Интервью

 

Виктор Храмов включил диктофон.

- Сергей Леонидович, расскажите немного о Маяковском. Вот как вы с ним познакомились?

Девяностошестилетний старец испуганно глянул глазами давно выцветшей голубизны.

- Что... вы уже, кхм-м-м-м, нажали?

- Нажал, Сергей Леонидович, не волнуйтесь. Просто расскажите о вашей первой встрече с Владимиром Маяковским.

- Кхм-м-м-м... А нельзя это вот... Н-ну, ваш аппаратик попозже включить?

- Почему?

- Кхм-м-м-м... Почему... Тут такая штука...

- Хорошо. Я выключил. Ну, в чём дело, Сергей Леонидович?

- Выключили?

- Да! Вот, видите, - лампочка не горит.

- Ну да Бог с ней! Кхм-м-м. Кхм-м-м, кхм-м... Владимир Владимирович стр-р-рашно обидчивый был! Помню, пили мы с ним... это самое... пиво в одном кабачишке... Назывался он, кажется, "Красная Бавария"... Или это марка пива так называлась...

- А Маяковский любил пиво?

- Любил, хе-хе-хе... Он вообще, это самое... любитель всего был: барышень, пива, биллиарда... поэзии... И стр-р-р-рашно обидчивый был! Вот сидим мы с ним в кабаке... Как же он назывался?

- Не важно!

- А?

- НЕ ВАЖНО!! И что же дальше?

- Дальше-то? Сидим в кабаке... Подходит этот... не официант, а как его? Дураки такие носились с полотенцами...

- Половой?

- Как? Да-да, половой! И, значит, ставит нам две кружки. И закуску - баранки, рыбку какую-то... А из кружки, э-э-э-э... - пиво! Пара капель ему на манжету попала.

- Маяковскому?

- Маяковскому. А он тогда с крахмальными манжетами ходил - вопреки убеждениям, кхм-м-м-м... Революцию-то приветствовал, а вот от барских замашек не мог отказаться... Всё любил: пиво, красавиц, крахмальные... эти... манжеты...

- Ну и что дальше? Капнули на него пивом...

- Капнули, да. А он зашипел так, глазищами сверкнул - у-ух! И... как же он сказал-то?... "ты..." Да! "Место таким, как ты половым - только рядом с Николаем Вторым!" Х-хе-хе-хе... Николая Второго тогда уже расстреляли... Он такой остроумный был - Маяковский... И обидчивый очень. Подумаешь - капля пива попала... Представляете?

- Да-а... Очень интересно.

- А?

- ОЧЕНЬ ИНТЕРЕСНО, говорю! Сергей Леонидович, так я включу диктофон?

- Зачем это?

- Чтобы вас записать.

- Записать? Кхм-м-м-м... Ну давайте, что ж делать...

- Итак. Сергей Леонидович, расскажите ещё раз о Маяковском.

- О Маяковском... Большой был поэт! Да-а... И ранимый очень, как все большие поэты...  

                     Пушкин

 

Собрались у Виктора - просто так, поболтать - всей небольшой компанией: сам хозяин, чуть скошенный полуулыбкой Хромов; рыжий горлопан Цезарь в галстуке цвета безумной Жар-птицы; милая тихая Анечка с причёской-каре, как у скромной наследницы из детективов Агаты Кристи; Глебка - в круглых очках и поджатою верхней губой (после встречи с Надеждой, окончательно превратился в какого-то Пущина); и сияющий вечно, красавец отец Фёдор.

Каким-то образом разговор вырулил на Пушкина. И... застрял, уперевшись в литой постамент Александра Сергеича. Началось, кажется, с того, что громила Цезарь рявкнул, наливая всем по новой: "Вдовы-кометы вдарил ток!" Кто засмеялся, а кто возмутился. Педантичный Глебка, словно комментарий читая, уточнил цитату. С живейшим интересом рыжий фотограф принялся выяснять подробности относительно тогдашних марок вин.  Там и сям огоньками зажигались пришедшие на память строки. Шутили. "Пушкинская" тема едва не растворилась в весельи, но тут вдруг сдержанный Глебка очень просто, но с впечатляющей серьёзностью прочитал "Я вас любил"... Видно, совсем парня доконала проклятая Надька. Все притихли. И тогда батюшка заговорил о своём отношении к Пушкину...

- Я такой в детстве доверчивый был!... Помню, бабушка Настасья читала мне "Сказку о рыбаке и рыбке", и так проникновенно... с такой многозначительностью... Псаломщику бы нашему так святые тексты читать! А я тогда слушал, смотрел на бабушку - как она строго, с убеждённостью произносит: "На него старуха не взглянула, лишь с очей прогнать его велела!", и съёживался от страха. Чувствовал: ох, не кончится это добром для старухи! Да и старику, пожалуй, в конце сказки много счастья не будет. Слишком уж зловещий был голос у бабушки Настасьи... А ведь всё дело-то было, голубчики мои, в бабушкиной трактовке! Вот прочитала бы она сказку иначе... Ну, скажем, без такого пафоса... Может, тогда вместо детского страха я бы испытал что-то другое? Может, задумался бы, почему мудрая золотая рыбка потакает вздорной и властолюбивой старухе?... Да-а, легко манипулировать детской душой... Я, впрочем, ни в чём бабушку не виню. Она меня очень любила...

- Не стала бы ваша бабуля старика десять раз к морю гонять?- весело грохнул Цезарь.

- Стала бы!- убеждённо махнул рукой отец Фёдор.- Только с другой мотивировкой. У неё, знаете, был "культ предков". Деда моего всё на кладбища гоняла: то у сестры покойной оградку покрасить, то у дяди плиту поправить... то поезжай срочно в Киев, посади на могилке тёти Кати настурции... она их очень любила... А самой ездить тяжело было. Ноги болели...- глаза отца Фёдора снова наполнились влагою смеха.- Да и лень, конечно, было...

- Так Пушкина вы всё-таки любите или нет?- спросила Аня.

- Люблю, Анечка. Но мог бы и не любить - разве это так важно? Ну, не любил бы Пушкина, а любил бы... Ну, не знаю... Некрасова какого-нибудь! Это даже интересней: какой любимый поэт? Некрасов! Мне бы до смерти любопытно было пообщаться с тем, кто его по-настоящему любит!

- Из научного интереса?- осведомился Глебка.

- Да нет... Наверняка тот, кто сейчас, в наше время, любит Некрасова - очень нестандартная личность. И способен найти в Николае Алексеевиче то, что от подавляющего большинства ускользает.

- Словесник наш школьный его обожал,- мрачно усмехнулся Хромов.- Редкий гад был. Прозвище у него было - Рольф. Это из фильма одного, отец Фёдор. Там такой фашист, гестаповец, нашу радистку пытает... Так вот, его в фильме Рольфом зовут.

- Кого Рольфом? - неожиданно забеспокоился Цезарь.- Там девку-то эту... Кэт Козлову - не Гиммлер разве пытает?

- Нет! Сам Гитлер, лично,- сердито сказал Хромов.

- Не думаю, Витюша,- кротко заметил отец Фёдор,- что все, кто любят Некрасова - редкие гады... И все пытают наших радисток... 

- Кстати, отец Фёдор,- заинтересованно сверкнул очками Глебка,- что у вас любимое у Пушкина?

- "Сказка о попе"!- рявкнул Цезарь и обрушил на всех свой немыслимый хохот.

Аня сморщилась. Глебка стрельнул раздражением через очки. Виктор же Хромов ударил фотографа кулаком по плечу. Сильно.

- Надоел, скотина!

Отец Фёдор рассмеялся. Потом задумался.

- Не знаю даже... Почему-то вдруг вспомнился "Домик в Коломне"... Отчего-то мне кажется, именно здесь, как нигде - настоящий Алексан Сергеич. Живой и доступный человек. Сперва - помните? - он рассуждает о слоге, о размере, о рифме... Вроде как бормочет: ну, как писать-то нынче будем? Или нет! Не "бормочет" даже, а громко, звонко размышляет вслух. "Как и чем вас попотчевать-то, драгоценные читатели?" И начинает довольно бодро рассказывать, вспоминает смиренную лачужку у Покрова... Внезапно настроение поменялось, и он загрустил... замечтался... И так на протяжении всей вещи! Чуть поменялось настроение - меняется и тон рассказа. Полное нежелание связывать себя логикой, стилем, идеологией... А в конце, когда сам чувствует: так себе сюжетец сочинился - дурацкий анекдот, ничего более,- тогда Пушкин торопится закруглить повествование, отшучивается от предполагаемых упрёков читателей... И как бы вскакивает, машет рукой: "Больше ничего не выжмешь из рассказа моего!" - и убегает, заниматься другими делами... Потрясающе! Тут и пушкинская жизнерадостность, и его бесцеремонность, лёгкость абсолютной свободы, и живость ума, тоже ничем не связанного, блеск, нагловатая беспечность... Ох, увлёкся! Простите, мои бедные!...

 

                               Игла

 

- А знаете, что такое одиночество, отец Фёдор? Это когда загудит над ухом муха, а ты вздрагиваешь - не мобильник ли?... И думаешь потом: "Мерзавцы! Сколько можно же мне не звонить?!..." Я не спорю, не спорю: сам виноват. Я всегда во всём виноват сам! Я с рождения должен всегда помнить, что никого винить в своих бедах нельзя! Только вот никто толково не объяснил - почему. Почччему?!!! Потому что их больше? Н-ну тех, кто правы... Кто - попробуй рыпнись, навалятся на тебя всей толпой - сомнут, подомнут, растопчут... Рав-но-ду-ши-ем своим раскатают в лепёшку!!!...

Один я, отец Фёдор. Как на дне каменного колодца, ей-богу! Можно я закурю?... Спасибо... Уффффф! Они все ко мне равнодушны. Вот у вас в Евангелии говорится: Бог - есть Любовь. Кррррасиво!... Значит, полюби ближних - благодать наступит? А я вот не могу любить. Ну не выходит как-то... И меня не любят. Хоть сто лет не стану звонить - никто не почешется! В голову не придёт мой номер набрать!... Да и я-то звонил им со скуки, от нечего делать. Тишина давила, отец Фёдор... Ну, я совсем зарапортавался. Погодите, сейчас соберусь с мыслями...

Да, звонил сам со скуки. Скажете, так потому ничего взамен и не получил? Не заслужил, значит, свои двести граммов внимания? Так если Бог меня любит, зачем же ему, чтоб я выслуживался перед Ним? Покупал бы любовь Его добрым своим отношением к ближним? Раз Он любит - послал бы мне радость общения, отблеск Славы Своей в чьём-то добром, душевном ко мне отношении, а??? Не посылает. Не заслужил, раб Божий Василий... Не заработал ты на чью-то любовь! А вон тот заработал? Не-а! Улыбка у него, знаете ли, такая... эдакая! Лучезарррррная! Смеётся хорошо, нравится всем. Хоть и палец о палец не ударил для кого-то из ближних! Наградил Бог удачей! А я? А меня? Знаю, скажете: а ты завистлив, ленив и озлоблен. Ты сам у себя всё отнял, раб Божий Василий. Не завидовал бы, так и тебе чего-нибудь с облаков раскудрявых свалилось бы... Опять, выходит, заслужить надо... А чем тот-то заслужил?! Ведь и палец о палец... А-а-а-а-а!!

Не хочу ни просить, ни выклянчивать милости Божией! Не могу пересилить себя, да и не хочу. Да, не хочу!! Справедливости нет. А другой Справедливости - высшей, мне мозгами моими не постичь. И так уж довёл их до кипения. Всё. Точка...

Спросите, к чему я всё это? Для чего упросил Виктора с вами свести меня? Больно мне, отец Фёдор. Ух, как больно!...

 

Он замолк, а ветки всё бились в слепое окошко дачной избушки отца Фёдора. Очень слабо горел красный огонёк в лампадке, не освещая почти лики Богородицы и младенца. Гонял с мрачным грохотом что-то ветер по крыше. Дождь плевался в тускло-серое оконное стекло.

Старое дерево потрескивало под невидимой тяжестью...

 

- Вы сказали, Василий: никто вас не любит... А я - не поверите! полюбил. Ещё до того, как увидел - полюбил. Вот Витюша сказал мне: "Есть у нас в редакции курьер Вася, он уж два месяца черней тучи ходит..." И вот сразу после этих слов я вас полюбил. Представил себе, как вы ходите мрачный... И два месяца жжёт вас изнутри, и два месяца терпите боль, а сказать ничего не хотите... Гордый человек. сильный. А гордого и сильного мне всегда особенно жалко. Он ведь привык всегда на себя одного рассчитывать! Я и подумал тогда: "Да кому же такое под силу, Господи!" И стал ждать вас, и все - клянусь вам! - дела отложил, потому что все мысли были вами заняты... Бедный мой, измученный Васенька!...

Извините, голубчик, вас не обижает, что я с вами, как с мальчиком?... Только ведь... мы все детьми становимся, когда совсем худо и горько становится... От беспомощности. От страха перед этим огромным нас подавляющим миром... Я сейчас вот подумал: отчего всё-таки Христос сказал нам "будьте, как дети"? Не мог же Он иметь в виду детский страх и сознание слабости... Может, Он имел в виду - не бойтесь своих чувств? Не стыдитесь их обнаружить перед собой и пред Господом? Будьте честными!... А вы вот честный. Как вы точно про одиночество-то сказали! Это действительно страшно, когда телефон умирает!... Забываем, не помним, не звоним. И нас забывают, и нас не помнят, и нам не звонят... Только, Васенька, миленький... Бог-то о вас всегда помнит. И грустит (я уверен!), грустит вместе с вами. Вы, верно, подумали: что же грустить? помог бы лучше! Но Он так вас уважает, Василий, что даёт вам возможность самому, добровольно сделать шаг Ему навстречу. Никакого насилия, понимаете? Творец создал нас по Своему образу и подобию. И Он ждёт не рабского служения, а сотворчества. Понимаете?

Вот лежите вы без сил совершенно раздавленный. И тут вдруг тихо так, ласково запоёт что-то в груди... Ну... словно сами себя вы зовёте подняться. И уж тяжесть не тяжестью кажется. Или, по крайней мере, не такой нестерпимой. Это голос Красоты, Васенька. Бог прекрасен. И человек прекрасен. Да и мир наш прекрасен, несмотря ни на что! Вы забыли об этом - тоска одолела. А тут вдруг запело что-то; негромко так, но ясно и нежно позвало: "Встань, мой хороший. Ты ведь так прекрасен!!" Это значит - вы с Богом уже, вы вернулись из тёмного царства тоски и готовы опять - жить, надеяться и менять в себе что-то... Творить! Обновляться при помощи Божией. Как Он радуется тогда вашему к Нему возвращению!

Заболтал я вас, верно?... Но ещё потерпите немного. Вы сказали, что не способны любить. Я, голубчик, пока вас совсем мало знаю. Но отчего-то мне кажется, любовь свою вы втиснули, затолкали в самую скрытную щель души... Вы уж очень боитесь, что люди её не поймут и принизят! Это, опять-таки, как в детстве: понравится девочка мальчику, он и давай её за косички таскать! Пусть не думают, что она мне нравится! А на самом-то деле боится мальчишка: вдруг она оттолкнёт его с любовью его! Вдруг другие, те, которые вокруг, - насмех поднимут?! Да ведь так и бывает, как правило! И не только у детей так! Над Спасителем-то как глумились, издевались... А Он это принял и на муки пошёл... Потому что Любовь Его всё побеждала, даже страх смерти и мук! И простил Он мучителей Своих, и отдал Себя на поругание, потому что знал: прекрасен всё же человек! И верил Он, Бог - в нас, человеков! И страданья Его - знак единения Бога Всемогущего с нами, такими несовершенными!!! Почему и сказал я, помните?, что Господь вместе с вами грустит, когда вы, "как на дне каменного колодца"...

Ну, довольно, мой дорогой, вы устали. После продолжим, если хотите. А пока давайте-ка ужинать... Не всё же духовною пищей питаться!...

                                   Глебка

 

Виктор с Глебкой дружат с детства. Мальчиком Глебка похож был на толстенького лицеиста. На Дельвига, там, или Пущина... забыл, кто из них толстенький-то?

А потом вырос, стал ещё серьёзней, обзавёлся шрамиком на правой скуле (сделал как-то замечание уличному забулдыге, и тот врезал Глебке бутылкой). Шрамик выглядел аккуратно и что-то даже добавлял глебкиному облику - как беглый штришок в карандашном портрете.

Казался Глебка по-прежнему - серьёзным упитанным мальчиком и носил очки с круглыми стёклами, точно Грибоедов или Безухов. Фигура его, несмотря на полноту, не имела ничего комичного: то была не подушечная пухлость, но внушительная пузатость толстой книги. Деньги он зарабатывал какими-то мелко- интеллигентскими способами: случайные переводы, приведение в порядок чужих картотек, статейки в энциклопедиях...

С женщинами ему не везло. И не только с женщинами.

Ещё Глебка был немногословен и даже в жару надевал пиджак.

 

По вечерам, когда жизнь не так бросалась в глаза, Хромов с Глебкой прогуливались. Оба любили такие прогулки без повода - ни собак, ни трусливой борьбы за здоровье, ни тяги в пахнущие чужими ртами кафешки.

Сегодня, как никогда, ушёл своим взглядом Глебка в круглые стёкла очков. Досматривал, видно, какое-то воспоминание...

- Ты чего?- поинтересовался Виктор.- Родину вспомнил?

- Почти. С Надеждой повстречался. На Вернисаже...

Сперва Хромов не понял.

- Ты "вновь повстречался с надеждой?" "Приятная встреча"...

После сообразил.

- С Надькой?!!!

Глебка устало кивнул, загрустил.

- И чего?

- Да так... Увидела, подошла... Поговорили немного...

- О чём?

 

На Измайловском вернисаже Глебка покупал оловянных солдатиков. Подходящее увлечение для толстого очкарика, да? А Надя Тропинина, бывшая его любовь, собралась там купить самоцветный кулон для подруги. К дню рождения. Как придти без подарка?

Узнав Глебку сразу, поплыла к нему не задумываясь. Как было не узнать! Как не обратить внимание на Глебку? Лицо его выступило среди прочих, потянуло к себе, словно с детства знакомый портрет Грибоедова... среди фотопортретов советских писателей и кинозвёзд...

- Приве-е-е-ет...

Оглянулся. Глаза отчаянно толкнулись в очки. Потом погасли.

- Здравствуй...

- Неожиданно, правда?

- Да-а...

И те же духи! Запах такой, словно тычут в лицо бесподобным букетом! Букетом, который тебе никогда не подарят!... И то же лицо... и улыбка... и взгляд... Светящаяся прозрачность нежных щёк... И вновь душу скрутило узлом, как концы её фиолетовой шали...

- Ты зачем тут?

- Солдатиков покупаю... для мальчика одного,- смутился Глебка.

- Для какого мальчика?

- У друга сын...

- А свои-то когда появятся, Глебчик?

Он промолчал. Вслух промолчал - про себя же завыл, тоненько и заунывно...

 

- О чём говорили-то?- повторил вопрос Виктор Хромов.

- Ни о чём особенном. О пустяках всяких...

- И что?

- И всё. Былое. В душе моей...- вздохнул Глебка.- В общем, у неё всё хорошо. Может, замуж скоро выйдет...

- За кого?

- Не знаю. За сослуживца, вроде. Сказала, что он бросил курить...

- Зачем?

Глебка сонной гримасой показал, что не знает.

- Непонятная связь с женитьбой,- недоумевал Виктор.- Может он ещё стержень сменил в авторучке? Чтобы точно уж стать женихообразным?

- Да всё равно, Вить,- поморщился Глебка.- Просто жаль мне её...

- А мне - нет!- твёрдо сказал Виктор Хромов.- Красивая стерва! Ничего больше. Ну плюс Ницше, Сократ и дурацкие цикламены. Да! Ещё это обожествление кошек... Короче, Глебан, - Клеопатра для бедных.

- А я и есть бедный,- спокойно отозвался Глебка.

Помолчали...

 

- Ну как живёшь-то?

Она произнесла это, вроде, и ласково, и с лёгкой издёвкой, и капельку наигранно, и с почти материнской заботливостью...

- Живу... Стараюсь не задумываться КАК живу.

- Ну, всё понятно,- с лёгким удовлетворением кивнула она.- Работаешь где-нибудь?

- Стараюсь... А ты как?

- Я - замечательно... Вот, завтра у подруги день рождения - ищу ей кулончик с каким-нибудь хорошеньким камушком... Тебе ничего такого здесь не попадалось... подходящего?

- К чему подходящего? К твоей подруге?

- Ах, да, я забыла! Тебя украшения не вдохновляют.

- Н-ну, только на тебе,- сказал он, чуть не плача.

Надежда засмеялась.

- О-о-о-о, научился комплименты говорить?! Растёт мальчик! Молодец-молодец,- она слабенько похлопала его по плечу,- пригодится в жизни... А я замуж выхожу, представляешь?

- Подожди, сейчас представлю...- он собрался, а что ещё оставалось? 

Надя смеялась, щурясь.

- Он очень хороший... Вот глупость! Стоит захотеть похвалить человека, как в голову лезет сплошная банальность!... Но он правда хороший. Курить недавно даже бросил...

- Молодёжь, если не покупаете и не смотрите, так отойдите в сторонку!- сердито гавкнула короткая тётка, оттесняя их от прилавка.- Стоят и воркуют тут, как эти...

 

- А чего тебе её жалко-то, кстати?- спросил вдруг Виктор.

- Знаешь... Я, наверно, хотел сказать "жалко мне её терять", но не закончил фразы.

- Дела-а...  Любишь, значит?

- Видимо, люблю. Но не исключаю и обычной зависимости от мечты. Хуже всего - терять иллюзии.

- Хуже всего - терять надежду... Ох, прости, Глебка - я не хотел каламбурить.

- Я знаю. Который час?

- Без... четверти... десять.

- Давай разбегаться,- Глебка протянул руку.- Наверно, глотну перед сном коньяку. Поможет?

- Поможет,- сочувственно ответил Хромов.

 

- Фи, какая плохая тётя!- брезгливо наморщила нос Надя по адресу невоспитанной коротышки. Надя всегда славилась умением огрызаться.

Короткая женщина с злобно-зелёными глазками по-бульдожьи глянула снизу.

- Какая тётя? А чего вы стоите, всё заслонили и языком чешете, как эти...

-Чщщщщщщ!- примирительно прошипела продавщица.

- А чего они?! Загородили всё... а тут ещё люди есть, кроме вас.

- Это вы, что ли, люди?- гаденько улыбнулась Надежда.- Не обольщайтесь!

Тётка не сразу сообразила. Сообразив, аж подпрыгнула. Даже, как померещилось Глебке, звякнула чем-то.

- Я те дам "не обольщайтесь"!... Поговори ёщё тут со мной, сучка такая!

- Уйдём,- потянул Глебка за рукав девушку.

У той в глазах сверкал весёлый азарт.

- Много чести говорить с вами! Подберите ей ошейник покрепче,- обратилась Надя к продавщице.- Она сегодня с цепи сорвалась, вот и пришла купить обновку.

- Ах ты!...- тётка замахнулась сумкой из кожезаменителя. Глебка инстинктивно, не задумываясь, ударил её по руке. Сумка, вспыхнув искрами стразов, хлопнулась в буро-зелёную лужу.

- Так ты так!... Ну, падла...

Им повезло. Как из-под земли вырос тёткин муж, похожий на  полено с обточенной плешью макушкой. Он дёрнул супругу за плечо и рыкнул:

- Опять завелась?! Нет, опять, говорю, завелась?!

- Они ж это,- ко всеобщему изумлению разом притихла короткая тётка.

- А ну пошли!...

Супруг потянул её за локоть, подобрав на ходу упавшую сумку. На Глебку с Надей он даже не взглянул.

- Ну, щас он ей даст,- заискивающе улыбнулась "победителям" продавщица.

- А ты герой, оказывается, Глебчик!- повернулась к нему сияющая Надя.

- Мне жаль тебя,- глухо сказал Глебка, отвернулся и зашагал прочь...

 

 

 

  

 

                  

                                                  Втроём

 

- Ещё коньячку?

- Ну, налейте, пускай пока постоит. Мне много пить нельзя - начинает висок ломить.

- Как угодно. Не стану духовное лицо спаивать.

- А вы, Витюш, так и не привыкли к моей рясе? Смущает она вас?

- Смущает пока... Эх-х-х, вам бы платье штатское, да побриться... Усики, правда, можно бы небольшие оставить. Для красоты... Не обиделись?

- На что же? Борода и ряса - нецерковного человека не могут не настораживать...

- А церковного?

- Для церковного они, как царские знаки: корона, мантия... Впрочем, мне самому ряса нравится - удобная, красивая... Цвет только чёрный я заменил бы...

- Каким? Жёлтеньким?

- Почему нет? Весёлый цвет, солнечный. Вот лето наступит - буду в свелто-бежевой щеголять! У меня есть такая, специально на летний сезон.

- Серьёзно? А вам разве разрешают...

- Разрешают. А вообще, Витюш, служить в храме, среди икон, свечей - в джинсах и свитере... Или даже в костюме и при галстуке... Как-то неловко, служба ведь священнодействие.

- Да понятно, понятно... Я, отец Фёдор, вам, наверно, дикарём кажусь? Дураком неотёсанным?

- Ну вот опять!... Я, пожалуй, выпью уже. Давайте за вас и за то, чтобы вы поменьше боялись - и священников, и несвященников, и... Будем смелыми, Виктор!

- Короче, за отвагу, дядя Фёдор... О-ой!! Бога ради простите... Как это вырвалось... Клянусь, я не хотел!

- Ах, вы, хороший мой, х-ха-ха-ха-ха-ха! Как я люблю, когда вы смущаетесь! Ох, не могу, х-ха-ха-ха-а-а!!

- Ну я правда хотел отец Фёдор сказать! Не верите?

- Верю, голубчик! Но... х-ха-ха-ха-а!... так распотешили!... Ох, не могу...

- Извините, звонят...

- Да-да, конечно... О-ох, святые угодники!...Х-ха-ха-ха!

 

Отец Фёдор трясся, уронив голову на руку. Сквозь пальцы блестели, брызгали слезами смеха его зелёные красивые глаза. Обескураженный же Хромов пошёл открывать дверь. На тебе! Цезарь припёрся! Аккурат в жёлтом пиджаке! Стоит, каналья, слегка поддатый, на красной мордуленции вовсю цветут глаза-незабудки. И главное, торт прижимает к груди. Как счастливый отец - кружевного младенца... О-охххх...

- Здрав буди, Виктóр! Хочу с тобой торта пожрать!

Хромов смял лицо в неопределённом выражении. Забормотал тихо:

- Не вовремя ты, Цезарь... Я не один...

- С бабой новой?- грохнул, оживившись, Цезарь.- Так давай её тортом угостим! Как она? Красивей Анютки?

- Не ори,- прошипел Хромов, нагнулся поближе,-  У  меня священник в гостях.

- Кто? Священник?!

- Не ори!... Да, отец Фёдор. Мне сейчас не до тебя.

- Ты, это... душу ему изливаешь, что ли? Как там это у них, у правоверных, называется...

- Вали, Цезарь, не до тебя...

- Ну давай хоть попа сладеньким угостим! А потом и вот,- он вывернул на Виктора бедро, показал бутылочный снаряд в брючном кармане.

Хромов рассвирепел. Шагнув в коридор, пихнул наглеца локтем прямо в торт, зловеще хряснула прозрачная крышка.

- Вали, говорю... Заманал, животина бесстыжая!

Незабудки глаз увеличились до размера букетов. На них выступила горькая роса обиды...

- Гонишь, значит... И ты... Брут?!...

Вихрем в хромовской голове: зачем я так? в первый раз он расстроен; вон и тортик принёс; а отец Фёдор? нельзя пускать - обхамит; пьяный ещё; никак невозможно...

- Извините!- громко сказал за спиной Хромова отец Фёдор.- Я могу быть полезен?

- О! Вот и он!- ошеломлённо пророкотал Цезарь.- Отец Фёдор... в натуре...

- Да это тут...-Виктор досадливо скривился.- Цезарь явился... Ростислав, то есть... Напился, понимаете, и теперь ищет, с кем бы тортом насладиться... Римская империя времён упадка, блин...

Отец Фёдор рассмеялся.

- Хорошо хоть, что он без легионеров явился,- заметил он, сверкая улыбкой.- В одиночку он, может, и не так опасен?

- Легионеров никогда не поздно вызвать,- проворчал Хромов.- Тем более, отделение рядом.

- Ментов звать?! И ты, Брут?!!

- Тортик-то какой?- поинтересовался священник.- Шоколадный?

- Фруктово-ягодный,- плаксиво пробасил Цезарь.

- Удивительно!- воскликнул отец Фёдор.- Мой любимый...

 

Часа через полтора Цезарь вопросительно взмахнул бутылкой, выплеснув, конечно, немного на стол.

- Отец Фёдор! Надумали?

- Мне и так хорошо, Цезарь.

- Не лезь к человеку,- одёрнул Хромов.- Пей сам. Кесарю - кесарево...

- Так его же и монаси приемлют! Бабушка моя так говорила,- доверительно пояснил он отцу Фёдору.- А вы, часом, не монах?

- Не монах. А от вина у меня вправду висок ломит.

- Не позавидуешь вам, духовенственным,- покачал головой рыжий Цезарь.

- А я вот вам немножко завидую,- грустно сморщил нос отец Фёдор.

- Чё завидовать?! Пейте!- живо подался с бутылкой вперёд Цезарь.

Виктор отпихнул его руку.

- Нет, я завидую вашему жизнелюбию! Как вы умеете радоваться жизни!...

- Чего-чего, а это он умеет,- ухмыльнулся Хромов.- Как родился, так и начал радоваться... Мне иногда кажется, отец Фёдор, что Цезарь ежедневно отмечает свой день рождения.

- Гос-споди, как же это хорошо!- воскликнул священник.

- Слыхал?- хвастливо подмигнул рыжий нахал.- Святая церковь одобряет! Отец... а можно просто - "отец"? Так смешнее...

- Я тебе дам отца!- повысил голос Виктор.- Возьми бутерброд с колбасой и пожуй. Хоть немного от тебя отдохнём.

- Называйте просто "отец",- легко согласился священник.- Как вам проще. А вы давно знакомы с  Витюшей?

- Давно, отец, лет восемь.

- Очумел совсем?- возмутился Хромов.- Года три, не больше.

- Ну да?! Во время бежит...

- У тебя, обормот, бежит! Лет пять лишних прибавил.

- Да ему просто хочется знать вас подольше,- объяснил отец Фёдор.- Ну что за срок - три года?! Верно, Цезарь?

- Твоя правда, отец... Три года - фуфляк! Три года, по-моему, за мелкую кражу дают...

Хромов безнадёжно махнул рукой.

 

В начале одиннадцатого Цезарь носился рядом с шоссе, "ловил для отца тачку". Причём голыми руками. У подъезда Виктор Хромов тревожно прощался со священником.

- Отец Фёдор! Смотрите, он вас куда-нибудь затащит...

Отец Фёдор, зажмурясь, качал головой.

- Не затащит, не бойтесь. До чего же хорош! Ни тени ханжества! До чего ж я истосковался по таким людям!... Спасибо, голубчик, за удивительный вечер!...

- Странный вы священник... отец Фёдор...

 

 

 

                                Депрессия

 

Накопилось... Тьфу! При чём тут накопилось! Что накопилось?!... Живу, работаю. Вот за последнюю статью главный похвалил. И как похвалил! Приспустил очки и глянул лучисто - хоть с его сероватыми зенками взглянуть лучисто - это как мыльнице рассмеяться. Однако же взглянул... "Виктор, я должен вам сказать... Это чудо! Статья ваша - чудо!...Наконец-то мы научились друг друга понимать!..." И руку пожал. Точно колокол за верёвку подёргал... Остолоп в голубых подтяжках! То есть чудеса возможны лишь под его непосредственным руководством! Научись, мол, понимать, что он хочет, и строка побежит, как по маслу... Дубовая башка!

Да не в "главном" дело! "Главный" - это не главное... Живу, работаю... Здоров пока что. Анька вот меня любит... По крайней мере, говорит так... А на самом деле?... К психологу-то зачем бегала? М-м-м-м??? Не так что-то... Что-то не так... ЧТО?!!! Мысли, заразы, разбегаются. Как мыши по щелям - шик, шик!... Может, просто думать на эту тему боязно? М-м-м-м??? Отчего глаза её иногда уплывают в сторону? Отчего в них прозрачность и тоска иногда? Полюбила другого? Боится сказать? Жалеет ме...

Брррррр-р! Нет, опять не в том дело. Опять не в том дело. Не в том дело опять... Просто... мне... не-вы-но-си-мо тя-го-стно жить. Почему? Почему, почему, почему, почему... почемупочемупочемупочемупоче... Стоп! Перестань! Не потому ли тебе, жалкий придурок, жить тошно, что... по сути-то ты никому не нужен! А-а-а?

Кхм-м-м-м-м... Вот живёшь. Работаешь. Пишешь статьи, фельетоны, рассказы. Печатаешься... А. Кому. Они. Нужны. Твои. Сочинения? Читатели прочтут и забудут. Переворота в душе у них не произойдёт. Стало быть, сочинительство твоё - штука необязательная, легко заменимая. Чем угодно - хоть рыбалкой, хоть сексом, хоть покупкой семян. Так. А ты на что рассчитывал? Собирался стать инженером душ? Диспетчером мыслей? Архитектором духа? Выходит, так. Но Толстой из тебя, как из линейки градусник: цифры и деления есть, а толку - нуль. Так... только измерить что-нибудь небольшое... или книжку заложить... А жар, степень болезни, температуру общества благодаря мне не определи-и-и-ишь. Дудки-с! Остаётся смириться с газетной рутиной... Шрифт, набор, корректура...

Стало быть, не гений. Хорошо. Не всем быть. Ладно. Зато человек приличный... или нет? У Толстого был характер поганый. Жена, говорят, с ним измучилась. А я... А что Я?! Глаза-то у Аньки тоскливые! Не из-за меня ли? Обижал ведь её, обижал... И не один раз! Особенно тогда, после театра... Как она отвернулась! Со спины было видно, как вдавилась голова в плечи! Как дрожала шапочка от всхлипов!... И ведь ничего! Не раскаялся даже - напротив! весь расплылся в довольной улыбке. Получил подтверждение своего над ней превосходства, с-скот!

Охххх!... М-да... Люблю её? Да, но... Ага-а! Выскочило-таки это НО, поздравляем-с!!! Неуверен, значит? Просто привык? А от неё требуешь нежности, ласки, восторженных глаз?... Если бросит меня, так правильно сделает!... О, какая тяжёлая и гнусная гадость!... Сердце верёвкой стянуло и тя-а-а-анет...

На работе часы висят - тупые, как физия главного. Дёргают стрелкой секундной, точно у них нервный тик. А ниже - компьютеры, папки, бабьё... С Анькой какая-то неразбериха... Ничто не радует. "Всё постыло"... Откуда это? Из Пушкина?... И Пушкина уже стал забывать. И уж если я забываю Пушкина, то кто же обо мне-то помнить будет?! Друзья? Глебка? Цезарь, который и не друг мне вовсе?... Поэт Сидоров?... Постой-ка, у него же сегодня эти... именины! Та-а-ак, и не пригласил даже, крыс церковный! Положим, я мог бы сам первый позвонить, поздравить... Идти к нему, конечно, не пошёл бы... Охота была на святош любоваться! "Слава Богу, выпили!", "слава Богу, закусили!"... Но пригласить-то ведь мог! Забыл, сволочь...

 

В дверь позвонили. Виктор Хромов вздрогнул, словно от укола чем-то острым в затылок. "Кого ещё принесло?" Запахнув халат, захлопал тапками в прихожую. Повернул замок, открыл дверь.

На пороге - высокий красавец. Чёрный весь, но сияет. Улыбка слепит. Тонкий нос, борода... Где кончается пальто - юбка рясы. Поп!! Ни фига себе...

- Простите великодушно, Виктор. Я отец Фёдор из храма, куда ходит ваш сосед, Гриша. Мы пару раз мельком виделись...

- Ну да-а,- медленно кивнул Виктор Храмов.

- У Гриши сегодня день ангела. Я был у него... Там зашла речь о вас и мне...- отец Фёдор застенчиво рассмеялся.- В общем, до ужаса захотелось вас повидать. Понимаю, что звучит очень нагло, но...

- Да ладно, нормально,- усмехнулся Виктор.- Хуже было бы, если обо мне зашла речь, а вам до ужаса не захотелось со мною встречаться...

- Да-а!- радостно закивал отец Фёдор, и глаза его переполнились радостным светом.

Храмов отступил и пригласил рукой.

- Заходите, отец Фёдор...

                                          Отец Фёдор

 

 

 

Сосед Хромова Грушин (который верующий и пишет стихи о спасеньи России) отмечал именины  в октябре, когда уже деревья оголились, и ветер гнал облака и трепал ржаво-жёлтые лохмотья на ветвях. Вечером собрались в его аккуратной и светлой однушке несколько человек из храма: пара старушенций; длинная девушка в платке, с глазами дикой, обжигающей красоты; маленький шустрый дьякон - лобастенький, курносенький с бородой и волосами цвета выжженной травы; очень суровый юноша - алтарник, с щеками гипсовой бледности и чёрной беспощадной бородой широким клином. И ещё был священник из того же храма - высокий статный красавец, более похожий на лихого царского поручика, с серебряными вкраплениями в небольшой бородке, узким острым носом и всегда смеющимися влажно сияющими глазами под бесшабашно изогнувшимися бровями. Звали его отец Фёдор.

Долго не садились за стол, ждали настоятеля. Наконец, когда даже длинная девушка впала в подозрительную мечтательность, глядя на скользкие пирамиды салатов и пухлые пироги, сообразили позвонить отцу Михаилу. В храме его не отыскали, а в трапезной никто не брал трубку.

- Ничего, подождём ещё,- тихо выдохнула румяная старушка, ожидая поощрения за кротость от присутствующих духовных лиц.

- Подождём,- развёл руками дьякон, стрельнув глазом в сторону отца Фёдора.

Тот улыбнулся, засверкал глазами.

- Да полно, братья-сёстры, я отцу настоятелю на мобильник звякну. Может, он ещё часа на два задержится. А нам давно пора именинника чествовать... А лично мне так ещё и есть хочется.

Старушки пугливо хихикнули, переглянулись. Суровый алтарник быстро опустил глаза, насупился. Он обожал настоятеля, а отца Фёдора не любил, называл про себя "иереем недостойным". Правда потом ужасался своим мыслям, каялся в них на исповеди, и настоятель отец Михаил сдержанно  выговаривал ему за сей грех, хоть и не вполне искренне.

- Отец-то Михаил он так вот... не любит, когда ему-то... на мобильник-то,- забеспокоился курносенький дьякон.

- Ничего-ничего,- доставая из кармана сотовый, улыбнулся отец Фёдор,- в виде исключения... А то попадаем тут в голодном обмороке... Отец Михаил придёт - кто тогда дверь откроет? Ещё конфузней получится... Аллё! Это я, отец Михаил, здравствуйте... Да-да, ещё раз здравствуйте... Знаете, мы уже вас заждались... Да-а, именинник все глаза проглядел, от окна не отходит,- отец Фёдор весело подмигнул порозовевшему Грушину,- где, мол, отец настоятель? Не перехватил ли кто... Что-что?... А-а-а-а, понятно... Да-да, слышу, отец Михаил. Штукатурка, конечно, дело важное... Я знаю, знаю... Потребен, потребен ремонт храму... Только вот Григория нашего, именинника драгоценного, тоже жалко... Огорчится, бедный. Вот, уже огорчился, я вижу... Попозже?... Да-да, я слышу, - зовут вас... Непременно, спасибо... Спаси Господи, отец Михаил. 

Отключив трубку, отец Фёдор бодро сообщил, что настоятель задерживается, что просил передать поздравления и что если будет возможность, подъедет позднее.

- Так что давайте-ка, братья-сёстры, воздадим должное имениннику и яствам его!- закончил он.- Бог даст, отец Михаил хоть к чаю успеет... Ну, помолимся? "Очи всех на Тя, Господи, уповают..."

 

 

Когда немного одуревший от вина и счастья именинник Гриша Грушин додекламировал, чуть запнувшись в финале, очередную русофильскую поэзу, и все, уже утолившие голод и раскрасневшиеся, искренне похлопали и похвалили, отец Фёдор вдруг спросил:

- Между прочим, Гриш, а где ваш сосед и рецензент... э-э-э... Виктор, кажется?

- Кто?- непонимающе вскинул брови Грушин.- А-а-а, Витёк... Не знаю, батюшка. Дома, наверно. А что?

- Почему же вы его не пригласили? Он ваш приятель... столько ваших стихов переслушал, да ещё и комментировал их, разбирал... А?...

Журчание за столом стихло, показалось - кто-то поворотом крана остановил воду. Гриша растерялся, расставил ладони.

- Да я не подумал как-то, отец Фёдор... Он же неверующий, вроде. Ему с нами неинтересно будет...

- Ну так это от нас зависит, будет с нами интересно неверующим или не будет. Я его два раза видел мельком... Очень симпатичный. И добрый, по-моему. А вы, Гриша, хитренький: когда ваши стихи слушать, так вас не заботит - интересно ему это или нет. А как посидеть, да отпраздновать, так "ему с нами неинтересно будет"!

- И-и, это вот, -забеспокоился дьякон.- Не стоит, по-моему, звать... Он-то, этот-то... Гриша говорил, про отца настоятеля высказывался... срамно повторить!

- А разве они знакомы?- удивился отец Фёдор.

- Да я его, грешным делом, в храм наш разок заманил,- покаянно повесил голову Грушин.- А он услышал, как отец настоятель бабушку одну ругает... Ну и заступился за неё...

Обе разные, в общем-то, старушки, как по мановению волшебной палочки, разом превратились в двух перепуганных сов. Совершенно одинаковых! Длинная девушка метнула зелёную молнию сверхъестественными своими глазами. Дьякон простонал горько: "М-м-м-м!", и, прижмурясь, закачал головой. Алтарник же закаменел и бросил на священника огненный взгляд, мол, "вы и на такое закроете глаза, батюшка?"

- Да-а,- раздумчиво протянул отец Фёдор.- Пожалел старую женщину... Вот они неверующие-то! За старух заступаются... негодяи такие...

- Да он отцу Михаилу прямо в лицо такое сказал, батюшка!- воскликнула до этого практически всё время молчавшая девушка.- Вы бы слышали - пинками бы его из храма выгнали!

- Пинками? Любопытно... Ну так что же он такое сказал, расскажите уж.

- Да ужасное сказал!- загалдели все.- Грешно повторять! Лучше вам и не знать, отец Фёдор!!

- Да уж скажите, а то все знают, кроме меня! Матерно обругал? Я в такое не поверю. Я его видел, не мог он...

- Оставьте, батюшка,- радуясь в душе, что объектом порицания стал не он, а другой, плаксиво произнёс Грушин.- Не омрачайте праздника...

Исчез насмешливый блеск в глазах у отца Фёдора, он посерьёзнел и чýдно похорошел. Закинув побледневшее лицо, он голосом тихим сухим и сильным сказал:

- Братья-сёстры. Разрешите уж мне самому решить, что мне следует знать, что нет. Раз вы все это многажды меж собой обсудили, многажды осудили... Виктора... Так ещё раз повторить сможете. Не бойтесь праздник омрачить. Мы его больше тем омрачим, что от живого человека отвернёмся. Пусть даже самого грешного. Я ведь не из праздного любопытства вас спрашиваю. Мне правда важно знать...

Переглянулись. Гриша вздохнул и пробормотал скороговоркой:

- Настоятель отец Михаил говорит ей... бабке этой: "Тебе, раба Божья, о душе подумать надо, скоро ведь пред Господом предстанешь, а ты... сериалы смотришь, как овца неразумная!" А Витёк... Виктор, значит, подошёл к ним и говорит: "Совесть у вас есть, батюшка? Как не стыдно так с пожилым человеком говорить?"...

- И всё?

- А разве мало?- зло прищурился алтарник.

- Эх, братья-сёстры,- с чувством сказал отец Фёдор и горестно глянул в окно.- Не скажу ничего о настоятеле нашем... Если это его духовная дочь была, так его право говорить с ней, как хочет... Но и мне эту женщину жалко! Ну сколько человек о душе может думать? Час? Два? В сутки или в неделю? Кто же рассчитать это может?! А душе и отдохнуть бывает надо. Тем более в старости, когда она истрепалась, измучилась за всю жизнь-то!... А вы... Братья-сёстры! Кто из вас найдёт в себе смелость заступиться за старика ли, за молодого? Не в церкви, так на улице или в метро?...

- Слабы,слабы,- охотно закивал дьякон.- Грешны, грешны...

- Вот что, Григорий,- произнёс отец Фёдор,- ты прости, конечно, я не смею тебе указывать, кого в гости звать... Только будь любезен, скажи мне номер квартиры твоего Виктора. Я потом к нему загляну... Авось не прогонит... хоть и неверующий...

 

 

 

 

 

                              Психолог

 

 

Очередная бессонная ночь ушла, но оставила тяжесть. Притупила мозги. Напоминала о себе тоскливо сосущей тошнотой под ложечкой. И Аня поняла: больше так нельзя. Не-воз-мож-но! Пока не сорвало окончательно крышу, - срочно к психологу! Наедине с собой проблему эту не решить, в одиночестве она лишь будет (как в страшном сне) метаться в комнатах без окон и дверей.

Узнала, дозвонилась, записала адрес и в пятницу поехала к психотерапевту, неплохо кормившемуся частной практикой. Принимал пациентов он в своей квартире (возможно, одной из нескольких квартир). Почему-то Ане вдавились в мозг, намертво впечатались в него, два предмета из прихожей: бумажный, советских ещё времён, сероватый рубль, повешенный в деревянной рамке, и узкое до нелепости зеркало, сходное пропорциями с доской забора.

В кабинете не было ничего лишнего, да и сам психотерапевт оказался без особых примет: чисто выбрит, рост средний, глаза и волосы одного оттенка - всё того же бумажного рубля. На вид - лет сорок с небольшим. Серый костюм, белая рубашка... Ну хоть огнём жги - ничего не прибавишь! Голос негромкий, чуть свистящий.

- Присаживайтесь. Если дует, я закрою...- быстрый взгляд бесцветных глаз.- Закрыть?

- Нет, благодарю. Курить у вас можно?

Помедлив с ответом, психотерапевт опять взглянул, но теперь немного дольше держал Аню взглядом.

- Курите. Тогда я ещё кондиционер включу...

Сел за стол, достал тетрадь в чёрном переплёте без рисунка. Блеснул стальной авторучкой.

- Как добрались? Сразу нашли?- внимательная улыбка.

- Да, спасибо... Нормально добралась. Дом у вас такой приличный...

- Какой?- снова цепко схватил девушку глазами.

- Э-гхм, - приличный дом. Зелень кругом... Чисто так в подъезде...

- А ваш дом не такой? Он не такой приличный?

- Да нет, нормальный дом... обыкновенный...

- Но всё-таки мог быть и получше, да?

Аня пожала плечом.

- Возможно. Я как-то привыкла...

- Привыкли, да...- он ласково сощурился,- понимаю... Ну, поговорим о привычках...

Звали психолога Аристарх Владимирович. В процессе разговора обнаружилось, что одна особая примета у него всё же есть. Вернее, не примета даже, а привычка. Короче, хоть что-то живое, понятное: Аристарх Владимирович иногда закрывал левый глаз, втягивал носом воздух и, выждав немного, громко выдыхал, отчего фраза, им произносимая, как с горки катилась, подгоняемая вытолкнутым воздухом. "Может его дым моих сигарет раздражает?- думала Аня.- Или болит чего?"

Аня пришла ровно в одиннадцать. А в 11-22 психотерапевт сказал:

- Значит ваш молодой человек... Как его зовут, кстати?

- Виктор.

- Виктор к вам относится не очень хорошо? Он часто бывает невнимателен, чёрств, небрежен по отношению к вам? Я правильно понял?

- Не совсем... Как бы вам получше объяснить-то?... Просто ему... Короче, мне кажется, - ему нужна другая женщина.

- Какая? Охарактеризуйте ту женщину, которая, по вашему мнению, ему больше подходит.

- Боже мой, я не могу... Я не знаю...

- Ну, давайте начнём с внешности. Или лучше с возраста. Она, эта гипотетическая женщина, должна быть старше вас, моложе или одного с вами возраста?

- М-м-м-м-м... Ой, ну я правда не знаю! Н-ну, может быть, такая же, как я. Но при чём тут...

- Блондинка, брюнетка?

 

В 11-35 он выдвинул ящик стола и выложил на стол бумагу и цветные фломастеры.

- Сейчас попробуем порисовать. Никогда не увлекались рисованием?

- В школе рисовала. А это обязательно?

- Что именно? Рисовать?

- Ну да.

- Не хотите?

- Да я вообще-то не умею...

- Я тоже,- твёрдо улыбнулся психотерапевт.- Ничего страшного. Мы же не для Третьяковской галереи делаем рисунок, да? Просто нам это поможет выяснить некоторые вещи, которые вы пока... Пока! не готовы озвучить. Возможно, вы сами не догадываетесь, что там у вас происходит... в сердечке. Так!- Аристарх Владимирович прикрыл глаз, втянул носом и, подождав, выдохнул: - Изобразите, пожалуйста, дом, в котором вы могли бы жить с вашим... другом. А потом и себя с Виктором в этом доме...

 

В 11-55 оба рассмеялись... Он - преднамеренно и с чувством превосходства. Аня - вымученно, только чтобы поддержать игру.

- То есть двоим в этом домике тесно,- смеясь, втолковывал он ей,- кровать только для одного человека... мы пока ещё не знаем - какого именно; Виктор пробил головой пол второго этажа, где вы сидите у стола... за компьютером...- опять Аристарх Владимирович прихватил носом воздух и выдохнул:- У ног Виктора непонятная чёрная кошка... лапочка такая... И ещё и крыша у дома окончательно съехала!

И опять психотерапевт засмеялся, но не по-человечески, а со смыслом, как бы стимулируя смехом своим работу мысли пациентки.

 

В 12-15 Ане стало душно, чудовищно потянуло на улицу. А он негромко чеканил слова, склонив голову к плечевому углу. Прочно выстроив на лице улыбку.

- Ваш дом, ваше личное пространство... должны принадлежать только вам. Это не я так говорю, я сейчас формулирую ваше внутреннее личностное ощущение. Мой дом - моя крепость! Таков ваш девиз по жизни. И ничего ужасного здесь нет. Действительно так и должно быть! Но! Дом-крепость - это когда наступают враги, когда кто-то нехороший залазит к вам в душу...

"Господи!- простонала мысленно Аня.- "Залазит"! Хоть бы говорить научился..."

- Но беда в том, Анечка, что вы, постоянно думая о защите от внешнего врага, наглухо заперли себя, свой внутренний мир от фактически любого влияния извне. Даже позитивного, которое оказывается нашими друзьями, любимыми... вообще любыми плюсовыми персоналиями.

Аня поняла, но не могла не переспросить:

- Кем-кем?

- Теми, кто нам полезен,- суховато пояснил Аристарх Владимирович, уловив в вопросе иронию.- Вообще, Аня, основная ваша проблема в неумении управлять эмоциональной сферой. Вы полностью подчиняетесь эмоции (как правило, негативной), и именно она начинает управлять вами. Почему так происходит? Вы боитесь, что кто-то покусится на ваш душевный теремок...

 

В 12-34 она встала, чуть качнувшись. Не глядя Аристарху Владимировичу в глаза, протянула конверт с деньгами. Он кивнул и принял конверт, аккуратно вдвинул его между стопкой папок и подставкой для ручек. Поднялся, чтобы проводить.

- Не унывайте, Аня, все проблемы решаемы. Это точно. Вы меня поняли?

- Поняла.

Психотерапевт с наигранной шутливой наставительностью уточнил:

- Хорошо поняли?

- Лучше, чем вам хотелось бы - вздохнула Аня.

 

В 12-35 за ней затворилась дверь, и лязгнул что-то вдогонку стальной замок.

 

А в 13-17 её, истекающую слезами, утешал в кафе симпатичный (такой хороший!) Виктор Хромов и говорил:

- Ну не надо, ну из-за чего переживать?... Хочешь, Аристарху твоему камнем окно разобьём?

- Не надо,- глухо, сквозь слёзы и хромовскую рубашку, к которой прижималась лицом, отозвалась Аня... и с облегчением засмеялась.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Фотографии Дон_Жон : Paint

Ещё чуть-чуть картинок

                        За чаем

 

 

Дружить они, конечно, не дружили. Цезарь вообще такой человек...

Два слова о нём. Тридцатипятилетний подвижный мужчина, невероятно даже подвижный - при таком крепком, даже немного пугающем телосложении. Эдакая глыба с рыжеватой скульптурной лепки головой. Он не явно рыжий, а какой-то красно-бурый. При том  глаза - резкой, неестественной голубизны. Странное сочетание, да? Как две незабудки в салате из свёклы. Цезарь чрезмерен во всём: улыбается так, словно съесть тебя хочет; если является в гости, так непременно в лимонной желтизны пиджаке; когда пишет записку, может, нажав, сломать пополам авторучку... Голос у него густоты и силы, сравнимой лишь со звуками стихии: гром, обвал в горах и т.п.. Работает фотографом в той же газете, что и Хромов. Недавно развёлся с женой, так просто - для разнообразия. Она так и не опомнилась до сих пор... А если про характер...

Всю жизнь он делает, что хочет. Это совершенно без преувеличения! Многие из зависти называют его шизанутым. Напрасно, кстати, Цезарь - вне подозрений. Он всегда говорит правду и меры в этом тоже, конечно, не знает. Можно сказать, особенно в этом он меры не знает. Само собой, регулярно попадает во всевозможные истории. И практически о всех из них рассказывает после со смехом. И с каким смехом!... Один раз, захохотав, выбил затылком окно на кухне. Хозяйка, очень приличная сдержанная женщина, вышла из себя и от возмущения вдребезги разбила хрустальную вазу с конфетами. После холодно попросила Цезаря никогда больше не переступать порог её дома. Цезарь ушёл, хохоча.

"Цезарь", конечно, прозвище. Появилось очень просто: любимая фраза его: "И ты... Брут?!"

В общем, читать о таком дядьке - ничего, можно. А вот попробуйте с ним пообщаться. Тем более - дружить. Вот Хромов и не дружил. Но встречался и чай с ним пил много чаще, нежели прочие...

Итак...

 

 

Чай разливал Виктор.

- Тебе не дам чайник,- сказал он Цезарю.- Опять всю заварку в одну свою лохань сольёшь. И учти, будешь много ржать - выгоню.

- А нельзя ржать много или мало,- громыхнул басом Цезарь.- Ржёшь столько, сколько захочется...

- Это ты так считаешь. А у меня уши не железные. Нервы, кстати, тоже.

- А как ты меня выгнать-то собираешься?- искренне поинтересовался Цезарь.- Если я упрусь, так ты это... только живот надорвёшь. Во мне ж сто семнадцать кило!

- Смотри сам живот не надорви,- огрызнулся Виктор.

- Ну, если только от смеху,- отозвался рыжий фотограф и тут же и затрясся и пустил первые громовые раскаты.

-  Ну, поехал,- вздохнул Хромов.- Сахара тебе сколько? Того, что в сахарнице хватит?

Нахохотавшись до слёз, до закатной багровости, Цезарь сыпанул себе в чашку из сахарницы, весело, с рындовым звоном, закрутил ложкой, выплёскивая на клеёнку. Собственно, для чая ему Виктор подал не чашку, а фарфоровую бульонницу.

- Смешной ты, Виктоша!- заявил бодрый гость, отхлёбывая из своей дымящейся посудины.- Всё солидности напускаешь... Джентельменничаешь... Расслабился бы, а? С Анкой неужели тоже такой фасон-гарсон наводишь?

- Тебя не спросили... Между прочим, ты Анке понравился. Я вообще за неё тревожусь в последнее время. Странной какой-то стала...

- А чего странного? Я бабам всю жизнь был люб! А твоей котофейке вообще должны нравиться "мичиганы" типа меня.

- Какие ещё "мичиганы"?

- Индейцы, ковбойцы, зверобои всякие. О! Ирокезы ещё есть!

- Идиотина... Мичиган - это штат в Америке!

- Хрен с ним! Я про то, что боец таким тютелькам нужен, Клин Втиснут на лошади. Такое уж у них устройство...

- Ты-то почему знаешь? У тебя приличных женщин и не было никогда.

- Врёшь, гад! Почему не было?!

- Откуда ты их мог взять? С антресолей вытащил? Или парочка в фотолабораторию залетали? На красный огонёк...

- Кончай травить крысят цикутой! А что, Верка не приличная была?

- Приличная.

- Во...

- Во потому ты и бросил её. Не знал, что с ней делать.

Цезарь воззрился на Хромова с горьким укором.

- И ты... Брут?!...

 

Между прочим, на самом деле звали Цезаря Ростиславом. А фамилия его была - Тётушкин. Нет, я серьёзно...

 

                     В парке

 

Было воскресенье. Солнце палило нещадно. Нет, не то... Не палило, а извергало сверху такой жар, что людей пригибало к земле. А воздух стал прилипать к коже... застревать в лёгких... тяжелить веки... Жара давила, как грабитель, усевшийся верхом на грудь и стиснувший у жертвы горло...

Короче, было тридцать пять градусов. Виктор с Аней сидели на скамейке в парке, любовались бликами на воде, болтали о разном... Опять не то! Тень  неимоверно толстой липы практически от зноя не спасала. Тень бессильно падала на них бледно-сиреневой цыганской шалью. Накалившись, дерево скамьи пахло всё крепче, всё отчаяннее... Так постепенно усиливаются стоны у больного зубом или мигренью. А блики... блики играли на воде, как радостно-безжалостные духи огня, осознавшие, что вода им больше не страшна... А Виктор всё о последнем романе Туго Вареса, о детской своей обиде на разочаровавшего автора, о пышности слога и хлипкости мысли... А она всё о форме, могущей быть мудрей содержания, о, помимо воли  Вареса, рождающихся картинах, видя которые нельзя не...

Короче, даже тридцатипятиградусная жара легко переносится, когда молод, да ещё любимая девушка рядом. Потом им надоело сидеть и они пошли прогуляться вдоль пруда... Вдоль пруда... Вдоль пруда... От зноя и недосказанностей, от разморенности, притупляющей желание быть понятым, они покинули скамью, отчалили от неё, чтобы поплыть в звенящем искристом мареве... Футболки встречных обжигали белизной. Трава казалась резанной гравюрой. Справа тяжко дышала листва. Слева в солнечной пытке томилась вода. Сверху пухлое облако нежно боролось с другим... Они шли вдоль пруда... вдоль пруда...

Короче, идиллическая прогулка вполне удалась. Несмотря на жару... Он купил ей мороженое, и они ещё полюбовались лебедями и утками, стоя на горбатом мостике... Тут ведь что ещё важно. Тележка под тентом была уродлива до умопомраченья!! А перед Аней с Виктором покупал своей девке мороженое кавказец шашлычного цвета. Он улыбался властно, как лев. Заваливал девку на левую руку и тыкал в неё вафельным рожком со сладкой и тающей белою розой. Девка визжала и уворачивалась, как обезьяна. Кавказец скалился, и его золотой зуб добавлял больше жара в и без того раскалённую атмосферу... А мостик действительно был горбат. А головы селезней отливали зелёным  металлом. А лебедь чесался клювом, чуть распушив пленительный веер крыла...

Короче, потом они пошли домой...

  

 

                Поэт Сидоров

 

Железным копытом ударила в дверь

Тяжёлая серо-свинцовая весть:

" Потеряна совесть сегодня и честь! "

Не веруешь в Бога? Хоть в это поверь!

 

 

Над степью клубятся тревоги дымы;

Орда наступает, а нам невдомёк.

Нам кажется: светел сегодня денёк,

Но враг наступает предвестником тьмы.

 

 

Россия! Пора подниматься, как встарь!

Умывшись пред боем, скорей на коня!

Касается это тебя и меня -

Ужели не слышишь, как звóнит звонарь?

 

 

Врагов наступает лихая орда,

А нас так расслабила русская лень!

Без совести, чести, не жизнь - дребедень.

Россия! Ты встанешь и будешь горда!

 

 

 

Сидоров замолчал, с трудом переводя дух. Он был взволнован. Стареющие щёки покраснели. Хромов сочувственно смотрел на него. Вертел в пальцах сигарету...

Сосед Виктора Хромова, Гриша Грушин стал Сидоровым в одночасье, неожиданно для самого себя. Чуть меньше тридцати лет работал таксистом.  Потом его потянуло в церковь, а там, конечно, нашлись соответствующие наставники... С суровой многозначительностью растолковывали они Грише, как по-правильному верить в Бога, кто спасёт душу, а кто будет корчиться в огне, почему евреям Россия - как кость в горле... и так далее. И так всё далее и далее уводили они таксиста Гришу в глухие и дремучие леса той веры, которую почитали самой истинной, единственно правильной, непробиваемо православной... Всё это действовало на Гришу. И сильно действовало! Скоро он до того переполнился всем этим, что излишки стали выплёскиваться в виде стихов. Настоятель отец Михаил прочитал, важно одобрил и благословил Гришу на печатание "богуугодных сочинений" в возглавляемом настоятелем журнале "Святое слово". Ну и понеслось...

Печататься под своей фамилией сперва было как-то боязно. Гриша Грушин придумал псевдоним "Адамов-Яблоков". Но отец Михаил воспротивился и даже поругал немного за отсутствие скромности и чувства меры.

- Не хочешь своим именем подписываться? Понимаю, не готов. Ну так возьми тогда самую простую фамилию. К чему изощряться-то? Ты же не "модный" поэт какой-нибудь... О тех разговор особый... Для них мирское превыше всего...

- Чего же, отец Михаил,- потёр лоб Гриша,- Ивановым лучше подписаться? Или как?

- Хоть Сидоровым!- свысока ответил настоятель.- Но только никаких "адамов" в моём журнале не будет! Уразумел?...

Подавленный Гриша и остановился практически машинально на произнесённой батюшкой фамилии. С тех пор стал печататься...

А соседа Витю Хромова звал иногда, чтобы поделиться. Н-ну в смысле почитать сочинённое. Короче, понятно. Хромов же всегда реагировал одинаково: вздыхал и задушевно просил больше ничего не писать, или уж по крайней мере не читать ему вслух. На самый худой конец - не ожидать похвал. Удивительно, но поэт Сидоров не обижался! Светло и ясно смотрел на Виктора и просил всё-таки высказать своё мнение. Опять вздохнув, Хромов подробно разбирал каждую строчку, мученическим голосом объясняя, как это бездарно, глупо, ненужно... неправильно! А тот кивал, помаргивал и уточнял:

- Ну да, хорошо. А если слова переставить?...

На сей раз Хромов настолько устал, ослаб, надломился, что, выслушав про "железное копыто", "дымы тревог", "звóнящих звонарей", вяло пробормотал:

- Ну это ещё ничего... куда ни шло... Получше, чем ты обычно пишешь...

- Вот я и говорю,- живо отозвался Гриша Грушин-Сидоров,- это у меня совсем хорошее получилось! Ну теперь давай, как обычно, - построчно всё разберём...

- О Гос-спо-ди-и-и!!!- хнычущим голосом простонал Виктор Хромов и уронил лицо в ладони.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                             Костюм

 

Накануне ехал с девушкой в метро. Случайно глянул на свою руку, которой держался за верхний поручень... Батюшки! Рукав в двух местах разошёлся по шву!... В щелях гнусные комочки подкладки, две ниточки загнулись тараканьими усиками. Какой сра-а-а-ам!...

Проводив девушку (Аней зовут, красивая. Пальчики такие...), вернулся домой, принялся изучать рукав. Потом вообще осмотрел пиджак в целом. Вспомнил и о брюках... Мысли выстроились таким образом, что от досадливого пощипывания в сердце дошло до натуральной парализующей члены тоски. "Опустился! Совсем опустился!... Да и поднимался ли когда-нибудь вообще?..."

Нашло на человека, бывает. И положил он непременно купить себе новый костюм. Завтра же! С тем и уснул, нервно подрагивая. И всю ночь , во сне, шли какие-то тектонические процессы. Сдвигались целые пласты чего-то. Душа металась, тяжело дышала...

А завтра после работы зашёл в магазин "Джентльмен". Там костю-у-у-у-умов!... Вся стена, да ещё в два яруса. И пахнет там чем-то чужим, настораживающим. Подошла продавец-консультант в бело-зелёной униформе, добросовестно улыбнулась.

- Добрый день. Могу я вам чем-то помочь?

- Можете. Признайтесь мне в любви, чтобы повысилась самооценка.

- Чья?- растерялась бело-зелёная.

- Моя... разумеется. Этим вы мне очень поможете.

Молодая женщина принуждённо засмеялась, - закрыв глаза, чтобы скрыть фальшь.

- Давайте лучше для повышения вашей самооценки подберём вам хороший костюм.

- И то. Этот вот синий... Сколько стоит?

- Этот? Минуточку...

Пока длилась пауза, успел заметить: серёжка у неё бирюзовая, а щека - нежная. Висит серьга, как воздушный шарик на фоне рассветного облака.

- Четырнадцать тысяч.

- А-га!!

- Нет, но у нас и подешевле есть... У вас какой размер? Икс-икс-эль?

- Уже неважно. Да-а, чего-чего, а самооценку ваши цены не поднимают... Ладно, не напрягайтесь. Я передумал.

- Нет, у нас вправду есть недорогие модели... Относительно, конечно...

- А я...- Хромов чуть сморщился, читая её имя на табличке, приколотой к груди,- Татьяна, не от-но-си- тель-но, а весьма кон-крет-но - небогат. Поняли намёк?

Снова улыбнулась. Точнее "россмехнулась", как говорили поморы. Глянула нежно, устало. Хорошая женщина...

- Простите, что отнял время.

- Ничего, я же на работе.

- То есть рабочее время не жалко тратить?

- Конечно,- легко призналась Татьяна и добавила:- А вам самооценку, по-моему, повышать не надо. Вы и так весёлый.

Виктор рассмеялся...

Одним словом, не купил он себе костюма. Не то, чтобы нельзя было поискать дешевле, - вон рынок в двух шагах. Нет, просто настроение почему-то переменилось.

А рукав и зашить можно!  

 

А когда спросил Наташку: "Ну как? Прочитала мои миниатюрки?", она сперва не поняла, наморщила лоб.

- Чего? Ты про что?

- Я тебе давал почитать мои...

- А-а-а, ты про эти... "Наполеон" там, "Школа" твоя, да?

- Да.

- Прочитала, конечно. По-моему, в тот же день... Это когда было?

- Неважно! Ну так как? Понравились они тебе?

- В смысле?

- Ну рассказики эти, которые я написал.

- Нормальные рассказы... Это самое... Про школу, про людей всяких...

- Но тебе было интересно?

- Не знаю. Наверно было...

- Ты что, даже не помнишь о своём впечатлении?!!!

- Почему, помню. Нормальное было впечатление. А ты чего от меня хочешь-то?

- Уже ничего...

- Ну, Миш, ну не обижайся. Я в таких вещах вообще ничего не секу. Ну напишет кто-нибудь книгу, ну я её прочитаю... А впечатления там всякие... Наверно я просто такая невпечатлительная... Тебе чаю сделать?

- Кстати, по поводу ваших... миниатюр,- Елизавета Петровна каким-то подчёркнутым жестом отставила свою чашку и глубоко заглянула мне в глаза.- Они... мне... понравились.

- Благодарствую,- я наклонил голову.

- Нет, подождите... подождите...- голос её звучал очень значительно.- Я очень скупа на комплименты. Это вам подтвердит любой, кто имел со мной дело. Но! В данном случае я делаю для вас исключение. Ваши "миниатюры" - это маленькие шедевры! Подождите, не перебивайте!... Каждая из них - это отдельная музыкальная тема, но при этом все вместе они звучат, как симфония из нескольких частей.

"Ого!"- подумал я.

- Если позволите, я о каждой из ваших вещей скажу пару слов.

- Сделайте одолжение, но мне, право...

- Итак!- Елизавета Петровна повысила голос, перечёркивая любую попытку вставить в её монолог хоть слово.- "Осень" ваша - это фактически белые стихи. Я не знаю, как вам это удалось, но я просто увидела все эти... мерцающие переливы осеннего пейзажа. А уж казалось бы - какая избитая тема: осень, грусть, увядание природы... чувств... Нет, молодец! Молодец, Миша! Найти новые оттенки, новые краски для изображения того, что изображалось тысячи раз - это большое достижение! Вам ясно?

- Вполне, хотя...

- Дальше! Вы не пытайтесь меня прервать, Мишенька, я же сама двадцать лет в школе отработала. Расслабьтесь, как теперь говорят, и пытайтесь получить удовольствие.

- Последнее, как раз, несложно,- заметил я.

Бегло улыбнувшись, чтобы дать мне понять: шутка, мол, не прошла незамеченной, она продолжала.

- Дальше... Рассказ про священника - замечательно хорош. Я сама атеистка, причём в третьем поколении...- подавив искушение коснуться этой животрепещущей темы, она поспешила добавить:- Когда-нибудь я вам расскажу эту семейную историю, если захотите. Но! При всей моей удалённости от церковной тематики, я очень, очень хорошо поняла, о чём, собственно, вы хотели сказать... Так. Что там далее по списку? Да! Про "Ревизора"...

- Про "Спектакль",- дружелюбно поправил я, сонно улыбаясь.

- Про "Спектакль". Вот тут единственное, что не то, чтобы мне не понравилось, а... скажем так: забеспокоило. Что же всё-таки случилось с ногой у того актёра? Сустав он не повредил? Нет, я, конечно, понимаю, для самого произведения эта деталь не так существенна, но всё же...

- Ничего серьёзного, Елизавета Петровна. Просто ушиб.

- Ну, вы меня успокоили,- рассмеялась она.- Но вы знаете, я ведь не по старческому слабоумию задала этот вопрос. Вы так натурально, так достоверно описали ситуацию в этих нескольких строчках, что невольно воспринимаешь случившееся с героем, как случившееся с реальным человеком.

- Спасибо, я так... польщён...

- "Наполеон" вообще самое удачное во всём цикле. Тут и композиция, и стилистические нюансы, и точность характеристик - короче, всё на высшем уровне! Как говорят персонажи, точность их реакций... Словом, и по идее, и по исполнению миниатюра о "Наполеоне" - действительно миниатюра. То есть филигранность отделки такая же, как у старых мастеров, занимавшихся тончайшей росписью.

- Елизавета Петровна!

- Да! Набирайтесь сил, я ещё не кончила. Нет, ну сама идея: создание мифа, те метаморфозы, которые происходят со сплетней, когда она становится историческим фактом... Блестящий замысел и блестящее воплощение!! Ох, наверно, я сегодня решила наверстать упущенное и за один раз наговорить столько приятностей, сколько нормальный человек успевает сказать лет за пятьдесят...

- Ну, это смотря какой человек...

- Тоже верно. А этому вашему "генеральному" я бы сама двинула по физиономии. Признайтесь, это ведь конкретный человек?

- Да нет... Скорее, собирательный образ.

- Хорошо "собрали". Чудная получилась психологическая сценка на тему "как человек теряет контроль над собой". Я забыла, что там в вашем цикле ещё было?

- Может, оно и к лучшему?

- Нет, погодите... Да! "Школа"! "Школу"-то забыли. Тут я скажу коротко: "живая картина". Я, слава Богу, в школе двадцать лет проработала, знаю её углы и закоулки. В плане жизненности - пять с плюсом! Впервые в жизни ставлю!

- Сссспасссиб...

- Ну и "дача". Отличный набросок в лучших чеховских традициях! 

После томительного ожидания я, не вытерпев, поинтересовался:

- Ну и как тебе?

Роман послал мне косой и насмешливый взгляд.

- "Миниатюрки"-то? Да как сказать... (Садистическая усмешка.) У меня, как у "Романа", должно быть снисходительно-покровительственное отношение к "миниатюрам"...

- Ну, давай короче, - барахло, что ли?

- Кхм... Ну, давай по порядку. Первая, какая у тебя - "Осень"?

- Д-да, вроде...

- Ну чего... Плаксивенькая такая штучка. И впрямь - осенняя... Кончается как? Что-то там "сгущались сумерки, ветер усиливался"?

- Ну да. А что, плохо?

- Почему же... Хорошо. Было. Когда данный оборот впервые использовался... кем-то. Давненько это, признаться, было. А сейчас такой фразой заканчивать рассказ... Ой, прости, - миниатюру...

- Так я же специально! Это такой приём!...

- Ор-р-р-ригинальный приём - заканчивать миниатюру банальной фразой...

- Хорошо,- не упавшим - рухнувшим и разбитым голосом сказал я,- а другие как? "Исповедь", "Спектакль"?

- "Исповедь" ничего... Хорошо, что ты читал "Жаворонка" Ануя. Видишь, вот и пригодилось!

- Не понимаю,- сказал я, краснея, потому что на самом деле отлично всё понял.

- Ну как... Это же фактически переработка сцены, где... как его?... Кто там с ней беседует? Фискал, что ли? Такая у тебя получилась недурственная вариация на тему фрагмента из знаменитой пьесы. Молодец!

В наглых глазах Романа плясала огненная радость. Я ненавидел его, но пока самолюбие было сильнее злобы. Потому я тихо осведомился.

- А "Спектакль"?

Роман шумно вздохнул.

- Ты не обижайся, Миш... "Спектакль" вообще проскользнул мимо. Н-ну это не рассказ, не миниатюра даже. Обмылок, Миш... Ну какая в нём ценность? Чем таким необыкновенным ты хотел поделиться с читателями? Впрочем, у тебя их нет, слава Богу... Ой, прости!...- Роман с фальшивым раскаянием прижал к груди ладонь.- Н-ну согласись: актёр расшиб коленку, режиссёр, критик и другие по-разному реагируют на это... И никто не сочувствует. Хотя у каждого своя реакция. Короче, иллюстрация к тезису "всем до себя". Так, да? М-м-м-м-м...- мучитель мой прикрыл глаза, застонал даже, сволочь, демонстрируя, как это всё ему противно.

Я уже не спрашивал. Сидел молча, умирая от собственного бессилия. Действительно, что тут поделаешь? Не морду же ему бить!

- "Наполеон" чуть живее получился. Хотя вещь растрёпанная, в лучшем случае - черновик. В лучшем случае!- Роман поднял палец.- Вот, например, в финале маршал говорит: "для большей нейтральности". Как-то не по-маршальски сказано... Вообще слово "нейтрально" слишком современное, в устах наполеоновского маршала оно звучит, как... как... Ну, как если бы Сократ произнёс: " Повысим качество продукции! " Нелепость же... М-да-а-а...

Роман погрузился в раздумья. Потом заговорил серьёзно, вдумчиво, неспешно.

- Про "редакцию" не говорю, - это материал для психолога или психиатра, не знаю. Им должно быть интересно, что конкретно испытывает человек перед окончательной потерей контроля над собой...

- Примерно то же, что и я сейчас,- откликнулся я из своего угла нехорошим голосом.

Роман как бы меня и не слышал.

- Думаю, просто ты свёл в рассказике счёты с каким-то своим давним обидчиком, вот и всё. Про школу - ничего себе зарисовочка. Чувствуется, что знаешь, о чём пишешь. Правда, опять-таки непонятно - зачем. Понимаешь, должна ощущаться хоть какая-то серьёзная мотивация. Оригинальность стиля, языковые находки - мишура, если, по сути, сказать нечего. Кстати, "языковых чудес" я у тебя тоже не обнаружил...

Наконец он соизволил взглянуть на меня. Опять усмехнулся, но на сей раз грустно.

- Видно, что очень стараешься писать выразительно, но это-то и плохо... Такие вещи не должны быть заметны. Если замечаешь при чтении капли пота между строк - это просто позор для пишущего! В последнем рассказе про дачу, справедливости ради, и пота никакого нет. Явно ты там не перенапрягся. Решил, наверно, - ничего, сойдёт за "скупую манеру изложения"... Так что...

Я встал и сдавленно произнёс:

- В любом случае, спасибо за откровенность.

- Всегда пожалуйста,- рассмеялся Роман, разводя руками.- Так что, конечно, это ещё не литература, но как рабочий материал - сгодится! Тебе бы только разобраться, нужен ли он тебе вообще - рабочий материал. К чему кирпичи копить, если дом всё равно не построить...

 

                     На даче
 

 

Освещённые солнцем листья деревьев вызвали у Сергея мысль о золотых монетах. Образ был неточный, приблизительный. Но всё же он вытащил из заднего кармана блокнот и авторучку. Подумал: "Я выдернул их, как два пера из собственного хвоста... Нет, это тоже слабовато..."

Татьяна расставляла чашки на столе. Из окна террасы видна была та часть участка, где яблони, кусты шиповника и скамейка, на которой курил и писал что-то в положенном на колено блокноте Суржик (прозвище Сергея Суржанского). "Настоящий поэт среди роз!"- весело подумала Татьяна. Потом вспомнила, что всю жизнь заблуждалась, считая вторым именем шиповника - "дикую розу". На самом деле, как она на днях узнала, второе имя шиповника - "собачья роза". Это вновь позабавило её, и она беззвучно рассмеялась.

Татьянина сестра Полина живописно полулежала на тахте, тут же, на террасе. Она сама не могла понять, действительно ли она читает книгу ("Воспоминания о Чехове"), либо же притворяется, чтобы скрыть крайнее недовольство поведением сестры, слишком откровенно проявлявшей интерес к этому толстяку, унылому неудачнику Суржанскому. "Суржик! Подумаешь, какой Гоголь!... Ох, уж эти мне рыхлые гении..."

Сосредоточенно водя пальцем по доскам стены, муж Полины Семён Хор напрягал зрение, "вчитывался" в древесный узор, пытаясь определить, откуда взялись эти микроскопические, как булавкой проколотые точечки. Неужто жучок завёлся?

А у соседа Горемыкина, зашедшего в гости просто так, от скуки, тяжело ворочалось в голове: "Чё бы такое сказать, чтобы оставили чай пить?... Дома-то обалдеешь от тоски... Телек, зараза, ещё сломался..."

- М-м-м-м,- точно рассыхаясь проскрипел он,- жарковато чё-то... Целый день пью, пью... А ты, Поль, ничего? Как жару переносишь?

Полина взглянула на соседа со строгим недоумением.

- Как все, Игорь Палыч. С трудом. Но что поделаешь...- косо глянула на сестру, улыбавшуюся своим мыслям.- Терплю. Многое ведь приходится вытерпливать...

- Это ты-то многое вытерпливаешь?- обернулась к ней всё ещё далёкая мыслями Татьяна.- Какая новость!

Пока медленно закипающая Полина готовила убийственную ответную реплику, вошёл Сергей, несколько разморенный, с почерневшими и влипшими в виски от пота волосами.

- Уф!- выдохнул он.- Ну чего, как насчёт чаю?

- А Танюша, вроде, всё приготовила,- отвлёкся на мгновенье от досок Семён Хор.- Нет? Танюш...

 

Короче, последующая истерическая реакция Полины была обусловлена сонно-размеренной неправильностью происходящего...        

 

 

 

 

 

 

                   Школа

 

- ...му это надо, я не понимаю...

"Я тоже",- подумал Николай Евгеньевич на ходу, хоть и не знал, о чём шла речь.

Серый тусклый тоннель школьного коридора валился на сторону, голова шла кругом от мельтешни детей и звонко лопающихся выкриков. Душа рвалась к двери с могильной табличкой "Учительская".

Детские лапки ухватились за руку.

- Николай Ев-гень-е-вич!

Взгляд вниз и вбок. На пальцах виснет Пучкова. 2-й "В". Причёска, как у циркового пони. Воротничок и манжеты - розы из крема. Н-ну, которыми торты украшают. Нежные такие...

- Тебе чего?

- А вы...- звучно сглотнула.- Вы к нам когда придёте?

- Будто не знаешь! В четверг, разумеется.

Стон.

- Так долго жда-а-а-ать!!...

Голубые глаза качаются чашками весов: в одном - любовь, в другом - лукавство. И неизвестно, что из двух перевесит.

- Я так люблю ваши уро-о-о-оки-и-и!...

Припала к учителю уже нешуточно, нежно облепила нижнюю его половину. Приятно и всё же беспокойно. Николай Евгеньевич не без напряжения озирается. В голове предостерегающий колокол: "Гуммм-берт!... Гуммм-берт!..." Положим, я сам-то знаю, но вот злые языки... наши тётки... хотя бы из зависти...

- Га-га-а-а! Пучкова в Никалгенича влюбилась!!

Выкрикнул широкоскулый, с чёрно-глянцевой чёлкой, с лихим следом фломастера поперёк щеки - Генка Ганджиев, из того же 2-го "В". Выкрикнул громко. Выкрикнул с интонацией балаганного зазывалы.

- Ах ты чучело грузинское!- молниеносно рассвирепела Пучкова и золотисто-розовым метеором - к обидчику, сминая на бегу и свои манжеты и чужие спины.

Ганджиев на бегу озирается. В лице смешались восторг и страх. Если одним словом - азарт.

- Влюби-и-и-и-илась!!- катится колесом через коридор его чистый сильный голос.- Влюби-и-и-ила-а-а-ась!!... Ай!

Не видно, но, кажется, настигла. Отомстила. Ладно...

Николай Евгеньевич дёргает ручку двери, и на него вываливается из учительской необъятная медсестра Татьяна. По лицу хлестнуло жгучим запахом духов.

- Ой, простите, гы-гы-ги-и... Прям на мужчину свалилась...

- Бывает... Свалится иногда на человека,- слюбезничал Николай Евгеньевич.

- Ой, а вы, кстати, флюорографию мне принесли?

"До чего же круглые у неё глаза!"- думает педагог и говорит:

- Принесу!

- Ну, Никола-а-ай Евге-е-е-еньич! Ну сколько можно!

- Клянусь вам, на будущей неде...

                   В редакции

 

Генеральный включил вентилятор. Тот заурчал, загудел, поворачиваясь то влево, то вправо; повеяло прохладой... Ветерком вынесло из пепельницы несколько светлых крупиц пепла. Одна из них прилепилась к костяшке пальца художника Стёпы Лишакова. Он дунул на неё, но не сдул. Генеральный откинулся на спинку, туманно взглянул на перекидной календарь.

- Двадцатого деньги получите, ладно?

- Ладно.

- Как с вами хорошо! Как приятно дело иметь!

Генеральный светился и лоснился. И улыбался, как фарфоровый кот. Есть такие копилки - в виде котов. Деньги туда кладут. И чтобы добыть деньги, надо потом этого фарфорового котофея...

- Ну а как вообще дела, Стёпчик?

- Нормально...

 

АААААААААААА!!!!! Если бы! Только! Он! Не сказал! Это тупо-безнадёжное слово... НОРМАЛЬНО!!!... Но, блин, в тот момент... Когда деньги кончились, а сука эта фарфоровая, кот этот с распёртыми баблом боками, - не платит вовремя, переносит с 5-го на 20-е, а с 20-го на 35-е!!! Когда и с деньгами-то вряд ли заживёшь... не то, что, как хотелось бы, а хотя бы... Когда мутор-р-р-р-рно до бле-во-ты!!! И ещё впереди СТО ДВАДЦАТЬ (укажите в скобках прописью!) иллюстраций, за которые опять-таки неизвестно, когда заплатят и за-пла-тят ли во-об-ще!!!!! ТОГДА....

Короче, туповато-безликое, пустейшее слово "нормально", произнесённое Стёпой Лишаковым, вдруг взбесило его самого. В унизительнейшей ситуации, когда сытый жулик не платит тебе кровно заработанное, твоё мёртворождённое "нормально" звучит как - "я признаю себя неодушевлённой вещью, делайте со мной, что хотите".

Молчу. Терплю. Смиряюсь-примиряюсь. Трушу потребовать своё, законное. Терзаюсь из-за своего малодушия... А фарфоровый кот, лоснящаяся гадина с бурой родинкой под правым глазом и родимым пятном над левым, ухмыляется удовлетворённо и, умиляясь собственному умению общаться с людьми, переходит к задушевному "неформальному" разговору. Вот, мол, и нам не чуждо... это самое... как его...

И Лишаков невольно подыгрывает ему. Нет, не невольно, а безвольно... "Как дела?" "Нормально, мол, ваша милость"... НЕВЫНОСИМО!!! 

- Нормально,- повторил Стёпа и, перегнувшись через стол, врезал генеральному кулаком в челюсть. Слева. Хорошим боковым. Очень сильно.

 

 

 

 

 

                              Наполеон

"Поскольку император панически боялся растолстеть, он ел наспех, без удовольствия и в конце трапезы почти с омерзением отталкивал от себя тарелку. Впрочем, он любил курицу а ля Маренго..."

Прочитав эту фразу из мемуаров маршала Жильбера, писатель Вершинин (настоящая фамилия - Жухлик) упёрся лбом в ладонь. Напрягаясь, смял левую половину лица... Наконец, глубоко вздохнул и застрочил на компьютере:

"К обеду подали любимое его кушанье - курицу а ля Маренго. Повар расстарался на сей раз не на шутку - украсил блюдо пучками зелени, а сверху воткнул в золотистую куриную спинку..."

Писатель опять упёрся лбом в ладонь. "Что он мог туда воткнуть? Розу? Украшение в виде орла? Золотую заглавную "N"?... А из чего он её соорудил-то? М-м-м-м..." Через пару минут появились следующие строки:
 

"... веточку жасмина, на которой блестели искусно сделанные пчёлки, символизировавшие, как известно, трудолюбие, так ценимое императором.

- Молодчина, Жак,- со смехом сказал император.- А на десерт, видимо, будет медовый пирог в виде улья?

Внезапно лицо его омрачилось. Повар с робкой почтительностью заглядывал в глаза своему государю...

- Знаешь, Жак...- Наполеон прерывисто вздохнул.- Не подавай-ка сегодня никакого десерта... и так уж на лошадь скоро залезть не смогу...- и он в досаде швырнул на стол нож и вилку."

 

- Петь, ты мне тут чего короля-то разыгрываешь?!- с весёлой фамильярностью крикнул кинорежиссёр.- Ну-ка убери всю эту барственность! Ты сейчас мне давай не историческую личность, а живого, живого Наполеона показывай! Он сейчас почему психанул?

Актёр, наряженный Наполеоном, пожал грубо золочёными эполетами.

- О диете вспомнил, Владимир Николаевич.

- Ну так давай, Петруш, покажи мне его диету! У тебя Ритка тоже не жрёт ничего?

Покоробленный "Риткой" и "не жрёт", сорокапятилетний Петруша вяло усмехнулся.

- Следит за фигурой... фигурирует, да...

 - Ну так вспомни, в натуре, с какой она... миной в ресторане сидит. Того нельзя, этого, - а всего хочется. Изобрази мне досаду... это самое, недовольство... Понимаешь?

Наполеон, прикрыв глаза, кивнул.

- Давай ещё раз. Внимание! Камера!...

В учительской зашёл разговор о показанном вчера по ящику фильме "Наполеон. История счастливого неудачника." Пучеглазая, выкрашенная в беспощадно-чёрный цвет англичанка выкрикивала с привизгами бензопилы:

- Отличная картина! Как он там, помните, пирожка захотел? "Не,- говорит,- убери, а то на лошадь уже не залажу!" Х-ха-ха-а-а!

- Я этого режиссёра обожаю,- сурово сказала физичка Петрова.- А актёров каких подобрал!

- А мне Наполеон, в смысле сам артист, не понравился,- наморщила нос рыжая словесница по прозвищу Антошка.- Какой-то он... Ну, короче, не Наполеон! И росточком, вроде, он должен быть повыше. А, Наталья Фёдоровна?

Историчка, успевшая известись, из-за того, что её мнением не поинтересовались, замороженно глянула на коллег.

- Во-первых, рост для трактовки образа Наполеона принципиальной роли не играет. Это во-первых...

- Ну как, - запротестовала словесница Антошка,- есть же исторические свидетельства...

- Разрешите я продолжу,- понизив голос, но с возрастающим раздражением произнесла Наталья Фёдоровна.- Во-вторых, по историческим свидетельствам, он действительно ограничивал себя в пище и пирожками не злоупотреблял. Даже если они были с капустой.
Антошка в миг стала малиновой, задохнулась, готовясь достойно ответить на историчкин выпад.

- Я вот читала книгу, по которой снят кинофильм,- продолжала, торжествуя, Наталья Фёдоровна...

 

Согнувшись над круглым столиком, Бонапарт торопливо и, вместе с тем, сосредоточенно поглощал курицу. Маршал Жильбер стоял подле, докладывая о нынешнем состоянии дел на фронте. В докладе этом не было ничего сколько-нибудь замечательного, потому маршал мог позволить себе читать бумаги почти автоматически, исподволь наблюдая за тем, как ест император. "До чего же неряшлив!- думал Жильбер.- Хотя именно он может себе это позволить... Великому человеку многое простительно. Ой! Уронил жирный кусок на лацкан мундира, прижал его локтем и потом двумя пальцами в рот!..."

- Жильбер, вас больше волнуют мои манеры, чем то, что вы читаете!- неожиданно сказал Бонапарт, пытаясь оттереть рукавом пятно на мундире. Затем он насмешливо посмотрел на маршала.- Но ведь Великому человеку многое извинительно, так?

- Точно так, сир,- остолбенел Жильбер.- Сир! Вы читаете наши мысли!

- Для чтения ваших мыслей много усилий не требуется!- рассмеялся император.- Не забудьте вставить эту фразу в свои воспоминания обо мне.

Привычно улыбнувшись, маршал подумал: "А вот этого не дождёшься, скотина!" И тут же вздрогнул: а вдруг и эту мысль он "услышал"?

- Красиво есть, конечно, хорошо,- продолжал Бонапарт, обсасывая кость, - но это если нет забот поважнее. Так что там дальше в вашем докладе?...

Покинув императора, маршал Жильбер отправился домой. Его трясло в грохочущей коробке экипажа, и сам себе он казался содержимым погремушки, которой тешится весёлый младенец.

"Он ведь считает меня дураком!- думал, растравляя себя, маршал.- "Для чтения ваших мыслей"... Ничего, сир, я отвечу вам позже... Именно в своих воспоминаниях! Напишу... Напишу, например, что вы жрали, как свинья!... Нет, так не годится. Грязью поливать надо аккуратно, а то сам замараешься... Могут решить, что я свожу с ним счёты... Нет, я лучше напишу, что Наполеон ел быстро и жадно... Гм, ну это слабовато... А! Ел быстро и без удовольствия , потому что боялся разжиреть. Уже лучше. Непременно стоит записать, а то забуду. А потом, для большей нейтральности прибавлю, что, мол, одно любимое блюдо у него было. Какое?... Что он там сегодня ел? Курицу, кажется..."   

 

 

 

 

                              Спектакль

Прохоренко, игравший Хлестакова, падая на колени перед Марьей Антоновной (дочкой городничего), пребольно ушиб себе колено. Первая мысль была: "Блин!!" Вторая: "А вдруг это что-то серьёзное?" Мгновенно в воображении нарисовался раздробленный сустав, и третья мысль, промелькнувшая за эти две секунды: "Как же теперь дальше-то играть?"

А Лена Попова, его нервная и впечатлительная партнёрша, заметив, как внезапно побелело лицо Прохоренко, ужаснулась: "Господи, что с ним?!... Нет, нет, только бы ничего не случилось! Так всё гладко шло и вдруг... катастрофа!... Не смей терять сознание, подонок!"

Из-за кулис, отгоняя дым за правое плечо, курил, наблюдая за спектаклем, режиссёр Денис Мечников. С его стороны лица Хлестакова видно не было. Неожиданная пауза и судорожность позы актёра заставили сердце ёкнуть. Мечников впился глазами в искривившуюся спину Прохоренко. "Так... Это ещё что?... Опять импровизирует, подлец, или... слова забыл? Может, на гвоздь коленкой напоролся?... Только не вздумай молчать - говори, говори же... так твою!..." 

В зале критик Богодаров, истомившийся от желания покурить, думал: "Вот, между прочим, единственный, самый точный критерий - хороший спектакль или плохой: забываешь во время просмотра о курении, или... Ого, как он грохнулся на колени! Чуть пол не проломил! И звук такой был... Пара стариков в зале, наверно, сразу проснулись... А щёки-то как побелели! В глазах что-то такое появилось... Слушайте, а это любопытно: пустейший человек Хлестаков, а ведь единственный из всех персонажей способен на любовь... Находка?"

Не пара, но один старик - вернее, старуха - в зале проснулась. Вздрогнула и пугливо уставилась на сцену. "Кто такое?!... А-а-а-а, "Ревизор", театр... да-а-а-а... Слава Богу! Я уж подумала - потолок рухнул. Неужто заснула?! Срам какой..." И она беспокойно заозиралась по сторонам: не заметил ли кто...

Превозмогая боль, с тоской ощущая, как сдавило сердце и холодной испариной покрылся лоб, Прохоренко выдавил из себя:

- Непременно на коленях! Я хочу знать, что такое мне суждено, жизнь... или смерть...

- И-ди-о-о-о-от!- простонал мысленно режиссёр.- Не та же реплика, не та!!! Это он Анне Андревне говорит, а не Марье Антоновне!!!...

 

                                                             Исповедь

 

 

 

- Мне незачем жить, батюшка.

 

В мглистой полутьме лицо мужчины казалось нарисованным, точнее, как бы проступившим на чём-то неясным пятном. Отец Дмитрий нахмурился.

 

- Ну-ну, это нельзя... Нельзя так говорить, не нам решать, зачем жить...

 

- А кому же?

 

- "Незачем жить"! Это в тебе гордыня говорит... как тебя звать?

 

- Андрей. Да какая разница! Вы говорите - гордыня. При чём тут гордыня? Гордыней было бы придавать особую значимость своему существованию.

 

- И умалять эту значимость - также проявление гордыни, Андрей. Это как раз ещё бóльшая гордыня - небрежение к Божественному дару бытия... Ты ж мог и совсем на свет Божий не родиться...

 

- Да я и не просил о такой милости! - туманное лицо исказилось в злобной гримасе и даже обрело бóльшую чёткость.

 

Отец Дмитрий распрямил спину, черты его затвердели, а в голосе зазвучало что-то деревянное, неживое.

 

- Это в тебе дьявол говорит, извечный ВРАГ РОДА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО! - священник торжественно поднял указательный палец. - Он тобой овладел и заставляет противиться благой воле Божией...

 

- Разве в том воля Божия, чтобы я здесь, в этой жизни, так... - Андрей, по всей видимости, хотел сказать "мучился", но побоялся обнаружить свою слабость. Тем более, перед таким строгим батюшкой.

 

Вроде бы затем и  пришёл в храм, чтобы на жизнь свою собачью пожаловаться... Но, наткнувшись на твердокаменного отца Дмитрия, поняв, что утешения никакого не дождёшься, он ощутил, как разом пропало желание откровенничать. Зато захотелось спорить и перечить.

 

- Так... Ты послушай меня, раб Божий Андрей,- подчёркнуто спокойно начал священник.- Страдания наши, хвори душевные и телесные не просто так Господом посылаются. Так Он проверяет крепость веры нашей, силу любви к Нему, Всеблагому. Трудно бывает, тяжко... Кхм...- Отец Дмитрий кашлянул в кулак и чинно оправил пальцем усы.- но только так обретается спасение души нашей... Грязен человек, СМРАДЕН!- последнее слово батюшка особо выделил, с какой-то даже мхатовской интонацией.- И жизнь ему даётся для очищения от греха первородного! Разве ж можно грязному, немытому в Царство Небесное являться? Вот подумай, раб Божий Андрей, пустит ли тебя такого Господь наш в Царствие Своё?...

 

Андрей криво ухмыльнулся.

 

- Ну да... А блудный сын, по-вашему, прямо из салона красоты к отцу явился?

 

Лицо отца Дмитрия вспыхнуло.

 

- При чём тут блудный сын?!... Блудный сын раскаялся, униженный и плачущий пал к ногам отца своего! А ты в храм пришёл в озлоблении и гордыней... обуянный!

 

Что-то, однако, забеспокоило священника, стройность его умопостроений нарушилась. В раздражении он указал на икону Божьей Матери и выкрикнул:

 

- Вот! Взгляни на пречистый образ! Матерь наша Пресвятая Богородица глядит на тебя и плачет!!...

 

Невольно взглянул Андрей на икону, и как нарочно в этот миг осветил её упавший из окна солнечный луч; лики Богородицы и Спасителя просияли, ожили и радостный блеск заиграл на золочёных нимбах оклада.

 

- Нет, батюшка, они мне улыбаются...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                          Осень

 

И моросил дождь. И стекали капли с качающихся листьев. И пахло грустью, дымом и сырой землёй. И всё было, как полагается... осенью... И на лавочке в парке, промокнув, почернела газета. И Он, машинально глянув на неё, прочитал заголовок - "Как борются с депрессией в Нью-Йорке". Она перехватила взгляд, наморщила брови.

 

- Что ты там такое интересное прочитал?

 

- "Как борются с депрессией в Нью-Йорке?"

 

- И что?

 

- Ничего. Просто прочитал название статьи.

 

Последовала продолжительная пауза.

 

- Ну и как же борются с депрессией в Нью-Йорке?- спросила Она, наконец, медленно наполняясь обидой.

 

Он пожал плечами.

 

- Не знаю.

 

Опять помолчали.

 

- Ты меня совсем не любишь,- неожиданно и со всей горечью убеждённости сказала Она.

 

Он опять пожал плечами.

 

- Думаешь, если бы любил, так точно знал бы, как борются с депрессией в Нью-Йорке?

 

Выждав пару секунд, Она заплакала и окончательно вписалась в окружающий пейзаж. Практически растворилась в нём. А Он вздохнул и медленно сказал:

 

- Ньюйоркцы, видимо, борются с депрессией массово... Толпой садятся на велосипеды и - айда к психоаналитикам... А потом всем кагалом - на распродажи... Тотальная закупка дешёвых товаров...

 

- Перестань!- крикнула Она.

 

- ... способствует укреплению экономики страны... Сознание этого действует весьма ободряюще, и ...

 

Она едва сдерживалась. У неё прыгали губы и тонкие прядки волос.

 

- ... ни для какой депрессии места уже не остаётся,- закончил Он и бледно усмехнулся.

 

- Какой же ты жестокий!- ужаснулась Она сквозь слёзы.

 

Сумерки сгущались, и ветер усиливался.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

За неимением читателей (пока) временно прекращаю дневниковые записи. Апеллировать к пустоте очень утомительное занятие... Я сыт этим занятием по горло.

А в чём, собственно, дело? Неужели уже дошёл до точки? Да. Дошёл.

Дальнейшее - молчанье...

Фотографии Дон_Жон : Paint

Фотографии Дон_Жон : Paint

Фотографии Дон_Жон : Paint

Работы, сделанные в Пэйнте

11 просмотров

Оскар Уайльд

 

Жёлтая симфония

 

Вот омнибус на мост ползёт,

Как желтокрылый мотылёк.

То здесь, то там (не жалко ног!)

Мелькает мошка-пешеход.

 

Встречает призрачный причал

Баржу. В ней сена жёлтый шар.

Тумана жёлто-серый шарф,

Как горло пристань замотал.

 

И с вязов темпловских летит,

Скончавшись, жёлтая листва.

И Темза, двигаясь едва,

Как жезл нефритовый блестит...

 

( Перевод этот я посвящаю моей крёстной матери)

 

 

У. Шекспир

Монолог Гамлета

 

Быть иль не быть? Что, в сущности, честнее -

Склонять главу под стрелами судьбы

Иль, броосившись с оружьем в море бедствий,

В смертельной схватке дух освободить?

Как просто! Умереть, заснуть, забыться,

Из сердца вырвать нравственную боль,

А плоть от уязвимости избавить.

Желанный положить всему конец.

Забыться, умереть, уснуть и видеть,

Быть может, сны... Но здесь-то и подвох:

Какие сны в том смертном сне нахлынут,

Когда реальность сбросим мы за борт?

Такой вопрос невольно нас смущает

И продлевает муки бытия.

Иначе кто бы снёс удары века.

Тупую власть, издёвки гордеца,

Непонятую страсть, неторопливость

Преступную судей, бесчинства всех

Чиновников и гогот недостойных,

Пинающих достоинство, когда

Один удар короткого кинжала

Всю эту пытку мог бы прекратить?!

И кто бы продолжал такую ношу,

Взвалив на горб, тащить, роняя пот,

Когда бы страх перед страной загробной,

Откуда вести путники не шлют,

Не принуждал нас лучше здесь томиться,

Чем в той стране по-новому страдать.

Да-да, нас мысли в трусов обращают!

Решимости румянец боевой

Сомненья покрывают блёклой краской,

И замыслы сбиваются с пути,

Не воплотившись в действия... Но тише!...

Офелия! О нимфа, помяни

В молитве все мои грехопаденья!

А вот фотошоп я (увы!) пока не освоил...