К слову сказать, сказки эти существовали только в картинках. Текста не было, был только голый сюжет. Предполагалось, что пояснения к слайдам будет произносить "вживую" небезызвестный Олифант, тогда уже вовсю блиставший красноречием и остроумием. Однако, идея подобного шоу не осуществилась, и дискотеки проходили по-старинке: мат, вихляние и дёрганье в апокалиптических сполохах , водяра и пиво в тёмных углах, мордобой... Трудно заниматься культуртрегерской работой, милостивые государи мои!...                                                                                                                                                                                                                                                                                                           Да, а тексты теперь приходится сочинять самому. Спустя 23 года...  

 

 

    Итак, "Алёша Попович и Тугарин Змеёвич". 

 

 

1. Подъезжает раз добрый молодец, что звался Алёшей Поповичем,

Да ко славному граду Киеву, где Владимир князь правит ласковый.

 

 

 

2. И во гриднице встретил гостя сам князь Владимир, что прозван ласковым;

И зачал Алёше Поповичу на жизнь горькую свою жалиться...

 

 

3.Объявился, мол, супостат один - звать Тугарином, сын змеиный он.

И Тугарин тот люб народу стал, и любезен он молодой княжне.

 

 

4. "Гой еси,- вскричал  тут Алёша-млад,- постою за честь града Киева!

Не позволю я басурманину на престол, да на дочь твою зариться!!"

 

 

5. Вот и пир пировать сели все за стол. А Тугарин тут чашу полную

Пьёт за чашею. Вместо закуси - лобызает княжну, некрещёный вор!

 

 


 

 

6. Не стерпел того добрый молодец, ретивое взыграло в Поповиче.

Крепко сжал кулак, развернулся он, - полетел кулак в зубы аспиду!...

 

 

7. И побились они о велик заклад, драться во поле, драться до смерти!

Как съезжались они в чистом во поле, как дрожала земля под копытами...

 

 

8. И была здесь схватка недетская, и гремели здесь вострые сабельки,

И срубил врагу буйну голову удалой Алёша Попович млад.

 

 

9. Вот явился он, гордый израненный, в светлу гридницу к князю Владимиру.

"Принимай от меня, сударь ласковый, в дар головушку эту постылую..."

 

 

10. Потемнел лицом князь Владимир вдруг. "Ах ты, дурья башка! Что наделал-то?!

Кто просил тебя убивать его? От него ж моя дочка беременна!..."

     Что-то барахлит компьютер... Или какая-то лажа с интернетом... В общем, - ещё одна мучительная попытка опубликовать-таки новый материал. Впрочем, материал-то как раз самый древний: году в 88-м я сочинил и проиллюстрировал несколько сказочек для слайд-шоу, которое должны были крутить на дискотеке в промежутках между молодёжными плясками. То был самый разгар перестройки, что, конечно, отразилось на стиле этих сказок. Хотя, откровенно-хулиганского в них, по-моему, ничего нет... Короче, вот одна из них - "Про бедную падчерицу".

 

1. Померла жена у одного мужика. Загоревал он, конечно. Запил... Хорошо хоть была у него опора - преданная и ласковая дочь - Василиса.
 

 

 

2. Ну, кончил мужик горевать, из запоя вышел, да и взял себе новую жену. Баба она из себя видная, красотой и здоровьем Бог не обидел. Только душа у неё - чёрная, хоть лицом она бела да румяна. Сразу мужика под себя подмяла, он при жене лишнее слово вымолвить боится. Сын у неё - балбес великовозрастный; она в нём души не чает. А Василисушка бедная, в доме - вроде как служанкой стала...

 

 

3. Но прискучило злой мачехе терпеть дома падчерицу. Говорит ей как-то раз: "Ступай вон! Нечего в моей избе место занимать!" Заплакала Василиса, да разве слезами горю поможешь? Покорилась она судьбе своей горькой и пошла, куда глаза глядят...

 

 

 

4. Вот шла она, шла, да пришла в лес дремучий. А дело зимой было, мороз стоял лютый! Видит девушка ковыляет навстречу калека убогий. Из одёжи на нём - одна шапка да исподники. Ну ещё и костыль деревянный...

 

 

5."Здравствуй,- говорит,- красавица! Подай убогому на пропитание... А коли денежек нет, так дай хоть одёжку: видишь, как я замёрз." Испугалась Василиса. "А я как же, дядечка, без одежды-то?" "Не бойся, милая, я зато тебе одну великую тайну открою!..." Доброе сердце было у падчерицы. Подумала она да и отдала калеке всю одежду... Только рукавички решила оставить: память то была о покойной матушке, она их сама для Василисы связала...

 

 

6. А калека напялил на себя тулупчик её и валенки и давай, бессовестный, потешаться! "Дура ты дура легковерная! Никогда не делись тем, что самой надобно! Вот она тайна-то великая да заветная!" И пошла Василиса, раздетая, дальше вся в тоске и ужасе несказанном.

 

 

7. На ту пору ехал по лесу молодой и пригожий царевич. Поохотиться ему, вроде как, захотелось.

 

 

8. Увидал царевич Василисушку раздетую... И влюбился в неё с первого взгляда...

 

 

9. Ну а дальше всё просто. Предложил он ей руку и сердце, и она, понятно, не противилась. Скоро и свадьбу сыграли - настоящую, развесёлую, хмельно-сладкую...

                          Мой сон

 

 

Мне снился сон. Вечерний Петербург

поднялся, не стряхнув с карнизов снега.

Всё было синим. Воздух был упруг.

Качался крендель, гнутый, как омега.

 

Сначала были небо и стена,

ползущая, как поезд, к горизонту.

Потом зевнула арка. Глубина

меня втянула в хобот мастодонта.

 

Я не хотел, но двигался быстрей

и каменную плоть прошёл навылет.

Сверкнули зубы жёлтых фонарей,

и скрипочки надрывные завыли.

 

Я во дворе. Забрызган светом снег.

Стеклянный вход сияющим квадратом,

и приглашает, подавляя смех,

меня швейцар, галунный бородатый.

 

Вхожу. Эстрады яркое пятно.

Цыганка в красном бубном бьёт о стену,

а в такт ударам мерно пьют вино

безликие, как деньги, джентельмены.

 

Я мешкаю, я чувствую, что зря

ритмичное их пьянство нарушаю.

Хочу уйти, но вдруг швейцар в дверях

галунной грудью путь мне преграждает.

 

В смеющиеся сивые усы

я бью его, и рвётся сеть Морфея.

Я просыпаюсь. Тикают часы.

За шторой день смущённо розовеет.

 

 

                                     

                                   Октябрь 1998 года

                Песенка

 

 

    О Борисе Рысеве впервые услышал году так в… тысяча девятьсот… восемьдесят седьмом, наверное. Да, именно тогда я… Нет, вру! В 1988-м! Точно! Мне ещё и осьмнадцати не исполнилось, вид был юношески-беспомощный, и всё было в полунамёках – будущее, грехи, добродетели и… И усы тоже были полунамёком, парой беглых штрихов над губой. Я учился на третьем курсе художественного училища и только-только познакомился с Кирой и его «Театром Апреля». Вдаваться в подробности неохота, для этого я ещё недостаточно одряхлел, но, коротко говоря: в училище мне было скучно, я буквально прокисал в воняющих масляными красками и карандашным графитом аудиториях. А в театре французской пьесы – напротив. Там мне было весело. Там было хорошо настолько, что я непрерывно сиял и мысленно постанывал от радости общения с апрелевскими актёрами и актрисами, такими молодыми ( в основном, они были на 7-10 лет меня старше), такими полноценными и душевными…

    Да, необходимо пояснение: в «Театре Апреля» я подвизался в качестве художника-декоратора. Меня там так и звали – «Художник». И в этой расчудесной компании я и услышал впервые о Рысеве. Перед началом спектакля, пока неповоротливая публика шлялась по фойе или поёрзывала, сидя в зрительном зале, из динамиков волна за волной катились волшебные аккорды, и задушевный голос с предельной искренностью и простотой пел песни Жоржа Брассенса. Голос принадлежал Рысеву – переводчику и исполнителю произведений французского барда. Так моя юность, период абсолютной влюблённости в жизнь и людей, наипрочнейшим образом связались с этими песнями…

    Театр наш распался. Училище я закончил. Рысев же эмигрировал, если не ошибаюсь, - в Канаду. Юность постепенно втекала в медленный, холодно-блестящий поток жизни. В нём растворилось многое… Даже слишком многое там растворилось… И вот недавно я, давно выпавший из жизни, полез в интернет в отчаянной попытке отыскать там песни Бориса Рысева. Зачем? Да ясное дело – чтобы того… воскресить воспоминания. Звуками наполнить душу, как говорил пушкинский Сальери. Отыскал. Послушал с грустию… Классическая ситуация, обмусоленная в миллионах стихотворений и запетая до полной невнятицы в тысячах романсов – «не пробуждай воспоминаний». И с разочарованностью, с грустной пустотой в сердце, я… обнаружил вдруг 2-3 песни, никакого отношения к Брассенсу не имеющие, но исполненные тем же Рысевым. Да-да, они были не просто исполнены (спеты) им, а именно преисполнены!! С потрясающей ясностью я осознал вдруг, как же он, Рысев, хорош, добр, проникновенен, насколько изумительный у него дар – преображать текст и мелодию песни, чтобы она не существовала где-то вовне, но росла и расцветала в тебе самом!...

    Вот, в частности, песенка из репертуара Никитиных «Бричмулла». Ну что, в конце концов? Приятная и привязчивая мелодия. Простенькие стихи… Хороший текст, но… сами же понимаете… Какой там Пушкин! Так, игра бликов на воде… Но! В исполнении Рысева песенка не просто очистилась от никитинского сахара, а зазвучала абсолютно по-другому. В ней я услышал откровеннейшее признание зрелого мужчины, собравшего силы, чтобы хоть частично выбраться из-под обломков рухнувших надежд и глянуть туда, в ту самую заоблачную, куда мы так долго и охотно глядим в юности…

    Да что долго толковать! Послушайте. Возможно, лишь у меня, в силу самых личных причин, это исполнение вызвало такой отклик. Да ещё и качество записи ужасающее… Однако, рискну всё-таки дать её послушать. Авось не растеряю последних читателей…

      Исторический музей (Продолжение)

 

 

    Второй этаж. Возок Петра I-го. Ломберный стол из маркетри. Настольное украшение к десертному сервизу Екатерины II-ой…

    Фарфоровые группы людей расположились у подножия трона ея величества. Сама императрица, милостиво улыбаясь, подалась вперёд, странно отставив в сторону ручку. Особенно позабавили Романа коленопреклонённые крестьяне с античными бородами, театрально заламывающие руки от умиления.

    - Прямо балет какой-то,- усмехнулась и Кристина.

    Мундиры, сюртуки, ружья… Роман и Кристина уже ощущали усталость. Стали отвлекаться на звуки. Процокала каблуками одна из работниц музея. Акустика делала их стук близким к отрывистым звукам валторны.

    - А тут ещё и третий этаж есть?- стараясь деликатно снивелировать в голосе тревогу, поинтересовалась Кристина.

    Лицо её было замечательно красиво. И так трогала эта героическая готовность идти дальше, несмотря на утомление и боль в ногах.

    - Есть,- тепло улыбнулся Роман,- но там, может, и нет ничего такого… Я сейчас спрошу…

    Он приблизился к смотрительнице, сидевшей увесистым буддийским божком.

    - А на третьем этаже есть ещё залы?

    - Да, там выставка к 65-летию Победы… А в «золоте» вы были?

    - Да, были,- грустно усмехнулся Роман.

    - А на третьем – тоже золото?- встрепенулась Кристина.

    - Давайте-ка лучше спустимся вниз… с заоблачных высот,- сказал Роман.

    Девушка осторожно хихикнула.

    На первом этаже – магазинчик с сувенирами. Двинулись туда за подстаканником. Долго рассматривали бронзовые фигурки за стеклянной дверкой витрины. Добродушная продавщица предложила открыть её и взять в руки то, что заинтересовало. Потом спросила:

    - Ну как, впечатлило?

    - Да, спасибо,- вежливо солгал Роман.

    - Супер!- коротко реагировала Кристина.- А очки от солнца у вас есть?...

    Ни очков, ни подстаканника там не оказалось. Вышли на улицу, увидели ещё один магазин сувениров. Стрелец у входа кормил голубей, выталкивая им крошки большим пальцем из зажатой в ладони краюхи.

    Сувениры и подарки. Гроздьями пёстрые брелоки, магниты, прожигающих мозг цветов; куклы в виде бояр и боярынь… Особенно запечатлелся один такой боярин с младенческим лицом и чёрной паклей бороды.

    - Ф-фу!- наморщила нос Кристина.- Транссексуал какой-то!

    Подстаканник нашёлся – с Кремлём и золотыми ободками. Нашлись и очки с тёмными стёклами. Они так шли Кристине, что Роман ощутил даже лёгкий озноб.

    « Нет, она действительно чудо, как хороша!»- подумал он.

    - Ну как, нормально?- спросила Кристина, вертя перед зеркалом головой.

    - Восхитительно,- проникновенно ответил Козловский.- Вы неотразимы.

    - Издеваетесь?

    - Нет.

    - Тогда спасибо. Только платить – я буду!

    - Только попробуйте!

    На выходе поразились двум чучелам – волка и медведя. Волк стоил 170 000 рублей,  медведь – 85 000.

   - Да они живые столько не стоят!- возмутилась Кристина.- Сто семьдесят косарей за волчару! За такие бабчилы слона можно купить! С семьёй целой. Ващ-ще уже!... Рядом с Кремлём магазин поставили, чтобы беспредельничать!

    Красная площадь. Вдали, в знойном мареве, - дымчато-розовый храм Василия Блаженного. Жарынь стояла несусветная.

    - Ну что, к метро?- спросил Козловский.

    Он поглядел на Кристину. Та сняла очки, под ними тихо светились два прекрасных зеленоватых глаза. Из одного вдруг выкатилась самая натуральная, безошибочная слеза. Роман перепугался.

    - Что случилось?

    - Ничего,- девушка стёрла её ладонью.- Вы такой классный!... Я, конечно, свинья, но… Мне тыщу лет никто подарков не дарил.

    - Быть не может! Такой красавице?!

    - И ещё тыщу лет никто не подарит… Сто пудов – никто!...

    Она отчаянно шмыгнула носом. Он погладил её по щеке, тронул пальцем серёжку в ухе.

    - И брюлики у меня поддельные,- вконец расстроилась Кристина.- На барахолке у нас купила себе на 8-е марта… Чё смотрите? Вы, наверно, сразу заметили…

    - Да вы сами – такой бриллиант!- воскликнул Козловский, взяв девушку за плечи.- Вас только не огранили, как следует!... Ну что ты… золотая моя…

    Целоваться, кстати, она совсем не умела. Кто бы мог подумать!...

 

 

    Опять они прошли мимо ряженых. Семья фотографировалась между Лениным и Николаем II-м. Девочка замерла, приветственно задрав лапку. Пётр I-й курил… весь в кудрях и пернатой шляпе.

    - На Киркорова похож,- заметила Кристина, державшая Козловского за руку.- А у царицы лицо, как у той матрёшки. Ну, из сувенирного, помнишь?

    - Очень похоже,- согласился Роман.

    Вот и метро. Раскалённый асфальт волнами выбрасывал вверх жар. Народец малость отупел от жары. Варёные лица. Слюдяные глаза. Кожа в мутно-розовой испарине.

    На эскалаторе оба любовались друг другом. Проплывающие мимо светильники отбрасывали на них свет. Оба молчали.

    - Я тебя не отпущу,- пообещал Роман.- Как же это я прямо сейчас с тобой расстанусь?! Нет, так не годится…

    - Так со мной соскучишься быстро. Я же это… дура необразованная… Хоть и «неотразимая».

    Он поцеловал ей руку.

    - Ты, прям, как с принцессой со мной,- улыбнулась Кристина.- И ещё весь белый. Ну, кроме волос, конечно.

    - Если ты меня сейчас оставишь, волосы тоже побелеют.

    - То есть вот так, да?

    - Клянусь!

    - Хреново будет, если наколешь,- грустно вздохнула девушка.

    Опять обнялись…

    По пути к дому Козловского много смеялись. Их забавило и удивляло всё: и сконфузившаяся девушка, которой сквозняк задрал спереди юбку, показав белую колонну ноги; и кусты над выгоревшей травой, трещавшие и постреливавшие от зноя; и сизый ажур кружевных теней на асфальтовой дорожке; и толстый ствол дерева, покрытый волдырями; и голубь, топорщивший крыло так, что казалось – открываются веером лезвия складного ножика…

    Они были совершенно счастливы. И… Гос-споди! Как же хотелось, чтобы всё у них сложилось! Чтобы всё не закончилось, как чаще всего бывает… Помолимся за них, кто как может!...

 

 

                                                               Апрель 2011 года

    

15 просмотров

Добрались теперь и до высокой классики...

                      Исторический музей (Продолжение)

 

 

    Наскальный рисунок мамонта, увесистые кости ископаемых животных, наконечники копий… Длиннющий чёрный чёлн ( 3-е тысячелетие до н. э. ). Золотая булавка.

    - Двадцать пять сантиметров,- прочитала надпись на ярлычке Кристина.- Если вечером на улице кто-то пристанет, можно такой и глаз выколоть.

    - Ого, да вы боевая женщина! Вскинул бровь Роман.

    - Ну а как по-другому-то?- отозвалась Кристина.- Жить-то страшно становится.

    -  Да-а, тут не поспоришь…

    Опять наскальная живопись – великолепные олени с ртами, открытыми в сердитом недоумении. Фибулы, монетки, бусы…

    Увидев молоток (Новгород XII – XIII вв.), девушка громко ахнула:

    - Ой, у моего бати ну точно такой же! При-ко-о-о-ол!

    Роман глядел на неё уже почти с нежностью. « Нет, если бы я пошёл в музеё один,- подумал он,- было бы гораздо хуже…»

    Поразила воображение гипсовая копия ворот Новгородского собора святой Софии. Это делалось нашими предками с западноевропейского оригинала. Обе чёрные створки разделены на квадраты, в каждом из которых – сценка. Возможно, из Священного Писания. Роман как-то засомневался, что новгородские мастера с дотошностью повторили образец. Уж больно лубочно-весёлые получились фигурки! Как-то многовато в них было российской бесшабашной аляповатости.

    Роман с Кристиной шли дальше.

    - Ой, какой чувак прикольный!- восхитилась вдруг Кристина.

    Роман обернулся и увидел на витрине фигуру шута из позолоченного серебра. Шут был хмелён и уродлив, лицо, словно треснуло в идиотической улыбке. В руках он держал кувшин и чару. Эта фигура – кубок. Оказывается голова пьяного паяца откидывалась назад, а в обрюзгшее туловище его наливалось вино. Надпись гласила: «Западная Европа, 17 век».

    - А говорят, русские только бухать здоровы!- покачала головой Кристина.- Но вообще готичная вещь. Я бы такую хотела иметь. А вы?

    Роман выпятил нижнюю губу и потряс головой.

    - Нет, пожалуй. Страшный слишком.

    - Да вы чё-о-о! Классный клоун!

    Отдельный зал был отведён под выставку «Золото». Жёлтым огнём горели оклады икон. Митры – все в бриллиантовых искрах. Рядом выворачивали многочисленные свои руки божества буддийского пантеона. Слепил глаза огромный бриллиант в перстне. Он искрил гранями, не отражая, а источая свет.

    Кристина с другими дамами намертво прилипла к витрине с украшениями. Быстро «озолотившийся» Козловский выскользнул из зала, присел на банкетку. От нечего делать опять принялся сочинять.

 

    Актёр, уволенный из ТЮЗа,

    Украл костюм Робина Крузо:

    Обшитые козлом рейтузы

    И шапку в форме кукурузы…

 

    Вышла Кристина. В глазах её ещё отражался золотой блеск.

    - Ващ-щ-ще!- произнесла она, чуть задыхаясь.- Так классно, блин!

    - Понравилось?- вымученно улыбнулся Козловский.

    - Ващ-ще-е! Такой суперский зал! Я прям вся впечатлилась!... Жалко я забыла мобильный. Так хотелось сфоткать какие-то вещи на память! А у вас нет?

    - Чего? Золотых вещей?

    - Не, фотика или мобилы?

    - Мобила есть, но он не снимает.

    - Такая выставка и сфоткать нечем!- огорчилась Кристина.-  Это ваще такая жесть!

    Села рядом, вынула из туфель ноги, уложила на туфли уставшие голые ступни. Ступни, кстати, замечательные: узкие, в тонких намёках жилок. Жаль только ногти выкрашены в чёрный цвет…

    - Чё смотрите?- неожиданно спросила она.- Ногти нравятся?

    - Почему же только ногти? Вы «ваще» очень хороши собой. Вся целиком.

    - Серьёзно, что ль?

    - Абсолютно серьёзно. Только… Вы не обижайтесь, милая Кристина…

    - Хотите сказать, что я дура необразованная?

    Козловский смутился. Такого он не ожидал.

    - Э-кхем… М-м-м, дура – слишком грубо сказано…

    Рассмеявшись, она с размаху опустила горячую ладонь на его руку. Роман дёрнулся и сгримасничал от боли.

    - Да ладно, чё тут менжеваться?! Я не светская львица, как Ксюша Собчак какая-нибудь, я девочка простая, без этих ваших… понтов московских.

    - Уверяю вас,- искренне отозвался Роман,- вы от столичных жительниц практически ничем не отличаетесь!

    - Ну прям!- Кристина явно была польщена.- А вы такой культурный весь. На «вы» со мной, мороженое предложили, все дела…

    Козловский неопределённо кашлянул.

    - А я даже не помню, кто со мной на «вы» был. Не, ну в поезде, когда сюда ехала, проводница выкала. « Вы,- говорит,- совсем охренели?!» Я хотела у неё подстаканники на память купить. Кстати, нормальные бабки предложила – по сотке за штуку.

    - Я вам куплю подстаканник,- пообещал Роман.- Может, даже здесь можно купить. На первом этаже магазин есть.

    - Чё так сразу – «куплю»?! Я не нищая. Я вам сама хотела подарок сделать за хлопоты… и ваще…

    - Ну уж это совсем лишнее!

    - Да говно-вопрос! Хотите я вам галстук куплю самый суперский?

    - Нет уж, сперва вам нужно очки купить солнцезащитные.

    - Бли-и-и-ин, я и забыла совсем! Тут вся культура с золотом навалилась, у меня аж мозги расплавились…

 

 

                                                                   (Продолжение следует)

     Не знаю, почему, но захотелось поместить её в дневник... Видимо, очень уж она соответствует нынешнему моему состоянию. Хочется поделиться радостью этого найденного соответствия. Смешно, конечно, потому что разум очень ясно и очень отчётливо говорит, что делиться абсолютно незачем: кому это интересно? Ну, хотя бы пара человек, возможно, просто послушает песню, и (почему нет?) она им понравится. Будем надеяться хотя бы на это...

                      Исторический музей

 

 

    Жарынь стояла несусветная! А ему позвонили и попросили сводить в Исторический музей Кристину. Она… как бы покороче… Одним словом, троюродная сестра одного приятеля. Приятель зашивался на работе, а тут ещё у младшей нарыв на ручке выскочил, да тёща сломала ногу. Троюродные сёстры из маленьких городов ведь тогда только и приезжают, когда зашиваешься, да ещё нарыв, да ещё тёща… Отказать приятелю нельзя. Во-первых, - приятель. Во-вторых, - совесть. В- третьих… Ну, если честно, делать как раз ему нечего было. Ему, Роману Козловскому…

    Так вот не знаешь человека, можешь подумать: «Роман Козловский! Наверно, напыщенный балбес какой-нибудь…» А вот вовсе и нет! Любим мы сгоряча рубить…

    Роману за тридцать. Закончил Историко-архивный. Был женат. Благородно развёлся. Читал, развивался. Между прочим, до женитьбы и после. И даже во время женатой жизни. А сейчас – отпуск. Так получилось, что занять себя оказалось нечем, он и подумал: « Кстати, я ведь давно уж собирался возобновить сочинительство.» Козловский периодами сочинял стихи. К слову сказать, весьма приличные. Ну вот, например:

   

    Моя стареющая муза

    Твердит всю ночь: « Роман, - ты лузер!

    Ты оказался в брачных узах,

    Как шарик, угодивший в лузу.»

 

    Совсем не плохо, правда? Вот он бы и погрузился опять в поэзию, но тут – звонок. Врасплох застали, аспиды! Пришлось согласиться и…

 

    И вот Роман Козловский вышел из подъезда. Жарынь стояла несусветная! Один шаг с крыльца – и сразу в жгучие объятия солнца. Он пошёл сквозь этот плотный жёлтый шар, изумляясь наглости голубей, не уступавших ему дорогу.

    По пути к метро сочинял на ходу:

 

    Герой Советского Союза

    На юге греет своё пузо.

    К нему крадётся в ритме блюза

    Антисоветская медуза.

 

    С Кристиной встретились на «Площади революции». Он её узнал сразу. Накануне она так описала свою внешность (по телефону):

    - Я такая… Короче, мне 24, но выгляжу я на 20. Максимум!

    - Это понятно,- сказал Роман.- А другие приметы у вас есть?

    - Ну, я такая… Брюнетка вся, фигурка тоже нормальная… ноги… Серёжки будут с бриллиантиками. И ещё такая фигня на сумочке. Прикольная такая, типа фенечки с хвостиками.

    - Кристина, а надето на вас что-нибудь будет?

    - В смысле? Ну конечно, ха-ха-ха! Я чё, голая, по-вашему, в музей пойду? Смешной такой!...

    - Виноват, а что конкретно вы завтра наденете?

    - А чё вы такой любопытный?

    - По одежде легче узнать человека. Хотя… я вас, кажется, и так узнаю.

    - В смысле? Как это «так»? Без одежды узнаете?

    - Э-э-э-э, всё понятно… Кристин, в общем, я вас узнаю сразу. А я буду в белой футболке и белых джинсах.

    - Чё, весь такой белый, да?

    - Не волнуйтесь, глаза и волосы у меня коричневые. А губы, на всякий случай, - красные.

    И вот встретились. Высокая брюнетка, туфли… В общем, такое ощущение – если кто усомнится, что они модные – сразу укусят. Джинсовые шортики с чёрным лакированным поясом, топик в красно-белую полоску. Под ним – загорелый животик с блёсткой в пупке. В ушах серьги. Возможно, действительно с бриллиантами – разве важно? Сумка с «фигнёй типа фенечки». А лицо, между прочим, красивое. Хотя, конечно, макияж… Эх- хо-хо-о-о…

    Увидев Романа Козловского, замахала гибкой и тонкой рукой, загремела браслетами.

    - Приве-е-е-ет!

    - Здравствуйте, Кристина.

    - А вы реально весь белый!

    - Ну да, я никогда не лгу женщинам.

    - Не лжёте? Чё, такой весь честный прям, да?

    - Угу. Кристиночка, нам, кажется, в ту сторону…

    Жарынь стояла несусветная! Вышли и сразу – махина Большого театра, краснокаменные палаты, бойкие нищие, фалеристы. Один из них монотонно бормочет около своих планшеток со значками:

    - «Ленин», «Ленин», «Спорт», «Животные»…

    - Большой театр,- вздохнув, объяснил Роман Козловский.- Тут, Кристин, ставят разные…

    - Да, я знаю,- кивнула девушка, заслоняясь рукой от солнца,- балет танцуют, оперы там всякие поют… А очки от солнца, где можно купить?

    Роман пожал плечами.

    - Понятия не имею.

    - А в музее их не бывает?

    - Сейчас? Сейчас, возможно, и бывают. Ну, пошли?

    Рядом с музеем прохаживались ряженые. Народ весело снимал их на мобильники. Изображавший Николая II-го, в фуражке, с бородой, размахивал российским флагом. Возле ухмылялся Ильич, прихлопнутый чёрной кепкой. В сторонке отдыхали в креслах Пётр I-й и Екатерина II-я.

    Народу, как говаривал Зощенко, было не то, чтоб безобразно много. Козловский заметил пару, - он и она, кругленькие, низенькие, вспотевшие, - стояли и усиленно вылизывали трубочки мороженого.

    - Хотите мороженого? Любезно осведомился Роман.

    - Не, спасибо. А в Кремле тёмные очки не продают?

    - Нет. Их бесплатно выдают. Но только тем, кому по службе полагается.

    - Часовым, что ли, которые Мавзолей стерегут?

    - Нет, часовых уже убрали.

    - Чё так?

    - Вы видели Ленина, там, у входа?- начал терять терпение Роман.- Его теперь гулять выпускают. Всё равно назад возвращается. Так что чего уж его стеречь…

    Кристина наморщила лоб, посмотрела с напряжением на собеседника.

    - Да ладно, хорош прикалываться! Чё, самую тупую нашли?

    - Извините, пошутил. Не знаю, почему убрали часовых. Их, я слышал, то убирают, то снимают… часовых-то. Такая уж судьба у них…

    Купив билеты, подошли к стальной раме металлоискателя, где стоял молодой тощий милиционер. Он заставил Кристину показать сумочку и так долго возился с ней, так любовно ощупывал, что Кристина, наконец, спросила весело:

    - Чё, понравилась, что ли?

    Милиционер вздрогнул и сухо бросил:

    - Проходите.

    В залах веяло прохладой. В сказочные ветви настенных росписей были вписаны гербы русских городов.

    - Ну, начнём с первого зала?

    - А можно по-другому?- с недоверием покосилась на Козловского его спутница. Она немного нервничала, ожидая от Романа какого-то подвоха.

    - Расслабьтесь,- мирно и по-доброму сказал он.- Я больше не буду шутить.

    - Надеюсь,- с неожиданным достоинством заметила Кристина, уверенным шагом направляясь в «доисторический период».

 

 

 

                                                                     (Продолжение следует)

 

   

119 просмотров

Из "солдатских сказок" Саши Чёрного.

     Кхм… Ужасно утомительно перепечатывать старые свои вещи… Иное дело, когда печатаешь, сочиняя. А так… С чем бы сравнить… Ну, например… Да-а-а, вот он творческий-то кризис! Даже сравнение не можешь придумать… Душевных, умственных и прочих сил хватает лишь на многоточия! Ладно, буду вынужденно краток. (Выходит, не всегда краткость – сестра таланта; иногда она – падчерица бессилия.) Вот одно из моих стихотворений. Когда-то при его помощи я пытался соблазнять женщин. Не помогло. Хотя стихотворение хорошее. Может, надо было писать похуже? Тогда бы и дамы были благосклонней?... В общем, в мае 1994-го я сочинил

 

                                           Леди

 

 

 

    Не сердитесь, прекрасная леди!

    Может, вам заказать шоколад?

    Да, некстати сегодня я бледен,

    пальцы тоже некстати дрожат…

 

 

    В море глаз ваших – синяя буря

    и вопрос: «Как могли вы, медведь,

    легкомысленно так балагуря,

    с Афродитой под тентом сидеть?!»

 

 

    Каюсь, милая леди, «серьёзы»

    не могу на лице сторожить

    и шмелём рядом с белою розой

    не умею галантно кружить.

 

 

    Но я втайне питаю надежду,

    что в разрезе моих ханских глаз,

    в благородно-немодной одежде

   вдруг найдётся загадка для вас…

 

 

    Не найдётся? Ну Бог с вами, леди.

    Пейте, пейте же ваш шоколад!

    Я же буду лицом вашим бредить,

    ваш волшебный вдыхать аромат.

 

 

    Эти слишком красивые пальцы

    снизошли до пирожного. Ах!...

    Даже кельнеры-неандертальцы

    застывают с восторгом в глазах.

 

 

    Я люблю, моя гордая рыбка,

   путешествовать в ваших чертах…

    Что такое? Как будто улыбка

    промелькнула на строгих устах?

 

 

    Так и есть! Я надеюсь, что это

    не мираж, не предвестие той…

    Той награды, которую где-то

    ожидает поклонник другой?

 

 

    Вы нахмурились? Снова в опале

    оказался злосчастный поэт?

    «Надоел! Мне пора!»- вы сказали,

    посмотрев на старинный брегет.

 

 

    Вам пора? Что ж, мы оба устали…

    Так ловите прощальный мой взгляд!

    Что, поймали? Вы всё же остались!...

    Заказать вам ещё шоколад?...

 

 

 

 

  Как писал Зощенко, либо эти бабы с жиру бесятся, либо пёс их знает, чего им надо!...

 

 

 

 

78 слушали 1 копий [+ в свой плеер]

Владимир Высоцкий "Прерванный полёт".

 

                          Адюльтер(Окончание)

 

 

                                         3

 

 

    Менеджер Серёга Овчинников приехал из командировки на два дня раньше, чем планировал.. Было семь часов утра. В квартире висела сероватая утренняя мгла. Серёга снял ботинки и, прежде всего, пошёл на кухню. Ужасно хотелось пить. В холодильнике стояла огромная бутылка спрайта. Отвинтив пластмассовую пробочку, Овчинников стал глотать прямо из горлышка ледяную, пощипывающую язык жидкость. В мозгах посвежело. Серёга негромко рыгнул, убрал бутылку и двинулся было к ванной, как вдруг…

    Две чашки в кухонной мойке! Та-а-ак… Пустая бутылка из-под шампанского. Та-а-ак, интересно… Бутылка напоминала бодряка-офицера с золотой кокардой на тулье.

    Менеджер растерянно поднял глаза. С деревянной доски для резки хлеба на него, дико улыбаясь, смотрел утёнок Дональд. Чему радуется, гад?

    « Погоди, а где же бокалы? Если Ларка пила с кем-то шампанское, то уж наверно не из чашек… Бли-и-и-ин, они же их унесли в спальню! Решили освежиться перед сном, поганцы!...»

    Серёга подкрался к двери спальни, осторожно приоткрыл дверь…

    Было жарко. Ларка лежала на животе, выпростав из-под лёгкого покрывала длинную загорелую ногу. Золотистые волосы спутались на подушке. Рядом спал Андрюха Жадов – близкий друг менеджера Овчинникова. Причём спал самозабвенно, подложив правую руку под голову и громко дыша открытым ртом.

    На стульях висела одежда. На полу стояли рядом ларкины туфли и андрюхины ботинки. И по тому, как стояла эта обувь становилось ясно, что любовная связь длится у них давно. Очень давно…

    И тут замурлыкал серёгин мобильник.

    - Да!- отрывисто сказал Овчинников, прижав мобильник к уху и с мстительным торжеством следя за пробуждением любовников.- Да… Да… Нормальный голос… Да… Володь, с документацией там всё в порядке… Угу… Нет, я сегодня приеду и сам поговорю с Серовым… Ничего… Ещё не знаю, часов в шесть-семь… Салют!

    Серёга спрятал мобильник в боковой карман пиджака. То, что он видел, напоминало какую-то знакомую кинокомедию, где одевание героев снято убыстрённой съёмкой. У Андрюхи Жадова заклинило молнию на джинсах, и он дёргал её, шепча всякие нехорошие слова. Наконец, оба оделись и молча уставились на Овчинникова.

    - С добрым утром!- поздоровался Серёга. Опустился в кресло, закурил.- Ну, что скажете?

    - Сергуша, ты только не волнуйся,- начала Лара, колеблясь, - подойти к мужу или нет.- Ну что, в конце концов, произошло?

    - Да ничего особенного!- небрежно махнул рукой Овчинников.- Просто моя жена трахается с моим другом Дроном. Всё нормально!

    - Сергуша…- Ларка шагнула к мужу.

    Серёга предостерегающе поднял руку с сигаретой. Этот жест тоже был из какого-то фильма. Об итальянской мафии, что ли? Менеджер Овчинников с изумлением понял, что в нём нет никакой ревности, ярости и гадливости. Сначала, вроде, что-то началось, но после… Осталось только глухое раздражение и недоумение. Что делать? Как себя вести? Врезать другу-предателю в челюсть? Или лучше усмехнуться с чувством собственного превосходства и начать собирать вещи?... Или как там делают красивые и мужественные герои из американских фильмов?

    - Серый, давай так,- не выдержал Жадов,- дай мне по роже и разойдёмся по-хорошему. Ну чего делать, виноват я…

    - В чём виноват?- вскинув брови, спросил Овчинников. Здорово это у него получилось! Он сам почувствовал, что здорово: непринуждённо и с такой лёгкой насмешечкой. Не хуже, чем у американцев!

    - Ну это… Сам понимаешь… Всякое в жизни бывает. Думаешь, мне так просто было… за твоей спиной… Короче, извини, Серый! Если можешь…

    « Тоже ведь не своими словами говорит,- подумал Овчинников.- Откуда он их взял? Из книжки или из фильма? Ладно, хватит резину тянуть!»

    - Всё, Дрон, вали отсюда!

    Тот с облегчением закивал головой, быстро сгрёб с тумбочки свои часы и зажигалку. У Ларки также отлегло от сердца. Но на всякий случай она отвернулась и заплакала.

    Овчинников вышел в прихожую. Жадов мучился с замком – не мог открыть.

    - Ну чего ж ты?- ухмыльнулся Серёга.- Не можешь справиться? Я думал, ты приноровился…

    Отстранил Жадова и сам открыл дверь. Андрюха замешкался у порога. Собрав силы, поглядел на Серёгу тускло и с ложной серьёзностью.

    - Прости, Серый.

    «А, может, всё-таки врезать ему справа в челюсть?- с внезапным холодком в груди подумал Овчинников.- Нет, не стоит…»

    Заперев дверь, Серёга вернулся в спальню. Ларка сидела на кровати и прилежно выталкивала из себя горькие всхлипывания. Комната казалась пустой. Точнее, обворованной. На тумбочке вяло поблёскивали два бокала. В одном из них ещё оставалось немного шампанского…

    Серёга поглядел на бокалы, на взбудораженную кровать, перевёл взгляд на жену. Ларка сидела, согнувшись, упираясь лбом в мокрую ладонь. На ресницах её красиво сверкали последние слёзы. Она была в одном халате. На полу тесно прижимались друг к другу узкие голые ступни.

    В сердце у Овчинникова что-то шевельнулось, вильнуло гибким хвостиком. Он приблизился к жене, опустил руку на её прохладное колено, затем пальцы скользнули дальше, по расширяющемуся кверху бедру.

    Ларка затаила дыхание…

 

 

                Июль 2001 года.

  

 

                          Адюльтер (Продолжение)

 

 

                     2

 

 

    Маленький скользкий ключик долго не мог справиться с замком. Наконец, дверь открылась. Инженер Рыльцев задрал пиджак, опустил ключ в ущелье глубокого кармана парусиновых брюк и застучал сандалиями по коридору. На кухне что-то жарили. Возможно даже – еретиков. Мельком поглядев туда, инженер заспешил к своей комнате. Он не видел, как из кухни выглянула женская голова, на которой цвели белые папильотки. Трогая на груди халат с безумными по яркости узорами, эта женщина с жадностью смотрела в спину соседу.

    - Чего там, Петровна?- поинтересовались из кухни.

   - Инженер пришедши. Ну, щас будет венецианская трагедия!...

    В комнате инженера всё опутано лианами бахромы. Везде торчат салфетки с тщательно вышитыми васильками. На серванте – фарфоровый красноармеец, поднявший на дыбы пучеглазого коня. Красноармеец и конь блестят так, словно их полчаса облизывала собака, беззаветно любящая новый режим.

    В центре комнаты – широкая кровать. Пухлый жертвенник любви. Вошедший инженер видит на кровати двоих, он видит мужскую спину, обтянутую серой сорочкой и торчащие ноги своей супруги. Любовники смахивают на многорукое и многоногое морское чудище. Это чудище барахтается в мягких волнах распухшей перины.

    Рыльцев морщится. Обиженно шмякнув на стул свой портфельчик, он подходит к столу и, всё больше расстраиваясь, пьёт из графина тёплую невкусную воду. Жена замечает его и стучит кулаком по спине своего любезного. Тот с восторгом восклицает:

    - Да-да, я стараюсь, я стараюсь, Манечка!- и продолжает делать страстные телодвижения.

    Напившись воды, инженер примеривается и ударяет соперника графином по голове. Старательный любовник молча валится на бок. Течёт кровь. Совершенно голая Манечка скатывается с кровати и, прижав кулачки ко рту, тоненько скулит в нос. Рыльцев стоит в оцепенении, сжимая в руке отколовшееся горлышко графина.

    - Что ты сделал, животное?- драматически спрашивает жена.

    - Молчи, куртизанка!- взвизгивает муж и, швырнув на пол горлышко графина, плюхается прямо на портфель, лежащий на стуле.

    Сообразив, что пока есть возможность, следует одеться, Манечка стремительно влезает в панталоны, натягивает рубашку, хватает платье и туфли.

    Рыльцев в это время очень отчётливо представляет себе стальные кандалы на собственных руках и лишённое даже намёка на нежность плоское лицо милиционера. Рыльцев жалобно оглядывается назад – разве за ним ещё не пришли?

    Более или менее приведя себя в порядок, Манечка тихо, но с нажимом произносит:

    - Посмотри, жив он или нет.

    Склонившись над полусползшим на пол телом, инженер, выкатывая глаза, трогает чужую мягкую шею, проверяя, есть ли пульс. Раненый вздрагивает, Рыльцев отдёргивает руку.

    - Слава Богу, жив!- восклицает Манечка. Вместе с мужем они кладут на кровать несчастного любовника. Последний медленно приходит в себя. Трогает голову и долго рассматривает испачканные кровью пальцы.

    - Принеси воды!- командует Манечка.- Нужно промыть рану…

    Через двадцать минут раненый был забинтован и даже одет. Когда Манечка застёгивала ему брюки, заметно приободрившийся Рыльцев язвительно прошипел:

    - Ловко это у тебя получается! Что значит – постоянная тренировка!

    - Рыльцев, заткнись!- огрызнулась жена.

    - Как его хоть зовут?

    - Это так важно?

    - Судя по всему, ты сама не знаешь его имени.

    - Допустим, его зовут Демокрит.

    - А что, чем-то похож.

    - Не пытайся острить. Лучше помоги мне…

    Очухавшись, Демокрит посмотрел на Рыльцева, на Манечку и глухо произнёс:

    - Это типичное хамство – драться стеклянными графинами. Вы же могли меня умертвить!

    - И очень просто!- злорадно отозвался инженер.

    - Дёма, не слушай его!- Манечка повернула к себе забинтованную голову Демокрита.- Ты ходить можешь?

    - Ещё не знаю. А куда мне нужно идти?

    - Домой, золотко, домой! Здесь тебе нельзя оставаться. Вот Рыльцев тебя проводит.

    Демокрит покосился на инженера и двусмысленно кашлянул.

    - Не бойся, он тебя не тронет.

    - Там видно будет,- ухмыльнулся Рыльцев.

    - Демокрит плаксиво скривил рот.

    - Ревность – пережиток тёмного прошлого. Вы не имеете права прибегать к насилию. Мария, обращаю твоё внимание, - у тебя глубоко безыдейный супруг!

    - Зато у тебя полно идей!- окрысился Рыльцев.- Как раз одну ты и пытался сегодня воплотить в жизнь? Извиняюсь, что помешал…

    - Перестаньте оба!- закричала Манечка.- Сейчас главное, чтобы никто не узнал, что у нас произошло.

    За дверью послышался одобрительный смех двух или трёх соседей. А в открытое окно влетела бравая песня:

 

    Белая армия, Чёрный Барон

    Снова готовят нам царский трон…

 

    По улице маршировала колонна комсомольцев с плакатами, транспарантами и безобразным чучелом буржуя. Буржуй был похож на бродягу из романа Чарльза Диккенса. Парни и девушки заливисто пели:

 

    Но от тайги до британских морей

    Красная армия всех сильней!...

 

    Фарфоровый всадник на серванте поднимал на дыбы своего пучеглазого коня.

 

                                                                                                    (Окончание следует.)

16 просмотров

 

    Так… Сперва казалось, что написано за все годы не так уж много. Теперь же, когда приходится перепечатывать, уже так не кажется… Муторное занятие, откровенно говоря. Тем более, цель этого занятия не совсем ясна. Действительно, кому это всё нужно?

А?... Ну ладно…

    Вот ещё один давний рассказец. Опять 2001-й год. Тогда у меня возникла идея «нестандартно описать самую стандартную ситуацию». Самый шаблонный сюжет – возвращается муж из командировки, а жена… и т.д.. Ну вот и как такое могло происходить в три различные эпохи?...

 

 

                                     Адюльтер

 

 

                                            1

 

 

    Пролётка остановилась у подъезда трёхэтажного дома с попорченными кариатидами. Горностаев расплатился с извозчиком и вошёл в услужливо открытую швейцаром дверь.

    - С возвращением вас, Александр Николаевич!- улыбнулся швейцар Тихон, силясь придать своей отяжелевшей фигуре былую солдатскую прямизну.

    - Спасибо, Тихон. Как твоя нога?

    - Бунтует, ваше благородие, никак не хочет служить по совести. Тётка прислала из деревни какую-то мазь… Может, поможет.

    - Дай-то Бог. Будь здоров, Тихон!

    Тихон лихо козырнул, причём галуны его засверкали, как потешные огни.

    Поднимаясь по лестнице, Горностаев думал: «Лизонька ещё спит. Лежит этакий цветочек на подушке, посасывает во сне пальчик. Дивная младенческая привычка! А ещё, может, ножку из-под одеяла высунула, - не всю! а только самый кончик с нежнейшими маленькими пальчиками… Зайду к ней, неслышно поставлю коробочку с презентом на столик у её милой головки, нагнусь и поцелую Лизоньку в тёплую, чуть припухшую от сна щёку. Проснись, ангелочек, твой Шурочка приехал!... Сначала, натурально, она ничего не поймёт, но потом сон рассеется, и, засветившись улыбкой, она… Нет! Не стану больше воображать! Скоро увижу, как всё это произойдёт в действительности…»

    Знакомая, родная дверь. Александр Николаевич звонит. Горничная Аня открыла дверь, взглянула на него и вся как-то взметнулась вверх. Точнее… Как бы это объяснить… Ощущение было такое, словно Аннушка пробует взлететь, оставаясь при этом совершенно неподвижной.

    - Здравствуй, Аня! Что с тобой?

    - Барин приехали!- выдохнула горничная, становясь белой, как её кружевная наколка.- А мы вас и не ждали… сегодня…

    - Так что же мне, возвращаться обратно?- весело, ещё почти весело, спросил Горностаев, хотя нехорошее предчувствие уже потихоньку заползало в душу, начинало осторожно надавливать на сердце.

    Боясь задавать вопросы, Александр Николаевич поставил саквояж на подзеркальник, сбросил на руки Аннушке пальто и, взяв коробочку с подарком, пошёл в спальню к жене. И вот именно когда он взял эту маленькую картонную коробочку с кокетливым бантиком на крышке, именно в этот момент, когда пальцы почувствовали такой хрупкий и совсем не имеющий веса предмет, Александр Николаевич осознал полную свою беззащитность, ощутил близкую беду.

    - Александр Николаевич!- крикнула шёпотом Аня.- Елизавета Сергеевна…

    Горностаев не слушал. Он спешил поскорее увидеть то, что поджидало его за складками портьер и дверью спальни…

    Первой его заметила Лиза – жена. Глаза её потемнели, рот полураскрылся и съехал вбок. Она совсем по-детски спрятала лицо в одеяло. Видно было, как под одеялом съёжилось её испуганное тело.

    А он, любовник, корнет Голубцов, молодой и густобровый крепыш с покатыми мускулистыми плечами, сперва удивился, затем сел на кровати, улыбаясь одновременно досадливо и снисходительно.

    - Здравствуйте, Александр Николаевич. Раз уж так случилось… Позвольте нам хотя бы одеться…

    Горностаев закрыл дверь, повернулся и пошёл по коридору. Навстречу ему вышла Аня, в руках она держала шашку корнета Голубцова. Как? Как Александр Николаевич мог не заметить её там, в передней?!  Не говоря уж о шинели и фуражке! Поразительно, но не заметил. Не заметил…

    Анна держала шашку с качающимися портупейными ремнями и смотрела на Горностаева круглыми глазами. «Что она хочет?- подумал Александр Николаевич.- Чтобы я зарубил его? Какой бред!...»

    У себя в кабинете он сел на диван, осмотрелся. Обои с блёклыми букетиками, портреты в рамах, часы… На письменном столе – бронзовое пресс-папье со скалящимся львом, лампа…

    - Вот я и дома,- тихо сказал Горностаев и рассмеялся. И смех его прозвучал довольно страшно в пустой комнате. А наступившая вслед за смехом тишина оказалась ещё страшней.

    «Так… Ну вот и кончено всё… Она с ним в одной постели. А я что же?... Я сижу здесь на диване, чего-то жду… Как он сказал? «Позвольте нам одеться». Вы, мол, посидите там у себя, подождите пока я штаны надену. Вот свинья! Интересно, какие у него штаны? Ах да, вспомнил! Синие кавалерийские шаровары. Гадость! Пойти, дать ему по морде? Или вызвать на дуэль? Но разве это избавит меня от давящей тишины, от этой… пустоты?... Ах, Лиза, Лиза…»

    Бросил взгляд вниз, увидел в правой своей руке коробочку с бантиком. Пальцы дрогнули, - коробочка упала на ковёр. Бесшумно упала… Где-то приоткрыли дверь. Подождали несколько секунд – захлопнули.

    «Это кто-то из них,- говорил про себя Александр Николаевич.- Они, верно, переговариваются сейчас между собой. Она плачет, а корнет успокаивает её, проворно застёгивая свой защитный китель. Скоро предстоит с ними объясняться…»

    Александр Николаевич встал, подошёл к зеркалу. Посмотрел на себя и удивился, не найдя сколько-нибудь заметных перемен в своей внешности. Только вот лицо бледное и усталое.

    - Ну что же…- вслух, громко, произнёс Горностаев и вдруг зажмурился, сжал рукой веки, но не смог удержать внезапно побежавших слёз… В дверь тихо постучали.

    - Александр Николаевич, можно войти?- спросил корнет Голубцов.

    - Одну минуту!

    Горностаев, задыхаясь, с торопливостью застигнутого врасплох преступника, стирал с лица слёзы. Вытащил платок и так тёр им глаза, словно хотел содрать кожу.

    Корнет терпеливо ждал за дверью…

 

 

                                                                                           (Продолжение следует)

 

    Весна двадцать пятого (Продолжение)

   

 

                      3

 

    В забрызганной солнцем комнате приводила себя в порядок распаренная и счастливая Наденька. Прохладное голубое бельё облепляло тело. От запаха одеколона мерещились лиловые букеты. Наденька одевалась перед зеркалом и думала так:

    « Семён, конечно, переживает. Жалко. Как он трепетал, когда стягивал с меня панталоны! Лицо у него при этом было похоже на мокрый апельсин. Бедный, до чего же он мне надоел… Ну почему, почему у него такие собачьи глаза?! Разве можно любить собаку? Можно, конечно, но именно как собаку. А Вика… Вика – это то, что мне нужно. Он вёз меня в автомобиле, поворачивал руль и давил пальцами клаксон. И казалось, что Вика точно так же управляет мною, и я, замирая, подчиняюсь его движениям. Боже, какой у него обаятельный профиль!»

    Узкая ступня вошла в остроносую туфлю, волосы накрыл фетровый колокол с розеткой. Последняя ворожба пальчиков у глубокого выреза платья, последний взгляд в зеркало, и, зажав локтем сумочку, Надя полетела на свиданье.

    Едва хлопнула входная дверь, из весёлого ада дымящейся кухни раздался отчётливый голос нэпманши Хряповой:

    - К своему клетчатому побежала…комсоплянка!...

    Хряпова не любила комсомол, презирала птицу коноплянку и обзывала молодёжь сопляками. Так что в прозвище «комсоплянка» клокотала тройная злоба…

 

 

              4

 

    Солнце. Майский ветер задирает воздушные юбки занавесок. Окна в жилых домах и учреждениях открыты по случаю необыкновенно тёплой погоды.

    Бравурно звенят трамваи. На перекрёстке чётко жестикулирует бесстрастный милиционер. Мимо, выбрасывая ноги, бегут опутанные сбруей лошади. Подпрыгивая на камнях мостовой, едут тупоносые авто. На тротуарах – муравьиное оживление.

    В провисших струнах проводов кувыркаются глупые воробьи. Ниже с тяжёлого вертикального щита улыбается девица с кинематографически обведёнными глазами. Это реклама Моссельпрома.  Там и сям скалят белые буквы вывесок частные магазины. Рядом с входом в какое-то госучреждение болтается помятый красный флаг.

    Задеваемый чужими плечами и рукавами толстовок, по улице идёт Семён Карлович Шанс. Глаза его темны, он не смог застрелиться. Полежав полчасика на кровати, Шанс поднялся, положил в пустой портфель неиспользованный наган и неизвестно зачем отправился на улицу. Он идёт сквозь движущихся навстречу прохожих, смутно догадываясь, что в бессмысленности его действий есть нечто рациональное, способное защитить его от налетевшего губительного шквала.

    В тарахтящем таксомоторе едет на Лубянку репортёр Виктор Градов. Придерживая шляпу, он смотрит на кончики своих прекрасных ботинок и беспокоится, не вызовет ли у работников ГПУ подозрение его шикарная обувь. Капля пота стекает за крахмальный ошейник Градова.

    На углу стоят Алёшин и Тревогин. Короткий Алёшин ястребиным взглядом ловит кого-то в толпе. Тревогин медленно курит папиросу. Он продолжает думать о человеке в белье, который лежит на окровавленном полу и ждёт, когда сломают дверь…

    Вспомнились любимый Киев, зима и синяя-синяя ночь, разом ставшая чёрной, когда страшный полк, захвативший Тревогина, остановился у моста… В ту ночь Тревогин понял, почувствовал, до острой иглы в затылке осознал, что он – не герой. И что во время гражданской войны самое для него лучшее – забиться в щель и стараться дышать потише.

    Задирал голову, ждал помощи от звёзд. Не дождался. Чёрные фигуры, обступившие пойманного еврея, отпрянули, рассыпались, - точно траурный веер развернулся. Главный – скуластая сволочь в новенькой портупее – взмахнул шомполом. Хрясь! Стоящий на четвереньках, растерзанный, полуживой человек дёрнулся и плоско и навсегда лёг в утоптанный снег.

    Тревогин стоял каменной тротуарной тумбой. Голубые глаза его стекленели, словно и сам он умирал у этого проклятого моста. Когда же повернулась к нему скуластая рожа убийцы с глазами совершенно нечеловеческими – насекомые какие-то, а не глаза! – в ушах Тревогина нежно запели ангелы, предвещая спасительный обморок…

    Убежать потом удалось. Господь помог. Позднее и страх запрятался куда-то очень глубоко, сразу и не доберёшься. Но вот сегодня клетчатый Градов рассказал о том, как брали Кованского, и перед глазами опять выгнулся мост, затанцевали полковые лошади, рассыпались чёрные фигуры, открывая небольшой участок снега, где совершалось убийство. Вновь ослабели ноги, в лёгкой, пустой голове позвякивала только одна мысль: «Я беспомощен перед насилием.»

    Помочь этому еврею было невозможно. И тому соседу с красивой, немного польской, фамилией – тоже. Но отчего так страшно и стыдно делается при мысли о них, истекающих кровью, ожидающих смертельного удара шомполом или негромкого щелчка наручников?...

    Папироса догорела до картонного мундштука.

    - Что с вами?- спрашивает Алёшин.

    - Так… Вспомнил киевских знакомых…

    - О!- восклицает Алёшин.- Смотрите, какая драгоценность!

    - Где?

    - А вот, плывёт в людском потоке.

    - Да, ничего. Только ведь она комсомолка…

    - С чего вы взяли?

    - Походка у неё какая-то… идейная.

    - Но платье, платье-то совсем не советское! Платье цвета женской кожи! Платье, которое нашёптывает об интимных секретах своей хозяйки. Помните, у Толстого этот цвет называется «бедро испуганной нимфы»?

    Тревогин скашивает на Алёшина голубой глаз, резче обозначаются впадины на щеках.

    - Ну, такую нимфу мудрено испугать. Интересно, куда она спешит? К мохнатому сатиру-активисту?

    - Или к ответственному пану,- подхватывает Алёшин, растягивая губы.- Везёт же этим божествам дремучих чащ, где шелестят мандаты.

    Драгоценностью, привлекшей внимание молодых литераторов, оказалась Надя. Надя легко движется по улице, улыбаясь своим мыслям. Скоро она узнает, что Виктора дома нет. Виктор поехал в ГПУ давать показания по делу Кованского. Надю он забыл предупредить. Надя будет стоять перед запертой дверью, постепенно привыкая к этому огорчению.

    А пока… Пока светит щедрое майское солнце. Рокочет и тренькает живая улица. Два литератора, улыбаясь, любуются Наденькой, и она, заметив их, гордо поднимает сияющее лицо.

 

 

 

                                                                            Март 2001-го года.

 

    Десять лет назад написал рассказ «Весна двадцать пятого», отчасти подражая прозаикам 20-х годов, отчасти объясняясь в глубочайшей любви к нашим изумительным писателям той эпохи. Решил именно с него начать публикации моих старых вещей.

 

 

                   Весна двадцать пятого

 

                               1

 

    Допекли Семёна Карловича, допекли. Выдвинув ящик стола, лезет он в деревянную полость, где в старорежимной бонбоньерке лежит тяжёлый револьвер. Вот он, чёрный красавец с лихим курком, похожим на кавалерийский закрученный ус. Сейчас твёрдое и холодное дуло надавит на больной висок, и голову продырявит насквозь стремительная молния.

    - Главное – не раздумывать,- бормочет Семён Карлович.- Всё и так предельно ясно.

   Что же случилось? Отчего тихий советский служащий решился на самоубийство? Доконали семёна Карловича последние три дня. Плюс семь с половиной лет жизни при новом строе. Но последним и решительным толчком послужили, в основном, два события.

    Восьмого мая заведующий отделом Бубновский, подписывая приказ об увольнении Семёна Карловича Шанса, легко и аккуратно нарисовал высокую литеру «Б», более или менее ясно вывел следующие три буквы своей фамилии, а остальные растянул волнистой ниточкой, от которой перо провело резкую черту, словно под конец завотделом копьё воткнул.

    - Пора фильтровать кадры!- произнёс Бубновский и подкрепил сии слова глотком остывшего чая.

    Обескураженный Шанс шёл через вестибюль с тропическими растениями. Ненужный портфель, как увязчивый барбос, задевал ослабшее колено.

    А спустя двое суток любовница Шанса, Наденька, сообщила, что выходит замуж за репортёра Виктора Градова. Градов обладал ранними залысинами, клетчатым пиджаком, бодрящей улыбкой и ботинками «Джимми» с чёткими мужественными строчками.

   Шансу хватило характера, чтобы не пытаться удержать Наденьку, но жизнь потеряла всякий смысл. Опустошённый портфель лежал в углу раздавленной лягушкой. От любимой девушки не осталось даже вмятины на диване.

    Семён Карлович сидит за столом, ощущает левой щекой жар майского солнца, пронзающего окно. На правый висок давит длинный нос нагана.

    - Мозги мои полетят навстречу солнцу,- думает Шанс.- Ф-фу! Какая чушь! Главное – не раздумывать…

 

                                              2

 

    В редакции «Свистка» висит сизый табачный туман. Репортёр Виктор Градов рассказывает сотрудникам журнала, как вчера его соседа забирали в ГПУ. Рисуя в воздухе погасшей трубкой, репортёр говорит:

    - Около часу ночи – звонок. Манюшка пошла открывать. Слышу: сапоги стучат в коридоре. Потом голос: «Кованский, откройте! Это политуправление.»

    Сотрудники напряжённо слушают. Поэт-фельетонист Алёшин случайно двинул локтем лежащую на столе рукопись. Один листок чайкой порхнул на пол. Алёшин не обращает внимания. Его серые глаза мерцают под крутыми сводами бровей.

    Другой фельетонист, Тревогин, чуть склонил голову к плечу. Голубой глаз в монокле расширен. Шёлковая бабочка галстука вот-вот взлетит. Остальные опираются, наваливаются на стулья и столы, скрипящие под тяжестью тел.

    - Один зашёл ко мне: фуражка, ремни, кобура болтается… «Товарищ, будете понятым.» Я, значит, одеваюсь, а сосед не открывает. Агенты толкают дверь, кричат: «Открывай, а то высадим!» Я только штаны натянул, и вдруг – бац! Этот Кованский решил отстреливаться!

    - Батюшки,- шепчет Тревогин, почему-то посерьёзнев.

    - Ну, тут они стали замок ломать. Дали команду никому из комнат не высовываться. Когда такая стрельба, лучше уж под койку залезть и…

    - Дальше!- нервно перебивает Алёшин.

    - Вот… Начали ломать. Матерятся, как дьяволы! А Кованский ещё раз – бац! А потом ещё – бац! бац! Ну, тут и они принялись палить. Грохот поднялся!... Стены дрожат. Я чуть не обосра…

    - Виктор!- морщится Тревогин.

    - Пардон. Короче, ворвались они к Кованскому, а тот ранен. Лежит на полу в одном белье, весь пол кровью уляпан. Говорят, хотел застрелиться. Не дали.

    - А теперь что?- осведомляется Алёшин.

    - Вот, вызывают в ГПУ. Показания давать. А что я знаю? Мы и не общались совсем…

    После неизбежной паузы начинают говорить о контрреволюционном заговоре, тайных организациях и диверсантах. Кое-кто с неестественными актёрскими интонациями нахваливает работу органов. Алёшин и Тревогин выходят в коридор, закуривают. Тревогин снимает монокль, потирает пальцами веки.

    - Н-да-с, история…

    Алёшин, выпятив нижнюю губу, пускает вверх дрожащую струйку дыма.

    - Бац, бац,- произносит он, усмехаясь.- Воображаю, что он им наговорит, когда будет давать показания… Знаете, на кого похож Виктор? На кукольного петрушку, только костюм американский.

    - Похож,- соглашается Тревогин.- Впрочем, какой же балаган без Петрушки?... – Тревогин морщит лоб и затягивается папиросой.- Знаете, Юра, это ведь ужасно – лежать в подштанниках с бегущей из тебя кровью и смотреть, как содрогается от ударов дверь… Ждать ужасно!

    - Может, Виктор сочиняет?- пожимает плечами Алёшин.- Откуда он знает, что сосед лежал в подштанниках, если всё время в комнате торчал?

    - Нет, пожалуй, не сочиняет. Когда он рассказывал, в глазах была самая чистосердечная трусость.

    - Да-да, и какой-то шакалий восторг!- живо добавляет Алёшин.

 

 

 

                                       (Продолжение следует)

 

                         Мрачный человек

 

 

    - Аллё… М-м-м-м… С добрым… если оно, конечно, доброе… Ничего не случилось… Голос? Нормальный голос… И голос нормальный, и утро доброе. Вообще всё шикарно… Гос-споди, да нормальный голос, нор-маль-ный!... Кто светит?... А-а-а, солнышко… Да, действительно, светит… Нет, не смотрел. Я вообще никогда в окно не смотрю… А что я там нового увижу?... Ну да, дома, деревья… Я уже всем этим налюбовался всласть. Досыта… Ну, я рад, что ты всегда солнышку радуешься… И деревьям, и птицам. Постой, а ты, никак, и людям тоже радуешься?... Потрясающе…

    Нет-нет, я ещё здесь… Никуда не пропал. С тобой, пожалуй, пропадёшь… Ты? Как сказать, Наташенька… Да если я скажу, как есть… Нет, обидишься… Ну вот, я ещё ничего не сказал, а ты уже обиделась… Подожди, Наташ, выслушай меня, пожалуйста. Мне тридцать восемь лет. ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ! И мне уже надоело всё – и солнышко, и дома, и деревья, и люди… и душа, и одежда, и мысли… Я сам себе надоел до тошноты, я и самим собой сыт по горло. И тобой тоже я пресыщен. Не принимает эту жизнь мой организм, не переваривает… Может и отравился, не знаю. «Вкушая, вкусих мало мёда, и се аз умираю»… Я говорю, «Вкушая, вкусих мало мёда, и се аз умираю»… Это эпиграф к «Мцыри»… Да, Лермонтов… «Вку-сих»… Ну, это по церковно-славянски означает – отведал.  Отведал он мало мёда… Как?... Не «сяз умираю», а «се аз умираю». Это значит – вот я умираю… Да… Да… Да… Да кто ж его знает, почему! Может, мёду парню не хватило… Мцыри этому. Послушнику…

     Ничего не надо со мной делать. Оставили вы бы все меня в покое, а? Нет, правда… Да, я в таком состоянии… Ну, мне жаль, что тебе жаль. Пойми… Пойми, не принимает мой организм эту жизнь. Не при-ни-ма-ет! И какой смысл вдаваться в подробности. Представь… ну, я не знаю… вот… Вот ты утонул, под водой оказался, да? Ну какая, блин, разница, что вот эта рыбка золотая, а вон та – красная?! И что вот тут какие-то водоросли шевелятся. Даже огромная жемчужина тебя в такой ситуации вряд ли заинтересует… Ты тонешь, ты задыхаешься, тебя всего сжала вода, голова лопается… И спрашивается, что можно сделать для тонущего?... "Спасти!" Так для этого необходимо нырнуть слишком глубоко! Самой рискуя захлебнуться… Хочется, я понимаю… О-о-о-ой, я тебя умоляю, только об этом не надо, ладно?... Неужели ты думаешь, что если бы я мог, я бы не всплыл на поверхность давным-давно, когда это всё только начиналось… Н-ну, ВСЁ ЭТО! Процесс погружения в гибельные глубины. И не ищи никаких рациональных объяснений, умоляю!...  Угу… угу… Что?... Не знаю… Э-э-эх! Хе-хе… Нет, уж это мне точно не поможет!... И пробовать не хочу! Пешие прогулки – это для любознательных сволочей или для слабовидящих… Потому что только слабовидящий может получить удовольствие, наблюдая за тем, что происходит вокруг. Или крепко поддатый. Ладно, закругляемся, я устал…

    Ну зачем?... Ладно… Угу… Угу… Пока!... Да-да, слушаю… Какой писатель?... Депрессивный?... Хорошо, не буду больше читать Лермонтова… Тогда уж лучше Чуковского. Хотя у него тоже наличествуют некоторые мрачные темы: Федорино горе, тараканище… Нет, у Кафки не «Тараканище», а «Превращение»… Угу, ошиблась немного… Да, счастливо!...

40 просмотров

51 просмотров

 

    Ну и, наконец, декабрь 2004-го года.

   

    «Позавчера учительница музыки И.Л. рассказывала мне об открытом уроке, который она вынуждена была провести, поскольку директор школы, где она работает по совместительству с нашей, упросил её поучаствовать в конкурсе «Лучший учитель года».

    - Помните, Михал Михалыч, вы предложили отнестись ко всему этому, как к забавному приключению?  Я так и отнеслась. Всё равно ведь всё делается для галочки. Главное, чтобы хоть кто-то от школы принял участие в конкурсе… Ну вот, привели меня в незнакомый класс. Тему урока заранее сообщили: «Славная годовщина Победы». Вот я и пришла на открытый урок в гимнастёрке. Спрашиваю у ребят: «Вы заметили, что я необычно одета?» Молчат. «Как вы думаете, почему я пришла к вам в гимнастёрке?» Молчат, глаза таращат. «Ну, какие у нас будут праздники в будущем году?» Опять молчат. Спасибо, мальчик один руку поднял. «День Победы»,- говорит. Я обрадовалась. «Вот,- говорю,- умничка!» Ну, стала им показывать фильм о Сталинградской битве. Там, кстати, есть очень редкие документальные кадры. Мальчишки оживились, пошла, наконец, реакция. Тут я спохватилась, смотрю на часы. Батюшки! Больше половины урока прошло! А у меня ведь урок музыки. Остановила фильм, говорю: «А теперь я познакомлю вас с одной военной песней». Села за инструмент, спела им «Маленького героя». Песня длинная, сложная. Кончила петь, а тут и звонок. Слава Богу! Отстрелялась. А члены комиссии меня потом спрашивают: «А чему, собственно, вы собирались их научить на данном уроке?» Я растерялась. Честно говоря, они меня таким вопросом ошарашили. «Чему вы собирались научить?» Надо же…»

 

 

«Примерно час назад какая-то птица села на перила кухонного балкона. Из окна комнаты я видел лишь её хвост – длинный, изящный, напоминающий заточенное кинжальное лезвие. Остро торчали концы главных маховых перьев. «Нет, это не ворона»,- думал я, занятый отсчитыванием гомеопатических крупинок. Слишком нагло сидело пернатое существо на перилах, какая-то разбойничья удаль ощущалась в тонких, отливавших металлом перьях.

    Птица чистила их, седые пушинки отлетали от неё, медленно плыли параллельно оконному карнизу, подобно крупному снегу. Досасывая лекарство, я приблизился к окну…

    Боже мой! Какая птица! Серая, с белой грудью в чёрных отметинах, с маленькой свирепой головой, загнутой в острейший клюв. Крупный золотой глаз следил за мной чёрным булавочным зрачком, жёлтые геральдические лапы намертво вцепились когтями в перекладину балкона.

    О, сколько ассоциаций закружилось в моей голове! Княжеская охота, средневековые щиты, высокомерные золотые орлы римских знамён… Да одна только грудь хищной птицы напоминала чешуйчатый панцирь древнего ратника!...

    Она улетела. Крылья стремительно рассекли воздух, точно кто-то взмахнул секирой. В опустевшем пространстве продолжал плавать светлый пух. Как быстро всё закончилось!

    Так что же это была за птица? Сокол? Ястреб? Осоед? Пустельга? Ах, как бы хотелось, чтобы это был сокол!...»

    

 

    Вот вторая часть моих «прощальных» выдержек из старых дневников. Кхм… Странное, странное ощущение. С одной стороны, перепечатывая написанное когда-то по свежим следам, я вновь переживаю все эти события, возвращаюсь в себя прежнего, тогда ещё толстого и… более живого, что ли… А с другой стороны, с глубокой грустью осознаю, насколько неинтересны и пусты эти выдержки для читающих, если таковые у меня сейчас есть. Я сам терпеть не могу, когда пишут всякую ахинею о самих себе. Вроде «Сегодня светит солнышко, и потому настроение у меня улучшилось. С аппетитом скушал на завтрак два яичка всмятку.» Однако, надеюсь почему-то, что хоть какой-то интерес вся моя писанина представляет. Даже эти фрагменты из многочисленных блокнотов и тетрадей… Короче, преамбула сия писалась с целью поддержать и ободрить самого себя. С Богом!

 

    Октябрь 2004-го года. «Ну вот ещё один школьный день закончился. Что было? Да вот сейчас расскажу.

    3-й «А» встретил меня, встав по стойке смирно. Я удивился. Это для них весьма не типично. Обычно приходилось начинать урок с яростного вопля: «Кто звонка не слышал?!» Двадцать пар глаз уставились на меня оловянными пуговками.

    - Здравствуйте,- немного растерявшись, говорю я.

    - Ой, а где Е.А.?

    - Не знаю.

    - Ой, а мы её ждём… Мы ей сюрприз приготовили.

    Я ухмыльнулся.

    - Ну, извините, что разочаровал вас.

    Детки захихикали.

    - А что, у неё день рождения сегодня?

    - Не-е-ет, мы хотели ей кое-что подарить и извиниться!

    - Мы её вчера огорчили!

    «Ясно,- думаю,- довели девушку, сорванцы окаянные.»

    Видимо, вчера 3-й «А» разошёлся не на шутку. А потом произошла какая-то глупость, пустяковый эпизод, который оказался последней каплей: Е.А. не выдержала и, возможно, расплакалась.

    Девочка Алина пыталась мне объяснить, что вчера на уроке махнула рукой, а всем показалось, что она хочет стукнуть учительницу. Ясное дело, класс покатился со смеху. Бедная Е.А. ужасно обиделась. Но, повторюсь, дело не в этом дурацком эпизоде, а в том, что буйство учеников и раздражение учителя дошли до высшей точки.

    Впрочем, ребята повели себя благородно: написали учительнице извинительное письмо и подписались всем классом. Купили ей шикарную белую розу, примерно одинаковую с ними по росту, положили ей на стол трогательные записочки вроде: «Е.А. – вы наша самая любимая учительница!» и т.д..

    Я похвалил их и приступил к уроку. Но в обстановке тревожного ожидания Е.А. и общей подавленности я сам начал нервничать: фразы склеивались плохо, мысли разбегались…

    Позднее поговорил с молодой учительницей. Попытался ободрить её как мог. Жалко девушку, она душевно расположена к детям и так ещё молода и уязвима.

    Во 2-м «В» лепил с барышнями праздничное угощение. О, если бы вы видели, каких они сотворили поросят и жареных лебедей! Во время переклички спросил маленькую кавказскую девочку Диану.

    - Ты знаешь, кто была Диана?

    Ребёнок испуганно покачал головой.

    - Диана – это древняя богиня Луны и охоты.

    Её маленькие товарки с восхищением ахнули. Диана просияла от радости.

    А вот на кружке очень уж разошёлся 4-й «А». Я начал звереть, приказал одному из мальчишек, Владу, выйти из класса. Тот набычился и решительно отказался повиноваться.

    - Выйди сейчас же в коридор!

    - Не хочу идти в коридор.

    - Я говорю, выйди вон из класса!

    Влад хмурится и вдавливает голову в плечи. Попробовал вытащить его из-за парты. Это оказалось не так-то легко. К тому же я не хотел тянуть его изо всех сил: во-первых, боялся покалечить юное создание, во-вторых, не хотел выглядеть нелепо в глазах других учеников. Наконец, я заорал:

    - Встань!

    Он машинально поднялся, и вот тут-то я и выпихнул его за дверь. Но насладиться победой не успел. Через секунду дверь открылась, и в класс просунулась продолговатая физиономия Владика.

    - Можно войти?...

    Смешно? Да, очень смешно…»

 

 

    Маленький комментарий. Е. А., упомянутая в данном отрывке, оказалась отнюдь не безропотной овечкой. Так, например, если кто-то из мальчишек произносил грубые слова, она волокла его в туалет и заливала ему в рот жидкое мыло, «чтобы язык очистить». Дикость? Безусловно. Но вот мальчишки были в восторге от проделываемой с ними операции.

    И ещё. Владик плохо собой управлял и вообще был малый «с чудинкой», но, в принципе, был очень добрый и трепетно относился ко мне и моим урокам.

 

 

 

 

 

    Надоели старые тетради! Пора распрощаться с ними: не в смысле – выбросить на помойку, а просто отставить их, перестать ловить «золотых рыбок» в мутноватой воде моих бесконечных рассуждений, воспоминаний и прочего… Подводя итог, расставаясь с записями прежних лет, перепечатываю ещё три фрагмента из дневников 2004-го года.

 

    «20 октября. Итак, поговорим о школе. Вчера у меня было семь уроков. Первый – во втором «В», где учатся одни девочки (эксперимент нашей продвинутой директрисы).

    Сначала рассказал белым бантикам свою коронную сказку о Еже и Волке. Смеялись. Смотрели на меня доверчиво и нежно. Потом лепили из пластилина Волка и Ежа. Лепка располагает к общему оживлению в классе. В какой-то момент я сказал:

    - Вот там, на первой парте, что-то слишком много движения. Только и видно, как мелькают светлые и чёрные хвостики. Причём, чёрные мелькают намного чаще.

    - Это о тебе говорят,- шепнула обладательница светлых хвостиков своей черноволосой соседке.

    Потом был урок в легендарном 2-м «А». Там тоже работали с пластилином. На пластмассовых досках возводились маленькие пирамиды, белые египетские домики. Рядом с ними вырастали пальмы и кусты, а возле речки стояли чудовищные бегемоты. Коля М. с мучнисто-бледным широким лицом и чёрными изюминками глаз соорудил льва. Маленькую коричневую колбаску облепил с одного конца жёлтой пластилиновой полоской – вот, вроде бы, на гриву стало  похоже. Прикрепил крохотные ножки и палочку хвоста. Я посмотрел на обмотанного своей гривой кругломордого зверя и сурово спросил:

    - Это, значит, лев, да?

    Коля моргнул глазами и жалобно усмехнулся.

    - Да, лев.

    - Царь зверей?

    Кивок головой и та же грустная улыбка. Я рассмеялся и, махнув рукой, пошёл смотреть другие работы.

    В первом  «А», где одни мальчишки, иллюстрировали сказку Хармса «Во-первых и во-вторых». Читать сказку как следует, то есть с артистической выразительностью, я не мог. Это выглядело бы довольно нелепо в школьном классе. Кроме того, начав лицедействовать, я разрушил бы образ солидного дядьки, сурового и непреклонного педагога. Так что читал сказку я просто громко и отчётливо. На словах «дубина какая сидит» дверь за моей спиной открылась. Я не захотел оборачиваться и продолжал декламировать. Дверь испуганно закрылась. Так я и не узнал, кто заглядывал в класс.

    Во 2-м «Б» занимались аппликацией, выклеивали фигурки средневековой дамы и рыцаря. Настя, девочка с мордочкой очаровательного лягушонка, перманентно подходила ко мне с вопросами. Уж очень ей хочется, чтобы я обратил на неё внимание. В двадцатый, наверное, раз слышу её нежно мямлющее «Михал Михалыч».

    - Ну,- рычу я,- не дай Бог, если это опять Настя! Если это опять Настя, я не знаю, что произойдёт! Произойдёт что-то страшное! Настя!- впиваюсь в неё страшными глазами.- Это опять ты?!!

    Обмирая и одновременно наслаждаясь моментом, глазастая крошка лепечет:

    - А вот крас… красн… красное платье…

    - Что «красное платье»?!

    - Красс… красн… Его как?

    - Что «как»?!!

    - Ой…

    Вот до чего застращал маленькую поклонницу.

    В 4-м «А» рисовали римские и греческие мечи и щиты, хитоны, туники и гиматии. В конце урока, точнее, после звонка на перемену, моя любимица Варя прочитала для меня по бумажке стишок собственного сочинения. Последняя фраза была: «И всем говорю я: спокойной ночи!» А Юля Д. показала мне открытки с самолётами. Зачем? Да просто из желания привлечь к себе внимание! Бедные дети… как им не хватает внимания взрослых! Бедный я, бедный! Как быстро все эти юли и вари забудут меня!...

    И ещё после уроков я провёл два занятия для кружковцев.  Рисовали мы с ними иллюстрации к выдуманным ими сказкам. Девочки изображали кошечек, зайчиков и лупоглазых принцесс. Мальчишки – монстров, автомобили и драконов. Двоих сорванцов из 2-го «А» прогнал из класса: вертелись, болтали, мешали вести урок. Потом с их несчастной учительницей О.В. отчитывали их в коридоре. Парни стояли с серыми лицами, обречённо глядели в пол. Я едва удерживался от смеха. О.В. – тоже.

 

    21-е октября. Сегодня провёл четыре урока. Перед началом занятий дети должны делать зарядку. В 3-м «В» упражнения показывала одна из девочек. Далеко не все дети повторяли за ней движения.  Третьеклассница Маша с круглым, как пятак, лицом вообще не встала, а сидела, напряжённо глядя перед собой.

    - В чём дело?- мрачно осведомился я. Маша встала и судорожно задвигала руками, наивно полагая, что это напоминает гимнастические движения.

    Потом приступили к работе, рисовали пейзаж с перспективой. Кажется, детки не совсем поняли, что такое перспектива. Завтра разберёмся.

    3 «А» копировал с доски древнерусский пейзаж со снегом, заборами, теремами и церковью. Рисунки мелом я делаю примитивные до отвращения, однако и, с ними ребята справляются кое-как. На переднем плане я изобразил лошадку, запряжённую в каптану (старинные сани богачей). Господи! Каких только чудовищ не увидел я в детских альбомах! У одной лошадки раздулось брюхо, и голова превратилась в кирпич. У другой ноги оказались в виде перевёрнутых бутылок, а грива переместилась с шеи прямо на морду. Пришлось исправлять всё своей рукой.

    Не помню в связи с чем я произнёс фразу:

    - Ну, ребята, так вы долго не протянете…

    Круглоголовый ябедник и горлопан Сергей крикнул:

    - Не, я ещё пожить хочу!

    - Хочешь жить? Тогда поменьше болтай!- огрызнулся я. Ребята радостно засмеялись.

    У мальчишек-первоклассников я нарисовал на доске карту волшебной страны. Кто-то спросил:

    - А можно солнышко нарисовать?

    - Можно,- говорю,- если ты без него жить не можешь.

    - Без солнышка никто жить не может,- наставительно сказал мне малыш с первой парты.

    Что же касается 2-го «А», то… О-о-о-о, как меня достали эти мальчишки!..

    Двадцать с лишним сорванцов в чёрных костюмчиках и со взъерошенными головёнками. Полагается им, видите ли, носить пиджачные костюмчики! Вот они и носят: рубашки торчат из-под пиджаков, воротники стоят дыбом, галстуки сбиты куда-то к ушам… Да если бы дело было только в галстуках!

    Лепили Ворону и Лисицу из крыловской басни. Причём, Лиса у них получилась более или менее похожа на первообраз, но Ворона, как правило, выполнялась чересчур концептуально. Видимо, изображение птицы требует более тонкой, скрупулёзной работы.

    Вылепившие ель, Ворону и Лису, принялись деловито составлять из кусочков пластилина фигурку охотника. Я не препятствовал, всё лучше, чем вертеться и болтать. Впрочем, они превосходным образом успевали совмещать лепку и оживлённую беседу друг с другом. Глаза горят, пронзительно звенят полные сил детские голоса. Я злился, ревел на них:

    - Так, тишина в классе!

    - Женя и Вадик! Вам что, двоек захотелось?!

    - Антон! Встань! Иди в угол!

    - Так, ты давай сюда дневник!... Живее!.. Долго я буду ждать?!... Как это нету? А где же он?.. Ну-ка ищи, как следует!...

    Чуть голос не сорвал с этими дьяволятами! Ну как их заставить сидеть прилично? Пока нависаешь над одним с угрозами и зверским лицом, остальные хохочут, пихаются, вертят друг перед другом  пластилиновыми загогулинами.

    - Михал Михалыч! А можно лисице нос укоротить?

    - Тебе бы язык укоротить!

 

    - Михал Михалыч! А вот Вадик ко мне поворачивается и смеётся над моей Вороной!

    - Вадик!  Хочешь я сделаю так, что тебе будет не до смеха?

    - Не надо!

 

    - Михал Михалыч! А Коля вас матерно обругал!

    - Что-о-о?

    - Не ври, я не его обругал!

    Ну и так далее. Под конец урока Вадик и Женя принялись с остервенением мазать друг друга пластилином.

    Так прошёл ещё один мой школьный день…»   

 

И вот ещё одна зарисовка о рынке.

 

    «У входа навстречу мне выкатил гремящую тележку коротконогий парень с ассирийскими вытаращенными глазами. Пустые ящики грозно колыхались на ней, как дворец во время землетрясения. Я уступил ему дорогу, вошёл в калитку, прорезанную в железных воротах. Машинально огляделся. Палатки, лотки, павильоны, густо позолоченные июльским солнцем, выцветшая, подобно джинсовой ткани, голубизна неба.             Мельтешение покупателей, жизнерадостный запах фруктов и грязи.                                                           

    Первым делом иду покупать себе летнюю кепку. На помосте, как на эшафоте, торчат отрубленные головы манекенов в разноцветных бейсболках. Лоток пузырится выпуклыми рядами головных уборов. Взгляд притягивает соломенная ковбойская шляпа со шнуром.

    - Алё, а кто хозяин?

    Подходит крашеная блондинка, девушка-газель. Газель-то газель, но только глаза плотоядные.

    - Слушаю вас.

    - Можно померить шляпу?

    - Можно. Щас зеркало принесу.

    Зачем мне ковбойская шляпа? Слишком вызывающий будет вид. К чему весь этот карнавал? Но не могу отказать себе в удовольствии полюбоваться на себя в шляпе техасского рейнджера.

    Девушка несёт зеркало. Волшебный прямоугольник то хватает солнечный луч, то заставляет отражающихся в нём людей менять направление движения, то поднимает дыбом землю со всеми впечатанными в неё окурками и плевками. Наконец, зеркало передо мной. В нём я вижу несколько растерянное бородатое лицо под молодецкой шляпой с лихо закрученными полями. Две секунды я рейнджер, потом спешу снять её. Если бы чуть замешкался, уже захотел бы купить коня и дёрнуть отсюда к техасской матери!

    - Маловата. Спасибо.

    - Больших размеров нет.

    - Жаль.

    Зеркало уходит вместе с несбывшейся мечтой.

    Рассматриваю кепки. Ни одна из них не радует взор. Особенно наглой выглядит красно-белая хамка с косой надписью на тулье. Какое-то короткое слово, возможно даже нецензурное…

    - Ну что,- с едва уловимой насмешкой осведомляется «газель»,- ничего не выбрали?

    - Нет,- говорю,- спасибо.

    Газель отходит, я для неё уже не существую.

    Рядом здоровяк в майке, оголяющей сплошь татуированные руки, торгует джинсовой одеждой. Я делаю шаг к нему… и погибаю.

    - Чего, братан?- и уже с проворством краба он подбирается ко мне.- Штанишки хочешь? Курточку?

    - Мне бы джинсы какие-нибудь… подешевле…

    - Ага! Есть! Есть такие! Специально для тебя, братан! Какой цвет нужен?

    - Н-ну синие, например… А какие ещё есть?

    - Выбирай!- жест в сторону решётчатой стенки, на которой стройными рядами висят брюки.  Ощупываю ткань.

    - Ткань отличная. Чистый хлопок! Какой у тебя размер?

    - Лучше скажите цена какая?

    - Эти по семьсот пятьдесят, эти по пятьсот. А эти за тысячу с лишним.

    - Какие, говорите, за пятьсот?

    - О, гляди!

    Натруженные до желтизны пальцы по очереди выдёргивают из ряда штанины, затем откуда-то из-за спины достают белую ленту сантиметра.

    - Щас тебя померим…

    Секунда – и я в тонком аркане с жирными цифрами.

    - Сто семь! Круто, братан! На тебя самый мужской размер нужен.

    - Да что вы?

    - Иди сюда!

    Он, как багром, зацепил мою руку, завёл за витрину и нагнулся над сумкой. С усердием сыскной овчарки роется он в ней и, наконец, суёт мне чёрные джинсы.

    - Меряй!

    - Эти по пятьсот?

    С наигранной гримасой здоровяк делает ладонью жест, точно хочет придавить мои последние сомнения.

    Я расстёгиваю брюки, спускаю их, механически оглядываюсь… С одной стороны я отлично просматриваюсь рыночной публикой.

    - Хозяин!

    - Чего?

    - Меня же все видят!

    - Где все? Все мимо идут.»

 

 

    Многажды описывал в дневниках Измайловский вернисаж, всевозможные рынки. Некоторые из этих набросков довольно приличные, но главная их ценность в абсолютной правдивости. Именно по таким зарисовкам с натуры можно впоследствии судить о времени и нравах. Вот парочка таких записей (лето 2005-го года).

 

    «Оптовый рынок «Афганец». Ещё довольно рано и особого наплыва покупателей нет. Павильоны, павильоны, павильоны… Аккуратными рядами висят синие, чёрные, серые джинсы. Хожу, присматриваюсь. У витрины (или как там можно назвать металлическую решётку с развешанными на ней брюками?) меня ловит немолодой кавказец. Коричневое лицо, бойкий круглый череп в серебристой оправе седины, тараканья подвижность чёрных глаз. Начинается такой разговор.

    - Чего хочещь? Брюки хочещь, да?

    - Да вот, смотрю.

    - Всё! Говори, какие нравятся.

    - Сначала цену скажите.

    - А-а-а, стой, брат, говори, какие хочещь.

    - Ну вот эти ничего.

    - Иди сюда, мерить будещь!

    - Как? Я…

    - Погоди! Чего боишься? Сколько тут у тебя?

    С гомосексуальной нежностью кавказец оплетает мои бока белой лентой сантиметра.

    - Так, сто сэмь! Иди сюда!

    За витриной, среди нагромождения коробок, из чёрной сумки извлекаются одна за другой пары тонких, глянцево блестящих брюк.

    - Меряй!

    - Да подождите, может, у меня денег не хватит.

    - А-а-а! Меряй, брат. Для тебя скину сотню. Ты – первый покупатель, мне для почина важно одну пару отдать, а потом… Я тебе говорю, лучших штанов на рынке нету. Клянусь тебе!

    - Ну ладно.

    Снимаю штаны, механически оглядываюсь и вижу, что по крайней мере с одной стороны я открыт для обзора рыночной публики. Поспешно подтягиваю брюки.

    - Эй, хозяин!

    - Что такое?

    - Как же я буду мерить, меня же все видят?!

    - А-а-а! Встань за ящики, да? Кто тебя там видит, да?

    Брюки оказались тесноваты. Кавказец ищет другую пару с таким остервенением, с каким служебная овчарка роется в земле, разыскивая важную улику.

    - Отлично сидят, как на тебя сшиты!

    - Допустим. Цену-то я сегодня узнаю?

    - Узнаешь, брат, почему не узнаешь? Семьсот пятьдесят.

    - О-о-о…

    - Семьсот! Шестьсот пятьдесят. Я же тэбе говорю (Интимно берёт меня за локоть.), мне для почина позарез нужно продать первую пару!

    Я мнусь, мямлю что-то невразумительное. Брюки неплохие, но материал тонковатый.

    - Где тонковатый? Смотри!

    И продавец трёт брючину пальцами, выворачивает штаны наизнанку, а потом, демонстрируя качество ткани, скручивает штанину в тонкую спираль и так растягивает её, что я пугаюсь.

    - Ладно-ладно, не беспокойтесь. Я похожу по рынку и, может, ещё вернусь.

    - Чего ходить? Зачем ходить, слушай?! Дешевле, чем у меня всё равно не найдёшь!

    Спустя четверть часа  опять попадаю в загорелые лапы торговца.

    - Всё!- он жестом мясника рубит ладонью воздух.- Я полтораста хотел тебе скинуть, а?

    - Ну.

    - А теперь двести пятьдесят сбрасываю! Бери за пятьсот! Мне это нужно, надо мне так, понимаешь? Ну должен я их продать, клянусь тебе, брат!

    Он ещё долго морочил мне голову, оплетал меня жгучей паутиной красноречия, что-то доказывал мне, намекая на чуть ли не мистическое значение покупки брюк. Но я не поддался. Хватило силы духа. Портки (чёрные плотные джинсы) я купил у пузатого «дяди Вовы» в круглых совиных очках. Дядя Вова был немногословен, но прост и весел. Прощаясь, я пожал ему руку.

    - Удачного дня!- говорю.

    - Вот за это двойное спасибо,- ответил дядя Вова.

    Так были куплены штаны в один из жарких июльских дней начала двадцать первого столетия. Заплачено за них пятьсот рублей.»

 

 

                                                                               (Продолжение следует)

 

 

    Одна моя знакомая как-то сказала мне по поводу моих дневников: « Для дневников это слишком литературно, а для литературы – слишком неорганизованно.» Что же, весьма возможно… Для меня ведение дневников было необходимо, чтобы отточить стиль, чтобы привести в порядок мысли и чувства, чтобы успокоить себя, в конце концов. И теперь, желая опубликовать кое-что из написанного за 12 лет, я, листая тетрадки (именно листая, поскольку перечитывать всё подряд – тяжко и скучно), иногда останавливаюсь и думаю: « А вот неплохо было бы поместить этот фрагментик в интернетовском дневнике.» Скажем, про то, как в одном «мальчиковом» классе, когда я кричал: «Встань, хулиган!», примерно половина класса поднималась, растерянно переглядываясь. Кого, мол, конкретно он имел в виду?...

    Но, с другой стороны, невольно задумываешься: «Да кому интересны все эти мелочи?!...» Не то, чтобы я стремился любой ценой потешить почтенную публику ( тогда бы я сочинял роман в духе фэнтези или цикл юмористических рассказов о сексе), но «писать исключительно для себя» - ужасно глупо. Это сравнимо с тем, что вот сидит человек перед зеркалом и рассказывает что-то себе самому… Невесёлое зрелище…

    Однако, не писать гораздо хуже. Я ведь уже писал раньше о «преодолении метафизического одиночества». Посему беру очередную тетрадку (март 2009-го) и перепечатываю оттуда рассказ о том, как мне вручали Государственную премию.

 

    «Вчера был в Белом доме на вручении Государственной премии. Мероприятие скучноватое и блёклое. Шли небольшой компанией по Коношковской, кажется, улице, и вдалеке, откуда-то слева… Тьфу, вечно путаю «право» и «лево»! Справа откуда-то выплыла широкоплечая громада этого самого Белого дома.

    В проходной у турникета меланхоличный юноша в военной форме спросил нас:

    - Ножи, пистолеты, газовые баллоны есть?

    - Нет,- весело отвечаем мы.

    - Точно нет?- уныло переспросил юноша и, проверив паспорта, пропустил нас во двор.

    Пока огибали бесконечно длинный бок здания, мимо проезжали тёмные авто с синими мигалками. Начальство, стало быть, проезжало… Издали заметил силуэты куривших чиновников: чёрные костюмы, натянувшие белые рубашки выпуклые животы с лежащими поверх галстуками. «Юрий Олеша,- подумал я,- «Три толстяка»…»

    Первый подъезд. Высокая узкая рама металлоискателя. Сумки ставим на бегущую дорожку. Сумки уезжают в чёрное логово, их просвечивают рентгеном. Далее – гардероб, мраморная лестница под мягко-бежевым ковром, наверху – тягостный алый щит с грубо-золотым двуглавым мутантом – герб России. Медленно поднимаемся вверх.

    (……) Некоторое время томились в зале ожидания (или как там он называется?). Полные золотого огня хрустальные люстры, красные стены, портрет Петра I над дверью в облачно-кудрявом окружении каких-то эмблем и символов. В основном, лауреатами оказались немолодые мужчины в костюмах каменного цвета. Они, эти мужчины, так и стояли каменными идолами, переговариваясь друг с другом с какой-то номенклатурной фамильярностью. Дамы из нашей компании заняли обитый розовым атласом диванчик, заворковали о своём. А я, потосковав с четверть часа, подошёл к молодой служительнице и поинтересовался, где тут место для курения.

    - Нигде,- холодно ответила она.- В Белом доме не курят.

    «Так я и знал»,- мысленно простонал я и вернулся в зал.

    Наташа Б. захотела внезапно сфотографироваться со мной на фоне герба. Или не герба, а чего-то такого… Короче, внушительно-правительственного. Я покорно прижался к ней боком, изобразил на лице просветлённую грусть. И очень скоро открылись двери в зал награждений. Серьёзные каменные мужчины заторопились занять первые ряды. Среди этой пиджачно-бесцветной толпы запомнился крепкий генерал с голубыми лампасами. Изредка попадались и хрупкие старушки с впалыми щёчками.

    Охранник у входа задержал меня, лёгким воздушным прикосновением к рукаву.

    - Зачем вам сумка?- спросил он, ткнув пальцем на мою сумку, висевшую на плече.- Сумку надо сдать в гардероб.

    Я вяло стал упрашивать его, чтобы не гнал меня в гардероб. Он вяло кобенился. Наконец, впустил. В зале награждений, естественно, тоже висел громадный герб. Тот, советский, был «серпастый и молоткастый», а нынешний – «клювастый и крыластый». Мы расселись. Кресла белые с розовой или голубой обивкой. В стиле 18-го столетия. Местами бронзированные. Я прикинул мысленно, хорошо ли было бы иметь такое креслице у себя дома.

    За кафедрой возникла тётка-распорядитель. Добросовестно улыбнулась во весь рот, начала инструктаж.

    - Ведём себя приличненько, ладненько?... Давайте дружненько отключим мобильники… Когда появятся награждающие (Зубков и замминистра, фамилию которого я не запомнил), дружненько встанем, поприветствуем их… Женщины! Имейте в виду, вам ещё преподнесут букеты… Встать нужно слева от награждающего и после вручения постоять пару секунд, чтобы вас сфотографировали. Так полагается по протоколу… А теперь расслабьтесь…

    Я вытащил книгу Набокова, попытался читать. Получалось плохо, всё-таки сказывалось напряжение. Наконец, грянул усиленный микрофоном голос администраторши, объявлявшей, что награждающие появились. Встали, захлопали. Я, правда, не стал хлопать. Скромненько так сдиссиденствовал…

    Зубков (я узнал позднее, что раньше он был премьер-министром) стал читать официальное приветствие. Читал плохо, сбивался и, кажется, даже не пытался вникнуть в смысл приготовленного для него текста. Затем приступили к церемонии вручения. Всё та же тётка называла награждаемого, тот, волнуясь, семенил к Зубкову, получал диплом и знак в бордовой коробочке, пожимал руку представителю власти, замирал на пару секунд перед фотографами и возвращался на место. Некоторые волновались, болезненно розовели, идя назад, улыбались растерянной улыбкой молодого влюблённого. В основном же мужики были непроницаемы и никаких эмоций не обнаруживали.

    Сидевшие в задних рядах развязные ректоры и проректоры довольно громко переговаривались, насмешливо комментировали происходящее. Вызывая кого-то из их знакомых или коллег, распорядительница неверно назвала его должность.

    -Это кто ж такой?- выкрикнул один из наглецов.

    Растерянный лауреат неуверенно двинулся к месту награждения. К тому времени Зубков уже смылся и дипломы со знаками вручал замминистра.

    - Видимо, когда ему присвоили лауреата, он занимал другую должность,- отчеканила распорядительница, фраппированная непротокольным выкриком.

    - Никогда он не был на этой должности!- ответил тот же голос.- Смотри, Колян, тебя оказывается и в должности повысили! Поздравляем!...

    Вообще все эти ректоры и проректоры держались заносчиво и нагло. По крайней мере, большая их часть.

    Наконец, вызвали и меня. Замминистра к моему великому удивлению поздравил меня очень сердечно и ласково. Я-то думал, что к концу церемонии он устанет быть сердечным. Впрочем, я шёл один из последних и, возможно, предвидя скорое окончание этой процедуры, замминистра приободрился и стал лучезарней.

    Далее всех пригласили «к бокалу шампанского». В толчее и гуле голосов мы чокались друг с другом. Бокалы, кажется,  были не стеклянные, а из прозрачной пластмассы.

    Ну и, наконец, было сделано общее фото на ступенях лестницы. Бородатый фотограф просил нас хоть чуть-чуть улыбнуться. Я даже и не пытался. Зачем? Жирно будет нашему правительству, чтобы я ещё и улыбался по заказу! Впрочем, фотография делалась для нас самих… Но всё равно демонстрировать бурную радость по поводу награждения я посчитал унизительным.

    Что добавить? Поэтесса Т. из нашей группы, получив награду, протопала на место для выступающих, объявила всем, что она – детский поэт и прочитала зачем-то стихи о том, что нельзя кататься на перилах, что шалунов хватают за пятки крокодилы и тому подобное… Нет, действительно, к чему она это прочитала? Решила разрядить обстановку? Добавить живой струи?... Кажется, вид у замминистра был слегка ошеломлённый.

    Далее – гардероб, прощание с коллегами и – быстрым шагом домой… (…….)»

 

    Вот так вручают нонче Государственные премии…

    

   Роясь в дневниках, наткнулся на записанный в 2003-м году анекдот.

   Знаете, чем заменяет выражение "ёб твою мать" питерский профессор? "Да я вам, батенька, в отцы гожусь!"

 

А это фрагмент из прошлогодних записей (июнь 2010-го года).

 

«Читаю сейчас роман Глеба Алексеева «Подземная Москва». Вещь и по сюжету и по стилистическим особенностям типичная для 20-х годов. Быстрая смена сцен напоминает современную специфику киномонтажа. И язык намеренно усложнённый, авторы того времени презирали банальное «он встал и подошёл к окну». У них выходило: «утомившись длительным сидением, он вытолкнул себя из кресла, двинулся навстречу полному очищающей мозг небесной голубизны окну»… Или же короче, хлеще: «от кресла – бросок к окну, взгляд рыщет в полуутонувшем в листве пейзаже»… Нагромождение бытовых деталей, доскональное изучение грандиозной свалки, в которую обратилась нэповская Москва. Быт, пошленькое прилязгивание и скрип вещей и вещичек сопровождают героев, где бы они ни находились. Ты постоянно слышишь этот тошный аккомпанемент, безобразный оркестр, где звенят кастрюльные крышки, взвизгивает трамвай, грохочет зацепленное ногой корыто.

Пишущая братия ненавидит плодящиеся по кухням и комнатёнкам вещи. Вещи размножаются на глазах, заполняют всё пространство, и человеку тесно среди них, его тянет на улицу, где примерно та же картина: от края до края Москва превратилась в барахолку. Война, революция, война… голод, экспроприация, треск инквизиторских огней, в которых чернеет и корчится разломанная мебель и книги… Нищета обесценивает предметы роскоши, мешок муки становится объективно дороже любого, самого полного, собрания сочинений. Но приходит, является в нагло сдвинутом на ухо канотье – нэп. Атмосфера меняется, и тогда вещи оживают, дождавшись своего часа, и грозно идут в наступление…

Интервенция кастрюль. Возвращение из ссылки исполинской кровати с широким полукругом зеркала в спинке. Скрип, возможно, самостоятельно присеменивших ботинок «джимми»… «Мы вернулись,- кричат вещи,- город наш! Город наш!» Неприкаянные стоят на голой земле кальяны с канделябрами. Их сбывают с рук дворянские недобитки. Кто оценит бронзовые завитки и тиснёную кожу старых этих предметов? Хищно выхватит бесцветно-маслянистый взгляд нувориша «изячную вещицу», отслюнит пухлый палец пару лохматых и сальных купюр, а затем… сунет под мышку и поволочёт к себе тонкой работы изделие, как волокут кочевники взятых в полон бедолаг… И это ещё ничего, это ещё жизнь, а те, сожранные огнём, в пепел обратившиеся – от вас и следа-то не осталось…»

14 просмотров

У некоторых, знаете, актёрские амбиции...