Ломоть арбуза" (10-12 лет)

 

 

 

 

5. "Натюрморт с грибами" (12 лет)

 

 

 

 

6. Ещё один натюрморт того же периода.

 

 

 

 

7. Овцебык. (Лет 15-16.)

 

 

 

 

8. Какая-то пантера или кто-то ещё из этих кромешно-кошачьих (тоже лет 15-16).

 

 

 

 

9. "Вид из окна" (не старше 16 лет).

 

 

 

 

10. Плюшкин (из того же цикла иллюстраций).

 

 

 

 

11. Раскаяние Чичикова (опять-таки лет 15).

 

 

 

12. Тигр. (15 лет)

     …и, в конце концов, пускай это будут всего-навсего «заметки на полях»… Или, я не знаю… н-ну, скажем… попытка реставрировать некоторые впечатления, беглые штрихи к автопортрету… Короче, набирайтесь, граждане, терпения!...

 

    Я ещё совсем мал. Но есть сознание, что моё «я» значительно больше младенческого тельца, которому кроватка с деревянными прутьями – если не целый корабль, то, по крайней мере, - плот, медленно плывущий в мглистом и, одновременно, искрящемся полумраке…

    И наискось, справа от кроватки, в дальнем углу, прямо на полу, - лампа в виде трёх раскрывающихся тюльпанов. Они, эти тюльпаны, безусловно, живые: они выдыхают тёплый жёлтый свет. Они непонятны, таинственны и одушевлённы не меньше меня самого. И гораздо могущественней – они умеют выдыхать свет. Они преисполнены жёлто-розовой тайной. Они ободряют меня, дарят небольшой, но прекрасный, плавящийся в нижнем правом углу опасной темноты – квадрат света…

   

 

    Музей изобразительных искусств имени Пушкина. Итальянский дворик. Мраморный Давид работы Микеланджело. Его бело-охристая громада вырастает из чёрного терновника находящейся рядом готики, возносится над гробницами и бюстами, преобладает даже над исполинскими всадниками Донателло. Страшны (особенно для детского восприятия) те матово-чёрные угрюмцы: доспехи, скулы, челюсти, преувеличенная, давяще-убедительная мускулатура конских ягодиц и ног. Чудовищные верёвки жил на вороных мордах… А всё же выше всех – бело-золотой Давид, глядящий в сторону, взглядом своим уводящий тебя от панцирей и шлемов земных владык… Ведь, в сущности-то, что? Сильный и чем-то встревоженный юноша чуть повернул голову, всматриваясь в даль. А вот вместе с этим поворотом головы точно двинулся мощнейший рычаг, - и гробницы с памятниками отступают, вытесняемые Божественным Светом…

 

 

    Мы с братом Севой стоим в церковном дворике возле бокового выхода. Мама ещё в храме. Служба не кончилась. В прямоугольнике дверного стекла дрожание свечных огоньков. Доносится молитвенное пение. Там, внутри, запах ладана, голубые спирали дымов, багрово-золотая торжественность. А во дворе прохладно и сыро. Томит ожидание, томит ощущение временной оторванности от священнодействия (нас вывели из храма, чтобы мы не утомлялись от долгого стояния в духоте), мы ждём маму, Машу (мою крёстную), а потом вместе будем ждать, когда из того же бокового выхода появится наш духовный отец – протоиерей Всеволод, сопровождаемый и поддерживаемый за локти «приближёнными лицами», от которых он, кажется, сам утомлён, но без которых в его возрасте уже не обойтись.

    Откровенно говоря, зверски хочется домой. Но, вместе с тем, я глубоко-глубоко сознаю, насколько важно дождаться отца Всеволода и получить его благословение. Седая борода и чёрная скуфья… Лицо, ставшее малоподвижным от недугов, но в застылости его – нечто особенное, одухотворённое… В нём много сходного со старцем Никодимом из «Положения во гроб» всё того же Микеланджело.

1.


2.


3.


4.


5.


6.


7.


8.


9.


10.


11.


12.


13.


14.


15.


16.


17.


18.


19.

24 просмотров

     О чём я, собственно, хотел сказать... Просмотрел сейчас кое-что из опубликованного в дневнике... и как-то приободрился!... Всё не так уж и плохо, да и отец Фёдор меня очень поддержал морально. По-прежнему горько сожалею о невозможности показать здесь свои клипы. Знакомый Мастер предложил сменить провайдера... Как забавно, я автоматически напечатал слово "Мастер" с большой буквы. Всё потому, что Иван мой действительно "Мастер с большой буквы" и замечательный человек. Другой бы и не стал вовсе отвечать мне по телефону на дурацкие вопросы по поводу работы компа. Но я отвлёкся...

    Печатаю сейчас всю эту дурь, отлично понимая, насколько это ненужно и неинтересно для заглядывающих в мой дневник, но у меня есть серьёзная потребность "поболтать просто так", прежде, чем начнётся новый этап работы с дневником. И дело не в том, что появились какие-то идеи - их пока нет. Просто я удовлетворяю своё желание "поговорить ни о чём" во время передышки, психологически подготавливаю себя к чему-то новому... или к возобновлению старой работы... Так иногда пересматриваешь старые рисунки, ощупываешь кисточки, пересчитываешь оставшиеся в папках листы бумаги, прежде чем примешься рисовать...

    Обращаюсь сейчас к моим друзьям, к тем из читателей, с кем знаком лично. Спасибо, мои хорошие! Ваше внимание к тому, что я делаю, безгранично важно для меня!!! И сердечно благодарю тех, кого и в глаза не видел, тех, кто заглянул в дневник разок-другой. Простите великодушно за то, что не откликнулся на некоторые предложения стать вашим постоянным читателем! Общаться в интернете мне пока тяжело по причинам чересчур причудливым, чтобы я мог объяснить их в двух или даже десяти словах. 

    Странный получился монолог... Напоминает какое-то мелодраматическое, излишне чувствительное прощание. Но прощаться я совсем не собираюсь. Просто захотелось поболтать, пока впереди брезжит что-то неясное и неоформившееся в конкретную идею... Ну, всё. Низкий поклон тому, кому хватило терпения дочитать всё это до конца!

     Воз и ныне там: не удаётся пока продемонстрировать почтенной публике свои клипы. Что же, удовлетворимся тогда публикацией кое-чего из старых рассказов. Вот, например, один из них – «Венедикт Иванович». Это из серии «школьных рассказов», которых я написал больше десятка, и все они печатались в приложении к газете «Первое сентября» «Русский язык». Сразу хочу предупредить, что главный персонаж никогда не существовал в реальности, но сказать, что он лишь плод моей фантазии – тоже было бы неверно. Да, пожалуй, в данном случае образ именно «собирательный», так как в нём присутствуют черты и конкретных людей, и литературных героев, и те, которые просто были придуманы…

 

 

 

                    Венедикт Иванович

 

 

    Начало восьмидесятых. Ещё жив Брежнев. В школе, где я учусь, проводятся торжественные линейки, а в зале, предназначенном для беготни на перемене, белеет обставленный цветочными горшками плешивый ленинский бюст. На нижних крючках школьной раздевалки серыми удавленниками висят мешки со сменной обувью…

     В тот день заболела русичка, и мы с восторженной поспешностью уже запихали в портфели учебники и тетради, но пышноволосая завуч, бесшумно вплывшая в класс, пропела нежно:

     - Успокойтеся, сейчас вам пришлют замену.

    Вскоре появился учитель труда Венедикт Иванович, маленький, носатый, с плоскогубцами, торчащими из нагрудного кармана халата. Глаза его, увеличенные сильными стёклами очков, напоминали плавающих рыб. Как обычно, Венедикт Иванович слегка навеселе, и потому он румян и сосредоточен.

    - Что проходим?- серьёзно осведомляется он, садясь за учительский стол.

    - Пу-ушкина,- с неохотой отвечает кто-то из учеников.

    - Угу…- произносит трудовик, осмысливая степень возложенной на него ответственности.- Ладно, поехали. Тетради можете не доставать. И так всё запомните.

    Венедикт Иванович встаёт, артистически прохаживается вдоль коричневой школьной доски. Поднимает с пола кнопку и втыкает её в угол листочка с расписанием дежурств. Внезапно разворачивается и, шагнув на нас, грозно выкрикивает:

    - Пушкин!! Алексан Сергеич! Великий. Русский. Поэт. Родился-умер в прошлом, ребята, девятнадцатом веке. Кто тогда в России правил?... Кто сказал «царь»? Ты, Максимов?... Ну и как звали того царя?... Не зна-а-аешь. А я тебе скажу. Николай Первый! Вот как раз при этом первом Николае и жил наш великий Алексан Сергеич. И знаете, какой он был? В смысле, не Пушкин, а Николай? У-у-у-у, ребятки-и!... Глаза оловянные, лысый и усы вот так вот загнуты. Пушкин же совсем усов не носил. Носил эти… ну как их?!... Тьфу, итьюмать! Николаев, ты должен знать, как эти фиговины назывались-то… Чего?... А ты не путаешь? Ну-ка повтори ещё раз, громко, для всего класса… Поняли? Ба-ки-бар-р-рды! У Николая – усы, а у Пушкина – это самое дело. Своими бакибардами Пушкин говорил «нет» царскому режиму, противост… противосва… вляя себя усатой николаевской военщине.

    Ну ладно, как выглядел Пушкин все знают. А вот что он писал? Бардина, что писал Пушкин?... «Стихи»! Я понимаю, итьюмать, что не частушки! О чём стихи-то?... Обо всём, ребята. О-бо всём!

    «Я помню чудное м-мгновенье». Понял? «Чу-удн-н-ное м-м-мгнове-е-ен-н-нье»! А теперь, ребята, подумаем. Стих написан, когда Пушкину было… Ну, короче, не пацан уже был. Молодой цветущий мужчина. И что же, значит, получается? За все прожитые годы – одно только чудное мгновенье… Прямо скажем – не густо! И что же это за мгновенье? «Передо мной явилась… ты!» И при том, «как мимолётное виденье», как, понимаешь, «гений чистой красоты». А почему, ребята, «виденье»? Тут нужно знать историю. Платья тогда барыни-дворянки носили белые и дли-и-инные, типа ночнушки. Вот он и пишет: «как мимолётное виденье». Виденье его посетило, в белом платье… Я те щас дам «глюки»! Гад такой, над Пушкиным смеётся! Ты хоть одну книжку хоть раз в жизни открывал?!...  «Открыва-а-ал»! Хрена лысого ты открывал! Открывал он…

    Нет, ребята, глюки Пушкина не посещали. Глюки посещают таких вот придурков, как ваш товарищ по классу Максимов. Пушкину же явился гений чистой красоты. Максимов, небось, такого и не нюхал!... Чего?... Что означает «гений чистой красоты»? Э-э-э… Мнения пушкиноведов здесь расходятся и давайте-ка не будем акцентироваться на этом спорном вопросе.

    Само собой, прочитанные строки посвящены любимой женщине Алексан Сергеича Анне Петровне… Вот Николаев наверняка помнит её фамилию… Как?... Соверрршенно верно, - Крен! Анна Петровна Крен. Ты молодец, Николаев, только чего ты всё время бледный такой?... А кто знает?... Кто сказал – Пушкин?!... Максимов, ты? Ну-ка выдь из класса… Я говорю, выдь!... Вот так, и дверь закрой… Ну ты смотри, итьюмать, что он творит!... Вот Пушкин, ребята, никогда дверь ногой не закрывал! Потому что – талант плюсь воспитание. А Максимов ваш когда-нибудь доиграется и помрёт дураком…

    Да-а, ребята. Кто-то сказал, что Пушкин – наше всё. Кто именно так выразился я не помню, но сказано очень точно, потому что куда мы не обратим наш взор – всюду напоремся на дорогого Алексан Сергеича. Налево – музей Пушкина, направо – театр Пушкина, спереду – памятник Пушкину, назад глянешь – полное собрание сочинений А. Пушкина… Везде Пушкин! Максимов, закрой дверь!... Нет, нельзя!... Закрой дверь, я сказал!... Продолжим, ребята.

    Главная его книга – «Евгений Онегин». Так зовут центральное лицо гениального романа в стихах. Это, ребятки, богатый молодой мужчина, который не работает и постоянно скучает. У нас ведь как говорят? «Кто не работает, тот…» Пра-а-авильно, «не ест». Онегин же не работает, но так питается, что моё почтение! Пушкин специально приводит нам меню Онегина. Значит, там, во-первых, вино марки «Комета», затем трюфели (это такие земляные грибы, их свиньи откапывают), нетленный пирог, сыр и чего-то такое… типа пирожного что ли… Вот как питались богатые люди девятнадцатого столетия на фоне крестьянского голода и поэм Николая Некрасова. Но речь сейчас о Пушкине…

    Герой романа в стихах хоть и главный, но совсем не положительный. Другим словом, положиться на такого товарища нельзя. Привожу пример. У Онегина есть друг – начинающий поэт Владимир Ленский. Спрашивается, за каким… зачем Онегин уводит у него Ольгу, если сам же обзывает её «красною луною» и вообще ею не интересуется? Ответ один: че-ло-век не и-ме-ет ни-ка-ких ос-нов. Вино и трюфели загородили ему все горизонты. А кончает он тем, что застреливает Ленского на дуэли. Совсем хорошо! Полный… крах человеческой личности!...

    Самая хорошая там – это Татьяна Ларина. Другая бы бросила своего искалеченного генерала и уехала с Онегиным куда-нибудь на вешние воды, а Татьяна прямо говорит: «Я другому отдана и тебе, Онегин, не отдамся!» Вот если бы все так…

    Максимов, что ты опять в класс заглядываешь?... За что простить?... За Пушкина? Ладно, садись. Я, между прочим, тут мно-о-ого интересного твоим товарищам рассказывал. А у тебя, небось, один футбол в голове… Нет? Ну ладно…

    Кончаю про Пушкина. Как известно, Пушкин погиб на дуэли. Точно не знаю, с чего там у них всё началось, но… Некоторые специалисты говорят, что жена его тоже отчасти виновата. Зачем принимала знаки внимания от Дантеса? Это было совершенно лишнее. Но, если откровенно, шут его разберёт… все теперь поумирали, ни хрена и не выяснишь. Факт один. Зимним утром молодой французский идиот выстрелил в наше всё. И, не получив даже срока за своё преступление, свалил на свою историческую родину, где, небось, дожил, гад, до счастливой старости.

    А наш Алексан Сергеич остался умирать на снегу в России… Мне знакомый врач говорил: если бы теперь ранили Пушкина – сто процентов спасли бы! Мы, в смысле медицины, далеко шагнули. Да-а… Только Пушкина уже нет. Такие вот дела…

 

    Звонок. Венедикт Иванович кивает нам головой и неспешно идёт к двери. Глубокая жалость к Пушкину колышется в его очках.

 

 

 

                                         

                                        Май 2003 года

    Антракт будет вынужденный, из-за проблем с сервером. Надеюсь, получится в скором времени решить все проблемы... Н-ну, хотя бы проблему с сервером...

    Публикую довольно древние (года 96-го) иллюстрации к "Капитану Фракассу". 

1.


2.


3.


4.


5.


6.


7.


8.


9.


10.


11.


12.


13.


14.


15.


16.


17.


18.


19.


20.


21.


22.

     Ну и довольно пока стишков. Вот напоследок одно «шутошное»… Х-хэх, а ведь оно уже представляет историческую ценность! Ведь основано-то оно на репликах троллейбусных пассажиров, то есть прямо повторяет тогдашний «глас народа».

 

                             В троллейбусе

 

 

«Вы сходите?» «С ума? Давно схожу…»

«Вы где купили этот абажур?»

«В универмаге.» «В семьдесят восьмом?»

«Нет, только что. Сейчас.» «Я не о том!...»

«Ну ты подумай – встала и стоит!»

«Да не кричите!» «Кто на вас кричит?!»

«Я вам мешаю?» «Да не мне – людЯм!...»

«Селям алейкум!» «Тьфу! Опять «селям»!

Кругом одни «селямы» и жиды!»

«Ну, ты, давай без расовой вражды!...»

«А ей говорю: «Он – голубой.»

«Что значит – «голубой»?» «Ну весь такой…»

«Скажи, о чём задумался, земляк?»

«Не ваше дело.» «Что? Ах ты, сопляк!...»

«Отец, талон, пожалуйста, пробей.»

«Я не отец.» «Ну всё равно пробей!…»

«Колхозный рынок.» «Мне сходить.» «И мне.»

«Тебе на рынок?» «Ну… и да, и нет…»

«Чего стоишь? Помог бы старичку!...»

«Эх, хорошо б дерябнуть коньячку!...»

«Вот молодёжь! Стоит, как неживой!»

«Напялил кепку, тоже мне – плейбой!»

«Чё надо?» «Не хами!» «А ну замри!...»

«Мамаш, послушай, жопу убери.»

«В такси вам нужно ездить, мать моя!...»

«Простите, это вы?» «Да нет, не я…»

«Скажите, сколько стоит умереть?»

«Лимона три.» «Придётся потерпеть.»

«А жить - ещё дороже, дорогой!...»

«Я не поеду!» «Ну и хрен с тобой!...»

«Слыхали, Ельцин выступал вчера?»

«Довёл страну: ни пуха, ни хера!»

«Да-а, верили, работали и вот…»

«Ну сколько ж можно бить меня в живот?!»

«Я не нарочно. Всех нас бьёт, мадам…»

«Отдайте сумку!» «Не-а, не отдам…»

«Спросите, там выходят или нет?»

«Там из себя выходит чей-то дед…»

«Простите, где ближайший туалет?»

«А что, барон, для вас подъездов нет?...»

«О Боже! Осторожней! Ну народ!»

Откуда только силы он берёт?!...»

«Ну что ж ты не выходишь, борода?!»

«А если мне нужно, что тогда?...»

«Товарищ, вы еврей?» «Да нэт, грузын.»

«Так уступи дорогу, сукин сын!...»

«Мам, посмотри, там дяденька лежит.»

«Пускай лежит…» «Отстань! Я – инвалид!...»

«Потом его забрали в ГПУ.»

«Служить?» «Ох, нет, родимая, - в тюрьму.»

«И что потом?» «Вернулся, и опять

за ним пришли и дали двадцать пять…»

«О чём тот фильм с названьем «Се ля ви»?»

«Ну, это, бля… Короче – о любви…»

«Василь Иваныч с Петькой курят план,

а Анке дали старенький долбан…»

«Вот я тебе ещё схвачу, наглец!»

«Чего? Ты что, совсем того, бабец?»

«Стоит и сзади лапает, слюнтяй!

Жену свою за задницу хватай!»

«Пошла ты!...» «Гражданин, она права,

ведь это всё-тки зад, а не дрова.

Она не за чужое – за своё

переживает.» «Тихо, ё-моё!...»

«Контроль! Прошу билеты предъявить!

А вам чего, два раза говорить?...»

«Сегодня ты какой-то грустный. Фи!»

«Не грустный, а задумчивый, Софии…»

«Мать, надорвёшься! Сколько здесь кило?»

«Песок купила, милый, повезло!...»

«Во сне сегодня я в лесу бродил.»

«Так вы, по Фрейду, скрытый педофил!...»

«Моя подруга – тонкая, как плеть;

мы думали: век в девках ей сидеть.

Она такая страшная была!

А вот представьте – вышла за орла!...»

«Садитесь.» «Что вы, что вы! Никогда!...»

«Вы что-то обронили.» «Ерунда!...»

«Конечная. Выходим.» «Не спеши!...»

«Ну всё. Спокойной ночи, малыши!...»

 

 

 

                                              Август 1995 года

 

 

 - Что стоишь ты в чистом поле, добрый молодец?

Отчего в раздумьи рвёшь цветочкам головы?

Кто нагнал тебе на сердце тучу тёмную?

Али что стряслось-случилось у голубчика?

 

- Ничего, старик, со мною не случилося.

Только что-то мне не спится-не покоится,

Не гуляется ногам, мозгам не мыслится,

И к весёлой драке рученьки не чешутся.

 

- Ой, скажи ты мне, седому, добрый молодец,

Может, нож тебе готовят злые вороги?

Или девушка твоя вильнула хвостиком

И с другим при лунном свете улыбается?

 

- Нет, старик, давно лежат в овраге вороги,

Из бурьяна грустно звёздами любуются.

А зазнобушка моя – девица умная

И с другими улыбаться опасается.

 

- Может, хворь с тобой какая приключилася?

Может, пил ты из лесной поганой лужицы?

Может, сглазила тебя кривая Марковна?

Так её мы к водяному сплавим запросто!

 

- У меня, старик, бока полны здоровия.

На кривую зря грешишь, она безвредная.

Просто хочется чего-то интересного,

А вокруг – одни деревья и ханурики!

 

- Полно душеньку топить в трясине горестной!

Лучше мы принарядимся, припавлинимся,

Да и съездим в город – там сегодня ярмарка;

Погуляем, выпьем малость, как положено!

 

- Неохота мне, старик, гулять на ярмарке!

От винища только хуже застрадаю я…

Я пока здесь постою, ещё подумаю,

Посмотрю, как мураши в траве беснуются.

 

- Изведёшь себя тоскою, добрый молодец!

Коли будешь тут стоять, как столб безрадостный,

Обратишься сам в какое-нибудь дерево,

И облепят тебя пташки пустобрёхие.

 

- Если стану я, старик, громадным деревом,

Свои ноги из земли я с корнем выдерну

И пойду, махая ветками корявыми…

Может, жизнь тогда изменится-наладится…

 

 

                                                    Июль 1998 года

9 просмотров

49 просмотров

А это видеоклип, сделанный мною под впечатлением от прекрасного фильма Хотиненко "Гибель Империи". Песню за кадром исполняет Е. Смольянинова.

14 просмотров

Пробую теперь делать видеоклипы... Вот для затравочки один из них. Музыка знакомая, да и практически все рисунки из клипа есть в этом дневнике (в фотоальбоме). Однако, по-моему, вместе с музыкой они весьма недурственно сочетаются. А?... Ну, нечего иронически усмехаться! Это я и сам могу...

  

  А вот, так называемое, «программное стихотворение».

 

 

Если в зеркале видишь сумятицу чёлки своей,

Если в собственных зенках читаешь вопрос риторический,

Если чувствуешь сзади дыханье игривых теней,

Значит ты обречён, обречён, так сказать, исторически.

 

 

Обречён видеть свет в пустоте и внимать тишине,

Обречён на скитанье с сомнениями колченогими,

Обречён ощущать не влиянья – вливанья извне.

Что же, это бывает, но, в сущности, с очень немногими.

 

 

И, бледнее, чем Байрон, к кирпичной стене прислонись,

И, не морщась, глотай дармовое вино иждивенчества,

И пред дамою падай, как будто ты падаешь в высь…

А когда надоест – на обочине сядь. И жди вечности…

 

 

 

                     17 декабря 1998 года

45 просмотров

Да-с, опять он - драгоценный мой Аркадий Тимофеевич! Причём этот рассказ его - самый мой любимый...

     Перелистываю обветшавшие уже, ставшие бежевыми от времени страницы с отпечатанными когда-то на машинке стихами. Как обычно, всё перепечатывать в дневник - лень. Да и ни к чему: хоть стихов у меня не много, но читателей-то ещё меньше. Стоит ли испытывать их терпение? Потому решаюсь публиковать здесь только «избранное».

    Вот, например, стишок, который при перечитывании не вызвал у меня раздражения и особых претензий к самому себе.

 

 

                   Зима. Напряжение чёрных деревьев.

                   Горбатые спины сугробов. Мороз

                   в подвал загоняет кошачье отребье

                   и лица прохожих терзает до слёз.

 

                   Один молодой человек покупает

                   цветы у бесцветной старухи в метро.

                   Потом он идёт и рукой защищает

                   неяркое пламя оранжевых роз.

 

                   А в комнате, прячущей чьё-то мерцанье,

                   серьёзная девушка смотрит в окно.

                   Заколоты пряди с особым стараньем,

                   и стол для двоих приготовлен давно.

 

                   Звонок. На пороге столкнулись улыбки.

                   Замёрзший букет, как огромный бокал,

                   он ей отдаёт и целует избытки

                   волос, так похожих на рыжий металл…

 

                   А день угасает. Закатные слитки

                   разбросаны в окнах притихших домов.

                   И город-банкрот, промотавшись до нитки,

                   стоит, потрясённый до самых основ.

 

 

                                                Сентябрь 1996 года.      

 

                   

 

                                66-й сонет

 

 

Я жить устал, мне видеть невтерпёж

Достоинство, рождённое в лохмотьях,

И пышно разнаряженную ложь,

И Веру в искусительной ломоте,

 

И Славу, что купили шулера,

И проданную за пятак Невинность,

И Честность, что прогнали со двора,

И Мощь, у коей немощь появилась.

 

И как теряет речи дар Поэт,

Как он дрожит под зорким оком власти;

И Правду называют словом «бред»,

А Доброта в чести, но лишь отчасти.

 

 

Я умер бы!... Но другу моему

Так страшно оставаться одному.

 

 

 

  ( Из Шекспира )

                         

 

    Осталась одна последняя сказка. Сочиняя подписи к древним этим картинкам, невольно вспоминаю всё, что было с ними связано... Юность... Большие надежды... И прочие сентиментальности... Возможно, все мои "вступления" абсолютно лишние. Но точно уж не лишним будет выразить глубочайшую признательность всё тому же Олифанту, вдохновившему меня на создание этих сказочек. Без его влияния, без его идей, без обаяния его личности, никогда бы не сочинилось ничего подобного. Потому считаю его вольным или невольным, но полноправным моим соавтором... И пусть не отпирается!!

 

                                       Про Иванушку-дурачка

 

 

1. Занедужил раз один старик. Призвал к себе трёх сынов, говорит им: "Видать, время пришло мне с белым светом прошшаться. Оставляю вам избу и прочее именье. Авось посля смерти моей не перерегрызётесь..."

 

 

 

2. Схоронили сыновья папаню, почали наследство делить. Старший дело отцово продолжил - разливным пивом борзо торговать стал...

 


 

 

 

3. Средний сын дом с дворенком к рукам прибрал. Оженился, робёночка на свет произвёл...

 

 

 

4. А меньшому - Иванушке-дурачку - ничего не досталося. Не грызлись братья, не собачались, просто выставили его за дверь. "Ступай, с Богом, Ванюша. Ты у нас - младший, любименький. И ты тоже люби нас - на глаза боле не показывайся." Что поделашь? Побрёл Ваня прочь с котомкою.

 


 

 

 

5. Идёт Иванушка лесом, глядь, старичонко какой-то на пеньке сидит, саженной бородой играется. Поздоровались, разговорились. Оказался старичонко тот кудесником. Пожалел он Иванушку и вот что ему присоветвал-то...

 

 

 

6. Раз в году на Чудесное Озеро слетаются гуси-лебеди. Не простые то птицы, а волшебные. Главная лебедь - Царевна дивно-изумительная. Коли кто ту Царевну Лебедь словчится, да сграбастает, тому счастья навалит до усов и выше!...

 

 

 

7. Услыхал то Иван, сам не свой стал на радостях...

 

 

 

8. Вот в урочный час схоронился он в камышах возле озера. Видит - впрямь налетели на воду гуси-лебеди. Зачали по нему плавать важно.

 

 

 

9. Наловчился Иванушка, изготовился, да хвать главную лебедь за белую шею!

 

 

 

10. А старичонко тот, кудесник, пошёл молодца нашего проведать. Как, мол, поймал ли, удержал ли он своё счастьюшко? Отыскал Иванушку на поляне. Ахнул кудесник не по-хорошему, глаза вылупил! Сидит Иванушка у костерка развесёлого, да жареной лебедью утешается...

    Да-а, что-то мой комп артачится. Каждая новая запись публикуется с неимоверными трудностями. Сейчас, например, это уже третья попытка поместить сказочку о Садко. Дважды текст уничтожался. Без моего желания, разумеется. И тем не менее...

    Вспомнилось, как когда-то на одной вечеринке сказки мои смотрели гости из Франции. "Пояснительный текст" произносил Олифант. Не берусь судить, каков был его французский, но реагировали "заграничники" весьма живо. Смеялись, тыкали изящными пальцами в мои картинки. Но вот добрались до сказки о Садко. Олифант с кисловатым выражением лица посмотрел на меня и сказал: "Н-ну, и так далее",- и мягким жестом убрал рисунки в папку. "Пуркуа-а-а?!- возмутились французы.- Ми хотеть дальшЕ!" "Н-ну-у-у,- поморщился Олифант,- там осталось то, что сложновато для перевода..." На самом деле ему просто не хотелось портить впечатление, так как сказка о Садко ему не нравилась. Я промолчал. А что тут скажешь? Тогда я ещё не умел обыгрывать подобные ситуации. А французики принялись скандировать: "Ньет! СказкИ! СказкИ!" "Ну давайте,- уступил Олифант и, обращаясь ко мне, добавил:- Только ты уж сам это комментируй..."

    

                                        

                                                    Садко

1. Подивись, народ, - вот Садко-купец!

Он богат, силён и вобще - молодец!

Рядом с им гишпанец хребёт свой гнёт;

Антиресно, о чём он с им речь ведёт?

 

 

 

2.Говорит гишпан, мол, земля така есть,

Где золота у дикарей не счесть!

Да вот заковыка - живут эти бедолаги без соли,

За фунт её пять пудов злата дают без боли...

 

 

 

3. Смекает Садко,тут будет пожива.

Собирает дружину тогда свою живо,

Говорит ей: "Робяты! Будя пить-веселиться,

Махнём к дикарям, чтобы озолотиться!"

 

 

 

4. Гляньте-кось, высморкаться вы не успели,

А Садко с дружиной поплыл в самом деле!

До отказа солью заполнили судно.

Добудут ли злато? Сказать пока трудно...

 

 

 

5. Ахти, страсть какая, робята!

По пути на Садко напали пираты!

Хорошо, что дружина не лыком шита,-

Нападенье злодейское с честью отбито!

 

 

 

6. Только в море не счесть напастей!

Разыгралась буря, ветер рвёт снасти.

Налетел на скалу корабль Садко 

И пошёл ко дну глубоко-глубоко...

 

 

 

 

7. Но хранит судьба настоящих героев!

Сообщаем, сердце вам успокоив:

Выкинуло Садко на берег волной.

Вот он стоит, разнесчастный такой...

 

 

 

8. За геройство и удаль - достойна награда!

Оказался в итоге Садко там, где надо.

Плыл к дикарям, у дикарей и оказался.

Гляньте, с ихним вождём уже поручкался!

 

 

 

9. Залюбил Садко вождь, угодить ему хочет,

Тайным ходом его в сокровищницу волочит.

"Чем одарит чернявый?- прикидывает Садко.-

Будет золота пуд отседа тащить нелегко..."

 

 

 

 

10. Вот пришли. Вождь сказал: "Отдаю тебе самое дорогое.

Как вернёшься домой, будешь в славе жить и покое!

Русский царь позавидует такой доле!"

И даёт молодцу... мешочек соли...

 

 

 

11. Умолчала история, что Садко сделал с тем кладом.

Ну а нам, дружки, закругляться надо.

Всем, кто слушал - респект, рассказчику - уважуха,

Олифанту - серьгу алмазную в ухо!