30 просмотров

85 просмотров

 

Ноябрь 2008-го года.

 

   «На обратном пути, когда ехал из «Первого сентября» домой, купил три перекидных календаря на 2009-й год. Первый – «Дикие животные». На картинках – независимая волчья морда, носорог цвета антикварного серебряного кубка, зебры, раскрашенные, как будки николаевских времён и т.п.. Второй – «Природа» (……..)

   Заснеженные ели. Деревья в инее, преобразившиеся в голубоватые кораллы. Небо анилиновой синевы и мохнатая золотистая трава под ним. Вересковое поле, напоминающее армию гномов в лиловых колпаках. Вода, в которой отражаются перевёрнутые вниз головами несколько смазанные деревья. Женственно-рыжая осень. Короче, различные живописные виды.

   И третий календарь – «Парусники». Как там говорится? «Солёный ветер дальних странствий»? Вообще в растянутых белых парусах есть нечто религиозное… Может, из-за ассоциации со стихарями? И в то же время в изящной анатомии корабля есть что-то от тонких сочленений и воздушной лёгкости насекомых – стрекоз, бабочек… А взрезаемый килем мерцающий шёлк моря? А драконьи хребты волн? А задранный к облакам весёлый нос бушприта?...

   Я уж не говорю о более изощрённых ассоциациях, когда фронтальный вид парусника напоминает даму галантной эпохи в тяжёлом роброне, в кружевах и с высокою белой причёской. Или, например, чайки на фоне небосвода кажутся авторскими пометками на рукописи… Бисер пены в глубоких морщинах воды… Поющее напряжение раздутых парусов…»

 

   Тетрадей у меня полно, всё, естественно, не перенесёшь в интернетовский дневник. Да и ни к чему это. Выбрать самое интересное? Тоже до-о-о-о-олгая история… Ну вот в ноябре 2003-го года написал литературное упражнение «Вид из окна». Целью упражнения было «придумать интересный синтаксис и новые речевые обороты». Получилось вот что…

 

   « Они звучат одновременно – итальянская песня и моторы машин на улице. Красиво вибрирует в транзисторном будильнике средиземноморский тенор. Тяжко ревут экскаваторы, откусывая ковшами сдобно-коричневый грунт. Местами на нём – сахарная пудра снега. Кажется: самосвалы ползают в громаднейшем торте, разваливая его шоколадно-сахарную архитектуру. Правее, у ржавых, стоймя поставленных труб, белым и злым огнём загорается невыносимая для глаз звезда. Там идёт сварка. Из-под локтя на корточках сидящего человека сыплются рыжие искры. Неумолимо, круто и сурово строится новый дом.

   Темнеет. Двое работяг в куртках солдатского оттенка идут, так основательно ставя ноги, как будто считают каждый свой шаг. Вдалеке – обмазанное снегом, пятернёй растопыренное дерево. В окнах домов притаились напуганные шумом огоньки.

   Взглядом своим веду плывущий по двору тупорылый бульдозер, пока он не скроется за оконной рамой, прямоугольно очертившей мне границы уличного пейзажа. Вслушиваюсь, влезаю весь целиком в рокот, стуки и хрипы тупо работающего механизма этой стройки. Ничего в нём не могу постичь, но невольно тянусь глазами к драгоценным камешкам, к оранжевым фарам самосвала, которые горят в сгущающейся вечерней мгле.»

 

   И тогда же был написан набросок «Моя коррида».

 

«Наконец, матадор остаётся один на один с быком. Издалека, с моего места, матадор кажется фарфорово-хрупким, игрушечным. А бык на расстоянии выглядит чёрным пятном, как будто по жёлтому фону арены кто-то тушью мазнул. Оба неподвижны, они ждут. На амфитеатр упала тишина, только еле шелестят качающиеся веера дам. Правая рука эспады неторопливо вытягивает из мулеты шпагу, в которой на секунду зажигается и тут же гаснет нестерпимый, пронзительно-белый солнечный блик. Затем – неуловимое движение красной мулетой, скачок быка, и белое остриё, ещё раз сверкнув, вонзается в шею животного. Бык остановился. Постоял немного. Как будто ошарашенный этим неожиданным уколом. Сделал шаг, покачнулся. Ещё шаг. Ещё один. Тяжёлое чёрное тело обрушивается в песок, на шее и на боку глянцево блестит, отливая багровым, честная бойцовская кровь. Амфитеатр взрывается криками, встаёт и аплодирует герою. Матадор распрямляет плечи, поднимает голову в чёрной разлатой шапочке, обводит взглядом разноцветное, пульсирующее, воющее множество людей. Потом направляет окровавленную шпагу куда-то вверх и вперёд, легко, по-балетному, подходит к ложе, делает поклон. Ему бросают цветы, сигары, украшения. Я чётко вижу сверкающий браслет, который не упал, а тяжело, по-лягушачьи, прыгнул к ногам эспады. Эспада нагнулся за ним, прицепил к концу шпаги, поднял у себя над головой. Рёв возрос до такой степени, что показалось, - арену подбросило к небу. Бык ещё жил. Он завалился на бок, подёргивая задней ногой. Голова его лежала в кровавой луже.»  

 

    28 мая 2005-го года. Ладно, а что вчера-то было?

    Пришёл в школу, сел заполнять журналы. Потом Н.В. (классный руководитель 4-го «А») предложила мне провести последний урок в её классе. Я, правда, сам просил её об этом во вторник. Ребята в последний учебный день никак не были настроены на учёбу. В глазах плескалось у них что-то разухабисто-летнее, радостное и нахальное. Стал рассказывать им о домах будущего, о костюмах, в которых, возможно, станут щеголять полицейские через несколько десятков лет. Врал напропалую, без зазренья.

    - Откуда вы всё это узнали?- поинтересовался кто-то.

    - Есть такие специальные книжки,- несколько надменно ответил я.

    Впрочем, я на самом деле (……..) пользовался научно-познавательными книгами для детей. (…….) Но от себя добавил немало, чего уж там…

    Вообще же на урок я попёрся в надежде на лавры и подношения от малолетних почитателей. Когда рассказал об этом дома, мать заявила:

    - Зачем тебе лавры? Лавры дёшево стоят.

    - А подношения, напротив, - слишком дороги,- добавил Севка. Он больше всех радуется конфетным наборам, которые дарят мне в школе.

    Но конфеты – ерунда, я жаждал увидеть влюблённые глаза, услышать жалобные возгласы по поводу того, что в 5-м классе я уже не буду вести у них рисование. Я бы не возражал, если бы парочка детей всплакнула. Лучше даже не парочка, а половина класса. Весь класс – это, пожалуй, слишком, но половина – в самый раз.

    Само собой, слёз не было. Сетований по поводу расставания – тоже. Одна лишь моя наперсница Варенька И. спросила грустно:

    - Значит вы у нас не будете преподавать в 5-м классе?

    Я притворился, что меня раздражают такие вопросы.

    - Нет, я же говорил… У вас будет другой педагог. Видимо, очень хороший.

    - Ну, вряд ли лучше, чем вы,- с чувством заметил один из ребят.

    Я, наконец, ощутил лёгкое удовлетворение. Затем, видя, как начинают возбуждаться детишки, сказал им:

    - Давайте-ка я нарисую вам что-нибудь на память.

  Мгновенно около моего стола образовалась очередь. В лицо мне стали совать белые листочки. Девочки просили изобразить им принцесс, золушек и русалочек. Мальчишки требовали лимузинов и спецназовцев. Кто-то попросил:

    - А нарисуйте меня, пожалуйста, как я мешал вам уроки вести.

    Да-да, это был Миша С.. Накануне он вручил мне толстый букет тюльпанов и попросил сфотографироваться вместе с ним. Он же, кстати, нарисовал мой портрет.

    Далее посыпались заказы:

    - Ой, а себя, себя нарисуйте мне на память!

    - Михал Михалыч! Нарисуйте, пожалуйста, себя и меня рядом!

    - Мне – меня и себя рядом! И распишитесь ещё!

    - Михал Михалыч, сделайте мой портрет, только не забудьте подписать!

    - А мне нарисуйте Белоснежку с моей головой.

    Последняя фраза, само собой, принадлежала девочке. Вошедшие в раж ученики, оттесняя друг друга, заглядывали мне через плечи, звонко комментируя мои рисунки.

    - А кого это рисуют?

    - Лизу! Не наваливайся на меня!

    - Ой, а почему у Лизы борода?!

    - Это не борода, это тень!

    - Нет, борода! Борода!

    - Кирилл! В очередь становись!

    - Я сейчас, я только погляжу, как Михал Михалыч Лизе бороду рисует!

    - Михал Михалыч, вы что, художественную школу заканчивали?

    - Хи-хи, у Михал Михалыча рука, наверно, уже устала…

    Так закончился последний мой урок в 4-м «А». (……..)

    Сыт детишками по горло! Гм, какая людоедская фраза!

  

 

Передо мной тетрадь 2005-го года. Там я опять пишу о школе…

 

    17 мая.На пятом уроке в 4-й «А» влетела Н.В. (я дал ей прозвище Николай Первый).

    -Михал Михалыч, я извиняюсь, всем нужно срочно покинуть класс. Значит так, ребята, у кого куртки-кофты с собой – надеваете и на улицу. Быстро, быстро, не задерживаемся! Михал Михалыч, вы тоже с нами.

    Я подумал – учебная тревога. Оказалось всё серьёзней: кто-то из старшеклассников выпустил из баллона перцовый газ (или как он там называется?). Ядовитый дым моментально расползся по этажам, и начальные классы пришлось срочно эвакуировать на улицу. В коридоре, само собой, образовался затор. Чернявенькая первоклассница горестно скривила рот, блеснули слёзы. Но подавляющее большинство детей были радостно оживлены. Когда же некоторые из них принялись кашлять и затыкать рты ладонями, я подумал, что они просто паясничают. Однако я ошибся, у нескольких учительниц тоже открылся кашель и тяжело побагровели лица. Все рванулись на улицу.

    На школьном участке быстро оправившиеся детишки моментально затеяли беготню. Кто-то из мальчишек сунул мне букет одуванчиков.

    - Это вам на вечную память!

    - На вечную? Ну спасибо.

    Потом я раздал по цветочку каждой из девочек. Те польщённо улыбались, сверкали глазками. Короче, время мы провели неплохо, несмотря на экстремальную ситуацию.

    По одной из версий, с баллончиком «пошутил» какой-то восьмиклассник: не хотелось писать контрольную работу или сдавать зачёт. Вот он и устроил всю эту музыку.

    Приезжали спасатели, успокоили администрацию, сообщив, что особого вреда от данного газа быть не может. Но малышей всё же они посоветовали не пускать в здание: у астматиков и аллергиков перцовый газ может вызвать острый приступ.

    Если откровенно, я был доволен, поскольку ужасно не хотелось вести кружки.

 

13 слушали 0 копий [+ в свой плеер]

20 слушали 0 копий [+ в свой плеер]

 Это одна из самых известных песен изумительного Брассенса. Скандальная "Горилла"!... Надеюсь, мой перевод хоть в какой-то степени адекватен оригиналу...

 

Горилла

 

Как-то, припав щеками к сетке,

Дюжина очень милых дам

Не отрывала глаз от клетки –

Сидел самец гориллы там.

Срам демонстрировал он дамам

Нету стыда в нём ни на грамм!                                                                                                                                                    Я б уточнил названье срама,

Но охнет мама: «Стыд и срам!»

                                                                        

Бойтесь Гориллы!

 

Сторож не запер клетку толком,

Ну и самец, конечно, - скок!

Смотрит Горилла хищным волком –

Всех сожрать он, кажется, мог!

И с аппетитом ухмыляясь,                                 

Он говорит: «Чего терять?!

Разве что девственность…» Признаюсь,

Фразу не сразу можно понять…

 

Бойтесь Гориллы!

 

Ну а владелец зверя ахнул:

«Слушайте, дамы и господа!

Этот примат ещё не трахнул

Ни одной самки – вот беда!...»

И, услыхавши речь такую,

Дамы всех видов и сортов

Бросились мигом врассыпную,

Ведь не всякий к жертве готов!

 

 Бойтесь Гориллы!

 

Грубых животных любят дамы,

Только надо же меру знать!

Ведь заросшие шерстью хамы

Так сожмут – костей не собрать!...

И, несмотря на рост Гориллы,

На ширину и на размер,

Дамы бегут что было силы,

Вот чистоплюйства вам пример!

 

Бойтесь Гориллы!

 

Платья задрав, бежали дамы –

Следом самец с вихром у лба.

Только двое были упрямы

И стояли, как два столба.

Первая – дряхлая старуха,

Второй – судья, совсем юнец;

И, почесав себе за ухом,

К ним поскакал наш удалец.

 

Бойтесь Гориллы!

 

« Эх,- говорит себе старушка,-

Я и не вспомню, что и как…

Но эта милая зверюшка

В плане секса, вроде, мастак».

А судья, похожий на тётку –

Чёрная мантия, парик -

Думал, горилла видит чётко,

Что он не баба, а мужик…

 

Бойтесь Гориллы!

 

Все если взвесить «за» и «против»,

Если тут есть, конечно, «за»,

С кем вы случаться предпочтёте,

Крепко-крепко закрыв глаза?

На философский вопрос, когда бы

Я отвечал, сказал бы так:

Лучше всё же старая баба,

Чем молодой судья-дурак.

 

Бойтесь Гориллы!

 

Но Горилла – лишь животина,

Нет ни мозгов, ни вкуса в нём!

Ослеплена эта скотина

Только грубой страсти огнём.

Рада иль нет была старуха,

Про то не ведаю, друзья,

Но за кустами (вот непруха!)

Под обезьяной был судья!

 

Бойтесь Гориллы!

 

Что же, подробности опустим,

Мы и так зашли далеко…

Финал смешон и вместе грустен,

Ведь судье пришлось нелегко.

Корчился он в лапах Гориллы,

Плакал и маму вспоминал,

Как парень тот у гильотины,

Кого судья туда послал.                                  

 

Бойтесь Гориллы!

 

 

Ниже - аудиозапись этой волшебной песенки...

 

 

 

 

 

 

 

 

.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

      

 

 

Постскриптум отца Фёдора

 

 

   - Вас, верно, голубчик, удивляет моя реакция на рассказ… А вот вас самого не удивило, что ни малейшей жалости не вызвал у вас этот… Андрейка?... Ну, хорошо, хорошо… Да, что тут скажешь…

   Знаете, ко мне приходят самые разные люди. Вот однажды пришёл один… Поговорили. Не исповедь то была – беседа такая… Слава Богу, что не исповедь, иначе не смог бы я вам ничего рассказать… Человек тот сразу мне больным показался. Хуже даже – при полном его спокойствии и даже своеобразном благодушии, я видел, что он не столько болен психически, сколько… несёт в себе нечто тяжёлое, разрушительное. Сидит он, как вы теперь, напротив меня и чудится – повисла какая-то гиря в комнате. Знаете, такими стены домов разрушают… И качается, и качается… О чём говорили с ним не стану вам пересказывать. В общем, он, этот мой посетитель, хотел поделиться самым сокровенным. Уходя, оставил мне парочку общих тетрадей. В таких гладких чёрно-зелёных обложках. Там он вёл нечто вроде дневника… Описывал день за днём, как он по ночам выходит на улицу и… Казимир Николаевич! Он регулярно совершал убийства! Понимаете?... Нет, уж поверьте мне, не «воображал», а действительно ловил одинокого прохожего… выхватывал бритву или нож… Среди его жертв были и женщины. Даже двое детей…

   Не беспокойтесь, я в порядке. Волнуюсь только… Коротко говоря, это был отчёт маньяка-убийцы в двух томах. Когда он явился за тетрадями, я твёрдо сказал ему: «Сегодня же я позвоню в милицию и донесу на вас». Он блаженнейше мне улыбнулся и сказал в ответ, что поскольку я не знаю его настоящего имени и адреса, шансов у милиции – никаких. Потом взял тетради и хотел было уйти, но я схватил его, хотел повалить на пол… Моя вина! Не продумал заранее, как буду действовать… Ну, очнулся я через некоторое время. Его, конечно, и след простыл… Так и не понял я, зачем этому кровавому безумцу понадобилось приходить ко мне, да ещё с дневниками…

   Постойте, голубчик, да разве вы не поняли?!! Это был ваш Андрейка!... Не смотрите на меня так, я довольно скоро обо всём догадался. Как сказали вы про то, что он страсть имел нюхать цветы, так последние отпали сомнения. Он про эту склонность свою неоднократно в тетрадях пишет… Я потом сообразил, что и о вас там он упомянул… Да, естественно, в тех тетрадках проклятых! «К. пришёл в 20-40.» Что-то такое… Да! «Предлагал с ним пойти на премьеру в Ленком»… Побледнели? А пирожные ему не покупали – эклеры?... Он и это записывал. Пунктуально вёл записи, что значит талантливый математик…

   Вот, значит, какие дневники он сжёг перед самоубийством… Да, тут и вам, и мне есть над чем поразмыслить. Я открою окно – что-то душно… Да-а-а, вот, что значит судьба… Я так долго терзался, что дал ему скрыться. Если бы вы знали, что он делал с несчастными своими жертвами!... Нет, право, нам стоит передохнуть. Я вас оставлю на пару минут, Казимир Николаевич? Хочу пройтись по участку… воздухом подышать…

 

 

 

 

 

                      Андрейка

 

 

   Андрейка его звали… Познакомились мы с ним ещё в перестройку. Вместе учились в полиграфе. Не дружили особенно: он был типичный  маменькин очкарик. Голова таким шаром, с чёрной чёлкой. Он всё покачивал ею… И ходил с развалкой, будто ноги и руки плохо привинчены. Есть такие фигурки, отец Фёдор… Ну, игрушечные человечки, которых водители над рулём вешают, чтобы те всю дорогу качались и дрыгались. Вот он очень напоминал такую игрушку… Учился прилежно. Не пил, не дрался и, кажется, ни разу ни с кем не поцеловался из девушек наших. Видимо, берёг себя для чего-то… Или просто трусил. В общем, для меня тогдашнего он был… как подушка на диване в чужой квартире, - лежит она там? ну и пусть лежит. Мне какое дело? Во-от…

   А потом мы с ним встретились в середине девяностых, когда я вернулся в Москву. Дела, суета – а тут Андрейка вдруг нарисовался. Программистом стал, в какой-то конторе ворожит на компьютере. Платят средне. Жены и детей нет. И внешне он ещё беззащитнее стал: оплыл как-то, морщины на лбу откуда-то проявились. И, знаете, отец Фёдор, изумили меня его глазки. Я их прежде и не замечал толком за очками, а сейчас вижу – есть у него, оказывается, глаза! Я помнил только, что они чёрные, а теперь оказалось: они умные и блестящие… И словно бы глядят и на тебя, и вместе с тем – дальше… глубже… И печальная теплота в них…

   В общем, сразу стало ясно: парень особенный, есть смысл сойтись покороче. Опускаю детали. Главное – он занял одну из верхних строчек в моём списке «интересных персонажей», и я старался время от времени с ним видеться. Выяснил, что он конченый холостяк, от жизни прячется в своей запущенной двушке. Книги, компьютер, какие-то переводы с английского и немецкого… Говорит очень мало, и всё как-то не по теме. Например, спросишь: «Слушай, Дрон, а ты фильмы какие-нибудь смотришь?», а он облизнёт губы и забормочет: «Смотрю иногда фильмы… только они мне думать мешают, да-а… И вранья там чересчур много… Режиссёры соревнуются, кто лучше соврёт.» «Ну тебе-то хоть один фильм какой-нибудь понравился?» А он морщит лоб, отводит глаза. «Не знаю… Ну да, «Сталкера» я смотрел… Погрустил вместе с ними, с теми, кто там по зоне ходит… Ничего…» «Значит,- говорю,- хороший фильм?» Андрейка опять мнётся. «Любопытный, наверное… Я посмотрел, ничего. Кстати, нужно мне это… тоже за город съездить, как этим… из фильма…» Представляете, отец Фёдор? Вот такой тюфячок, набитый загадками!

   И так вот общаемся: звоню, прихожу. Он рад и не рад. Понять невозможно. Ставит чайник. Включает проигрыватель (у него даже магнитофона не имелось!) – Бах, Моцарт… какой-то заунывный фолк… Курит свою «Астру». На предложение сходить куда-нибудь – глядит со слезами. И, поймите, отец Фёдор, не в том плане, что ему до слёз неохота двинуться с места, а потому, что ему меня до слёз жалко! «Зачем тебе это, Казик? Разве можно так?…»  Очень редко ещё мы шахматы вместе двигали…

   Я разок решил расписать по пунктам, что я о нём выяснил, провести черту и глянуть, каков под ней будет итог. Получилось: живёт, как во сне, но сон его с каким-то таинственным смыслом; с реальностью Андрейка соприкасается лишь по необходимости, как плечом с пассажиром в трамвае; увлекается чтением, программированием и т.п., но! увлечения эти – лишь попытки к чему-то приблизиться… Более или менее подходящие средства для достижения цели. С чем бы сравнить?... Да, отец Фёдор, вы правы! Именно с попыткой бежать из тюрьмы, когда под рукой лишь столовая ложка и пара полос простыни… Здорово это вы подметили…

   Да, так вот… Ни друзей, ни подруг у него – лишь я, в довольно расплывчатом образе то ли приятеля, то ли ещё кого-то. И с десяток знакомых мотыльков, залетающих на огонёк. Плюс пара-тройка комаров-кровососов, сосущих его талант программиста. Способности, кстати, у парня были сногсшибательные… Вот и всё! Понимаете? Это всё, что о нём я смог написать в тетрадке! Потом поднапрягся и припомнил ещё, что он, кажется, любит нюхать цветы и всегда носит галстук… Так и осталась под проведённой чертой белая пустота. Не писать же мне: «тихопомешанный программист»! Этак всякий сможет…

   Много раз я пытался хоть как-то его расшевелить, вытянуть хоть ниточку сведений о том, к чему его душенька устремлена. Изощрялся, как резидент на задании… Впустую, отец Фёдор! Ну и решил я тогда временно оставить это дело, подождать. Тем более, у самого началась чехарда: работы нет, а семья – напротив, очень даже имеется. Плюс ещё кое-что… Одним словом, потерял Андрейку из виду.

   Ну и вот, отец Фёдор, прошло года три. Раз звонят мне. Аллё! Это, вообразите, Андрейка. Он практически никогда сам никому не звонит. Ну, только сотку набирает, чтобы узнать точное время… А тут звонит… Предлагает увидеться. И голос такой необычный… Что-то с ним произошло… Я как раз был свободен. «Ну что, через час у тебя?» А он мнётся, посмеивается. Наконец говорит: «Лучше давай в парке прогуляемся.» О как! Не иначе, думаю, кто-то хочет меня пристрелить, вот и взял в заложники Дрончика и под дулом принудил его мне звякнуть, чтобы из дома выманить. Короче, заинтригованный, как телезритель, еду встречаться с ним.

   Изменился опять. Стал старее, оживлённей и… не радостней, а… м-м-м-м… Ну, какое-то облегчение в лице, как у тех, кому, наконец, выдрали зуб. Радоваться настоящих сил нет, но глаза поблёскивают и ленивая мягкость движений. Ладно, дальше. Гуляем. Трепотня ни о чём. Я впрямую тогда: «Что случилось-то, Дрончик?» Он любуется прудом и мягко так говорит, как отец о новорождённом сыне: «Я, видишь, решил с кем-нибудь попрощаться… А смотрю: никого кругом. Странность такая… Вот про тебя, Казик, вспомнил. При желании, можно тебя моим другом назвать… Не в строго-словарном смысле, конечно.» « Мерси,- говорю,- а ты что, решил к буржуинам слинять? Неужели там кто-то пронюхал о твоём гении?» Он рукою так вот махнул. « Никакого там гения! Нет, просто я ухожу… Понимаешь, мой милый?» И вот после «моего милого» я мгновенно, знаете, сообразил, отец Фёдор: он не болен смертельно, не в монахи решил податься… Он решил покончить с собой!!! Это ласковое обращение, с этой особенной интонацией… В общем, понял я…

   Стал я выяснять, что к чему. Оказывается Андрейка чуть не с детства мечтал… нет, просто очень хотел – умереть. Сперва думал, когда был маленьким, что это красиво очень: лежишь в гробу, тебя несут – и оркестр дует в серебряные воронки. А годам к пятнадцати осознал: ему здесь особенно нечего делать, очень скучно и… хочется домой… А «дом» - там, на том свете. И всю жизнь он здесь маялся, существовал через силу – смотрел на всё полуприкрытыми, говорил сквозь полусжатые… А душе так хотелось домой… Он уверял, что точно знает: его место там, а не здесь… А?... Нет, отец Фёдор, уж меньше всего он похож был на душевнобольного. Редко видел я настолько спокойный и ясный взгляд… И говорил он так увлекательно. Помню отдельные фразы: «Жизнь-то прекрасна, да мне дома лучше», «И зачем было столько тянуть? Не боли же я боялся!», «В школе завидовал этому… Ленскому. А Онегин остался жить и мается, как последний дурак», «Я, Казик, только у Баха с Моцартом находил отзвук той, домашней, МОЕЙ музыки», «И когда окончательно решился… так мне жалко вас всех стало – и землю, и птиц, и цветочки… Что пользы вам тут расти, цвести, петь, увядать?» Так незатейливо и душевно он со мною делился… Я отупел даже. Слушаю его, неподвижный, как дерево… Не могу сообразить, как на всё это реагировать…

   Вы слушаете, отец Фёдор?... Во-о-от… Человек я, вы знаете, несентиментальный. Я исследую, наблюдаю, а сочувствовать плохо умею. И участвовать в судьбах предпочитаю в случаях исключительных. Когда в этом есть смысл… И подумал я: «Стоит ли мне Андрейку отговаривать? Зачем ему мешать? Он и вправду всю жизнь плыл, как облако. Пусть и отправляется на небеса, там ему самое место…» Для порядка спросил: «А ты не передумаешь в последний момент?» А он мне: «Да я давно уже там, остались чистые формальности. Вот, к примеру, попрощаться с тобой. Сам не знаю, зачем мне это понадобилось… Но не хочу размышлять – устал. Ты не думай, я не для того, чтобы ты меня останавливал! Прощай.» Я пожал ему руку. И он, значит, удаляется по аллее… идёт вразвалку, голова так поматывается. И ни жалости у меня, ни желанья окликнуть. Даже самому странно…

   Утомил я вас, отец Фёдор… С вашей точки зрения, я, наверно, «повапленный гроб» или что-нибудь в таком духе… Нет, я просто последовательный и очень спокойный созерцатель. А любовь… Слишком горячая любовь к ближним – препятствовала бы изучению жизни.

   Позднее узнал: Андрейка спрыгнул с балкона. Головой вниз с шестнадцатого… Никаких записок не оставил, только выложил аккуратно на стол документы и деньги. Ну и квартиру прибрал напоследок.

   Говорили, не знаю, правда или нет, - он ещё сжёг тетрадь. Вроде бы дневник он вёл много лет… 

 

                     Д и а л о г

 

   Казимир посмотрел в окошко. Ветер качал ветки. Они шелестели. В шелесте чудился ропот возмущения. Так бы, наверно, возмущённо шипели бы на него православные бабки… если б услышали их разговор с отцом Фёдором. Улыбнувшись такой ассоциации, Казимир Птах затянулся сигаретой и продолжил, стряхнув пепел в консервную баночку из-под лосося:

   - По религии, самоубийство есть грех. И притом, самый тяжкий. Почему? Неуважение к Воле Всевышнего, даровавшего мне жизнь? Отказ от выполненья какой-то неведомой миссии? Впрочем, вы, верно, скажете: миссия - в искуплении первородного греха. Поживи, мол, помучайся, заслужи отпущенье грехов. И тогда с чистой совестью – на свободу,  гуляй в райских садах и ешь яблочки уж невозбранно…  Ну а если не заслужил, то не обессудь: адское пламя и сковородка. Я, разумеется, огрубляю, отец Фёдор, но по сути-то так и выходит по религии, нет?

   - Огрубляйте, пожалуйста, так и короче и проще будет.

   Священник глотнул чаю и опять подпёр щёку рукою, внимательно глядя в серебристо-зелёную воду птаховских глаз.

   - Так я задал вопрос, отец Фёдор.

   - Да, вопрос… Не совсем это «вопрос», Казимир Николаевич. Скорее уж – обвинение… Церковь, безусловно, осуждает самоубийство. Самоубийц отпевать запрещается, да-а… Только правила, и церковные правила, - суть способы сохранения порядка в жизни. А иначе всё поглотит хаос, начнётся самоистребление…

   - Извините, что перебиваю, отец Фёдор, но ведь в мире и так властвуют стихия и хаос. И человечество с удивленья достойным упорством себя истребляет. Это общее место, доказательств, надеюсь, не нужно?

   - Не нужно, голубчик, мы же не преступленье расследуем, чтобы искать доказательства. Вы и я стремимся, надеюсь, узнать истину. А знаете, почему Христос не ответил Пилату, в чём истина?

   - Потому, что знал: Пилат Его не поймёт, не услышит.

   - Нет, я думаю, Казимир Николаевич, Христос знал, что Пилат и так понимает (на своём, на пилатовском, уровне), в чём заключается истина. В тот роковой для Понтия Пилата момент истина в том была, что от воли его, от личного мужества, зависела жизнь оклеветанного человека. И к тому же уверен я: интуитивно, важнейшею частью души сознавал прокуратор – не просто пред ним человек, но Богочеловек. И Спаситель молчанием дал ему понять: все ответы в тебе самом, попробуй найти в себе силы увидеть их и принять.

   - Допускаю, но не возьму в толк, отец Фёдор… К чему это вы говорите? Где тут связь с разговором о самоубийстве?

   - Погодите, голубчик… Вы вот тоже стремитесь узнать, в чём же истина. Например, истинно ли то, что самоубийство – тягчайший из грехов. Церковь первоначально создавалась для спасения человеческих душ. Именно через церковь, через богослужение человек может соединиться с Творцом. Через любовь к Господу обрести вновь - утраченную Гармонию. И, скорее, здесь не искупление первородного греха, а… возрождение… преображение человека, добровольно идущего навстречу безгранично любящему его Отцу. Вот в чём истинное предназначение церкви – помогать нам искать путь к Отцу и Вечной Гармонии… Подождите, Казимир Николаевич, я постараюсь короче… Со временем церковь становится (увы!) бюрократическим аппаратом, много позаимствовавшим от светских учреждений. Она теряет вдохновенное начало, превращаясь в практически чиновничье учреждение, где каноны и правила зачастую – выше милосердия, свободы мысли и доброй человеческой воли. Главное – это чтобы не нарушался порядок, иначе (так думают ортодоксы) рухнут основы и т. п.. Одним словом, церковь приспосабливается к политическим и социальным условиям, чтобы выжить, чтобы сохранить своё значение. Вот отсюда-то и такая категоричность в отношении самоубийц. Хотя, с точки зрения чисто человеческой, лишившие себя жизни вызывают особенное сострадание.

   - Проще говоря, отец Фёдор, вы официальную точку зрения церкви не разделяете?

   - Нет. Жаль мне очень лишивших себя жизни. Я бы за души их, если бы позволило время, ежедневно молился… Это ведь до какого отчаяния, до какого безумия должен дойти человек, чтобы вопреки природе своей – не противостоять смерти, а броситься к ней в объятия!!! Убивать себя – страшно, в этом что-то нечеловеческое есть, чудовищное. Но я больше тут вижу помутнения рассудка, нежели злой воли…

   - Значит церковь в данном вопросе ошибается? В силу своей ограниченности, как любая организация?

   - Если хотите… если очень хотите, называйте это ошибкой. Я бы назвал это неизбежным упрощением, ведь церковные формулировки должны быть понятны и доступны каждому. Да, с одной стороны, отказ отпевать суицидника – негуманен. Но с другой, таким способом мы, представители православной конфессии, препятствуем осуществлению безумного желания лишить себя жизни.

   - Непременно «безумного»? Я знал двух-трёх молодцов, которые преспокойно и очень рассудительно объясняли, что в определённой ситуации самоубийство – единственный выход.

   - Ну а кто-нибудь из ваших знакомых… Не кончал жизнь самоубийством?

   - Был один такой… Даже два.

   На лице Казимира застыла кривая странноватая усмешка. Глаза ушли далеко-далеко. Казалось, кто-то нажал на стоп-кадр. Помолчав, отец Фёдор тихо и проникновенно заговорил.

   - Церковь борется со злом, как получается. Не всегда успешно, добросовестно. В церкви – люди, а люди несовершенны. Приплюсуйте к тому и зависимость её от конъюнктуры. Именно в силу несовершенства церковный аппарат так зависит от, скажем, власти светской. Под аппаратом я разумею и начальников и подчинённых. Но всё же при нашем несовершенстве мы, с Божьей помощью, сохраняем Святое Учение… Если бы этого не было, разве надел бы я рясу? И считаю, что долг мой менять то, что по силам мне изменить. Не воевать я хочу с церковью! С тем, что её превращает в казарму я борюсь, понимаете? С мёртвым начётничеством и рабской пассивностью!... Не в том истина, что церковь навязывает прихожанам примитивное понимание религии, а в том, что она, несмотря на многих недостойных священников и иерархов, продолжает нести людям свет, надежду и Чудо Заповедей Христовых. Не возьмусь говорить сейчас, какой грех самый тяжкий – не готов… А самоубийц очень мне жалко!

   Казимир Птах кивнул. Помолчали. Чуть прищурившись, Птах вытащил новую сигарету из пачки. Отец Фёдор смотрел на него, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди.  В чуть наклонённой вперёд голове его и взгляде тоже зелёных, как и у Казимира, глаз – было особенное выжидательное напряжение…

   - А абсолютно рациональных самоубийств вы, видимо, не признаёте?- выпуская дым и махнув спичкой, осведомился Птах.

   - Приведите, голубчик, пример.

   - Пример?... Извольте. Впрочем, это не совсем тот пример…- Птах нахмурился, дёрнул крепким подбородком.- Если позволите, я расскажу об одном своём приятеле…

 

Пара слов для знакомства

 

   Казимир Птах – сорокалетний высокий мужчина. Рост хороший, телосложенье – как у киногероя 50-х: плечи, талия, а мускулов в меру. Потому Казимир элегантен в костюме. Тут, конечно, играет роль ещё экономность движений, умение сесть, чтоб не взгорбились пиджачные отвороты, плавность при поворотах и т. п.. Крупная голова, над ушами лихие  вихры цвета пепла. Лицо аглицкого джентльмена – мощной лепки, с не по-русски торчащим, слишком уверенным носом. Цвет глаз? Превосходный. Серебристо-зелёный, как у ручья.

   Птах фактурен. У Птаха низкий негромкий чуть рокочущий голос. Очень большие кисти рук. Они сильные, как у скульптора. Оплетённые жилами и в выступах крепких костяшек. Таков Казимир Николаевич внешне.

 

   Как-то девушка, много моложе Казимира Птаха, обвивая рукой ему шею, сказала:

   - Мне хотелось бы знать тебя лучше.

   - Мне тоже,- спокойно ответил ей Птах.

 

   Птах родился в семье инженера. А мама была педиатром. Инженер был, что называется, рядовой, только очень красивый и ещё - католик (предки его из без конца разорявшихся шляхтичей). Мама – умная, сдержанная, со светлым и пристальным взглядом. Птах, кстати, - фамилия матери. Родители здраво рассудили, что сыну лучше жить Птахом, нежели Затыркевичем…

   Если коротко, детство Казимира – это книги в шкафах; изумительный дедушка Яцек с усами, переходящими в пышные, как облака, бакены; игра в индейцев на даче; сумасшедший учитель истории в школе, восклицавший во время урока: «Видел бы всё это Ленин!»; увлечение кораблями.

   Юность Птаха – всегда изумлённая черноглазая Маша и другие красотки; серые коридоры Полиграфического института; освоение приёмов самозащиты в подвале, похожем на чрево дракона; чтение Пруста с оплывшей после драки скулой; армия, после которой на плече появилась наколка (оскаленная с шипастой гривой львиная голова) и навеки притупилась какая-то часть души.

   И вот – зрелость. Мотание по стране без особого толку, только чтобы не упрекнули в бездействии. Возвращение в Москву с ясным и твёрдым, как взгляд хирурга, намерением просто жить и работать. Женитьба. Малые предприятия. Рождение сына. Безработица и погружение (очередное!) в книги, в пряный туман философии. Работа редактором в частном издательстве. Публикация нескольких книжек, посвящённых истории книгопечатания и знаменитым библиофилам. Всё возрастающее желание разобраться во всём до конца, просто для самоудовлетворенья. Развод. Однокомнатная на Таганке. Турпоходы с размякшим от лени и пьянства приятелем Михой.

   И вот ему сорок…

 

   Однажды Птах возвращался под вечер домой. На лавочке в сквере наслаждались пивком хулиганы. Один метнул Казимиру под ноги пустую бутылку. Сорокалетний высокий и пепельный Птах в безукоризненной серой паре – ловко подбросил её носком, схватил в воздухе и, развернувшись, швырнул обратно. Хряснув о спинку лавочки, бутылка разбрызгалась сотней осколков. Один из парней взвизгнул ржавой петлёй и согнулся, держась за царапнутое ухо. Остальные было заматерились и стали вставать… но потом опустились с застрявшей под нёбами бранью. А Птах только стоял и глядел на них с вскинутой бровью. Потом произнёс: «Спокойного вечера вам, молодые люди.» И как ни в чём не бывало пошёл дальше…

 

   Ну а как о человеке… Сложновато всегда говорить о ком-то, как о человеке. Если, разумеется, задумываешься всерьёз, а не торопишься отделаться первой подвернувшейся фразой. Есть, скажем, «простейшие» категории: умный – дурак, хороший – плохой, добрый – гнида, талантливый – бездарь… Птах умён, но радости от этого ни ему, ни другим – никакой. Повторимся, он хочет во всём разобраться до конца. Каков смысл в жизни, если он есть? Быт и текущие дела нисколько не мешают Казимиру Николаевичу размышлять и неспешно, кропотливо, как часовщику, трогать меленькие колёсики и пружинки различнейших ситуаций. Иногда он решается на довольно рискованные эксперименты. Провоцирует кого-то на что-то. Не из стремления властвовать над людьми, а из чисто научного интереса.

   Значит, Птах – нехороший и злой человек? Наблюдающий за людьми с ледяным  и безжалостным любопытством? Почему же! Казимир Николаевич многим старался помочь. И часто весьма успешно. Однако, не скажешь, что двигала им любовь к человечеству. Любовь, неважно к кому именно, подчиняет поступки логике сердца. А пульс Птаха учащается, как правило, только после физических упражнений. Так что тут…

   О талантах его можно с уверенностью сказать: они есть, но ни один как следует не реализовался. Он мог бы сниматься в кино, но его не прельщает актёрская слава. Он был бы отличным спортсменом, однако физическая полноценность необходима ему лишь с практической точки зрения: скажем, чтобы дать отпор тому же самому хулиганью. С его знаниями, с изощрённым устройством мозгов, он бы многое дал для науки; но ни одна из наук (кроме науки жизни) никогда не смогла бы увлечь его по-настоящему. Казимир – великолепный психолог. И при том, кажется, никого никогда не пускал он в своё сердце. Какой прок от психолога, не умеющего по-настоящему сострадать? Он владеет слогом, пишет коротко, ясно и при этом умеет в каждом предложении оставить простор для домысливания и размышлений. И не хочется Птаху писать! Для чего сочинять истории и выдумывать персонажей, если в реальности столько нерасшифрованного, дразняще- загадочного…

 

   Раз в редакторский кабинет вплыла мощная авторша, этакая бригантина. Поздоровалась, как Екатерина Вторая, опустилась на кресло, качая причёской и серьгами. Подышав, показала, сверкая перстнями, на телефон:

   - Вы вот всё не звоните и не звоните… А я была сейчас у ваших соседей, в журнале «Учебный год», там просили дать пару статей… о сексуальном образовании в средней школе… И вот решила к вам заглянуть, раз я рядом. Фуф! На улице адово пекло!... Ну? Прочли мою повесть?

   Редактор Птах с живым любопытством смотрел на толстуху.

   - Прочитал.

   - Ну и как… впечатления?...

   - Очень мило,- пожал плечом Птах.- Название только бы я заменил. У вас – «Первый вдох». А я бы предложил: «Последний выдох»…

 

   С отцом Фёдором Казимира Птаха свёл, конечно же, Виктор Хромов.

 

 

   1970-й год.

 

   Двадцать пятое мая. Половина первого. Ничего особенного…

   Ничего особенного. Площадь практически не изменилась. Н-ну, если только присмотреться…

   А присматриваться как-то не тянет. Тот же Ленин здоровается с облаками, тычет им ладонь, годами ожидая небесного рукопожатия. Так же ездит со звоном трамвай. Там, подальше, где плещется флаг над горкомом, выросли кариозными зубами несколько новостроек. А вообще…

   Красит зелёною краской парапет тротуара в меру поддатый рабочий. Окунает в ведёрко лохматую кисть и ведёт ею по перилам. Тащит по ним ядовито воняющую жижу.

   Кстати о новом! На углу появился табачный киоск. Сейчас двое стоят, покупают себе сигареты. Один в джемпере и зауженных брюках. Лет примерно тридцати пяти. Больше, клянусь!, ничего не прибавишь… Другой - чуть помоложе; короткий плащ, светлые волосы вздыбились надо лбом. Если кому интересно – обувь коричневая…

   Изредка проезжают машины. На одном из фасадов - щит приличных размеров с портретом генсека. Лицо добродушное и моложавое. Богатырские брови и ямочки на щеках. Портят вид только чёрный нескладный пиджак и жёлтые звёзды наград. Ему бы, скорее, подошли ковбойская шляпа и кожаный жилет. А что? Типичный штатовский фермер в возрасте…

   И, понятно, красные лозунги и снова Ильич – в смысле, Ленин. Генсек-то тоже Ильич. А то -  Ленин. И снова куда-то шагает на плакате, прижав кепку зачем-то к груди…

   В застеклённой витрине стоят манекены: мужчина в костюме, женщина в костюме и мальчик (видимо, их сын) – тоже в костюме. На них никто не смотрит. Равнодушно проходит мимо женщина в светлом плаще и косынке, катя перед собой беззастенчиво-голубую коляску. Не заинтересовалась застывшей семьёй на витрине и влюблённая пара. Мимо! Мимо прошёл работяга с авоськой и в шершавой до острых мурашек кепке. Ну хоть ты посмотри на них, мальчик в будёновке! Не спеши, Кибальчиш, брось хоть взгляд на семью в образцовых костюмах!... Пробежал Кибальчиш, сопя поцарапанным носом. Тоже не обратил… Идёт женщина. Волосы стянуты в некое подобие репы на макушке. Трикотажный, зелёный до жути костюм обтянул её тело, как обшивка диван. Задержалась на миг у витрины… Неужели?!... Нет. Растопырив руки с сумками, вынула ногу из туфли. Потрясла для чего-то тяжёлой ступнёй. Снова вставила и закачалась по улице дальше…

   Никому не нужна ты, семья на витрине!... Разговоров не слышно. Никто, как назло, не встречает на улице старых знакомых. Просто не о чем, не о чем вам рассказать!...

   Что такое?... А-а-а, это поддатый рабочий опрокинул-таки ведро с краской на асфальт…

 

   1980-й год.

 

   Двадцать пятое мая. Половина первого. Недавно прошёл дождь…

   Это видно по матовому блеску потемневшего асфальта и по освежившейся мокрой листве. Облака отползают налево, вытесняемые пронзительно-голубым.

   Закрываются зонтики. Люди на площади стряхивают с них алмазные капли.

   Итак… К фонарям прикрепили вертикальные полосы ткани. Разноцветные полосы бьются, трещат на ветру. Перестроен ещё один дом, превратился он в куб неживого, вроде как бежевого, цвета. Кинотеатр «Ракета». На стене его – щит неохватный, с олимпийским медведем. Символ московской олимпиады – медведь. Он похож на большую котлету с бусинами белых глаз. Ниже, под ногами медведя, нарисованы факел и бегуны. Надпись: «Олимпиада будет что надо!»

   Ну а так всё по-старому. Тот же апоплексически-красный магазин одежды (только прибавилась вывеска «Стирка. Химчистка»). То же белое здание горсовета. Тот же Ленин здоровается с небесами. И по-прежнему оползает его красно-жёлтая гусеница трамвая. И краснеют, как прежде, лозунги – поперечными рубцами на стенах.

   Заменён портрет Брежнева. На фасаде теперь не стареющий доброжелательный фермер, а заледеневший старик, с лицом вытянутым, как африканская маска. Постарел наш генсек, постарел…

   Едут автомобили. Силуэты их жёстче, чем прежде – ушла сытая закруглённость. И цвета их стали разнообразней и гаже.

   Кажется, народу прибавилось… Впрочем, может быть так совпало… У табачного киоска вырос белый грибочек пивного ларька. Там томится очередь…

 

 - Когда она обещала, это самое…?

   - Говорила, через пятнадцать минут откроет…

   - Зараза… Не знаете, пиво сегодня какое?

   - «Голубое», блин! Такое же, как всегда, нах…

 

 - Митрич!

   - Чего?

   - А ты чешское когда-нибудь пил?

   - Я такое пил… Ты, блин, с ног бы свалился от одного только вида…

   - Чё, такое красивое?

   - Красивое… Золотое, слышь! Я в Чехословакию, когда ездил, нас в ресторан один водили. Так там – так твою вся-а-а-ак! Бутылки нарядные, как невесты…

 

   - Пятнадцать минут… падла… Молодой, сколько время?

   - Тридцать пять первого.

   - Да она так до перерыва дотянет! Ну пусть только появится… Возьму пару кружек и в ресницы её крашеные плюну!

   - За каким?

   - За таким! Чтоб народ уважала, поганка…

 

   Нервничают мужики Большинство из них в пиджаках всех оттенков могильной тоски. Есть и парни в джинсовых куртках с волосами, свалявшимися, как у потерявших хозяев кокер-спаниелей. Стоит гордый и злой ветеран с разноцветными планками на груди.

   Изменились чуть к лучшему женщины. У многих появились даже подобия фигур. И одежда стала поярче, поразнообразней… Но цвета… И откуда такие берутся цвета?!

   Пробегающие пацаны чуть не сбили интеллигентного старца. Повернув им вдогонку седую бородку, он безмолвно глядит, опираясь на трость.

   Кто-то крикнул насмешливо:

   - Не зевай, Айболит, - зашибут!...

 

   1990-й год.

 

   Двадцать пятое мая. Половина первого. Ветер…

   Не сильный ветер, умеренный… Слегка беспокоится листва, и катится с прозрачною пылью невесомый сор по земле. Площадь кажется всё такою же, но…

   Больше нету плакатов. Тех, агитационных. Нету их! Лишь одной красной лентой на голой стене кинотеатра «Ракета» - узкий лозунг: «Решения партии – в жизнь!». Не снимают пока. Партия, вроде, есть… Решения, вроде бы, принимает… А жизнь… Никогда её, в сущности не было – жизни!...

   Но зато кое-где, как заплаты на рубище, ярким глянцем – рекламы не стенках домов. Давно сняли портрет Брежнева, и на месте его улыбнулся морщинисто из-под белых полей изумительной шляпы – ковбой. Разумеется «Мальборо», что же ещё?!

   Неизменный Владимир Ильич на постаменте. Только несколько поблёк и в кривоватой позе его что-то болезненное. Рука под мышкой как бы прихватила кольнувшее сердце.

   Проезжает парочка иномарок. Одна серебристая, другая – синяя, очень надменного вида.

   В табачке гордо пестреют американские сигареты. К белой стенке киоска парень в чёрной куртке с белым полупрофилем Цоя на спине прижал девушку – тоже в чёрной куртке, с причёской, взлохмаченной, как пальма; с кольцами в ушах и с глазами, обведёнными краской, словно у Клеопатры.

 

   - Ирка, сучка, кому вчера звонила?

   - Иди в жопу…

   - Сама иди. Кому, слышь, звонила-то? А-а-а?

   - Отпусти! Чё, самый крутой, что ли?

   - Говори… Кому звонила?...

   - Руку убрал!... Уя-а-а-а, дуррра-а-а-ак!...

 

   Влюблённый полушутя-полусерьёзно выкручивает руку своей ненаглядной…

 

   Витрина магазина одежды совершенно пуста. Возле красной стены торопливо общаются трое: низкий в джинсах-варёнках; высокий в очках, тренировочных брюках и с дипломатом в руке; женщина лет тридцати, одетая в короткую куртку с поднятым воротником. Самые выступающие части её лица – толстые скулы и четыре передних зуба.

 

   - Классная вещь!- говорит, оглянувшись, низенький, показывая что-то в полиэтиленовом пакете.- Отдаю недорого. Себе в убыток, как говорится…

   Высокий просовывает руку в пакет, ухмыляясь, ощупывает что-то внутри.

   - Нормальные, вроде. А лэйба есть?

   - Смотрите сами,- низенький раскрывает сумку пошире, опять оглядывается.

   Теперь в пакете шарят две руки – высокого и скуластой. Последняя вытягивает край чего-то, нагибается посмотреть.

   - Какие-то они, это… маленькие…- розовея от желания купить, произносит женщина.

   - Да это так надо!- досадливо морщится низенький.- Они же сами растягиваются, если надо!

   - Типа, «безразмерные»?- с тупой доверчивостью спрашивает высокий.

   - Само собой. Ну что? Берём?...

 

   Из трамвая выходят две женщины очень приличного вида. У одной даже замшевый интеллигентный пиджак. Говорят на ходу:

 

   - А Бориса Николаевича мой муж знает ещё по Свердловску. Они вместе работали там…

   - Неужели?! Как интересно! И что он о нём говорит?

   - Очень дельный, говорит, и умный мужик. Он там так всё наладил, такую развёл деятельность!...

   - Да что вы!

   - Да-а-а. Если, говорит, он придёт к власти, - тогда вся страна заживёт по-другому! Да я и сама вижу: такая внешность… внушительная…

   - А мне, знаете, что понравилось? Как он сказал тогда на партконференции: «Сами ешьте свои цековские пайки!»

 

   Новый порыв ветра. Разноцветным клубочком катится скомканная шоколадная обёртка. А за нею – прозрачная плёночка, сорванная с сигарет. Качаются ветви. Вьётся знамя на куполе горсовета…

 

   2000-й год.

   Двадцать пятое мая. Половина первого. Погода, вроде бы, ничего…

   Скрежеща и звеня, проезжает трамвай. Глухо взрыкивают автомобили.

   Пенистая зелень деревьев.

   На бордовой стене магазина одежды появилась бело-голубая вывеска: «Турагенство «Пилот»». Стало быть всё… Кирдык магазину одежды…

   Под вывеской – полукруглый козырёк. Выскочил из стены будто вставная челюсть. Ниже – новая дверь в резко-белом обрамлении. Сама дверь коричневая – вылитая шоколадка!

   Возле двери тусуется радостная группка выпускников. Праздник сегодня – «Последний звонок»! Они пьют пиво из банок, хохочут и звенят колокольчиками, как барашки. Колокольчиками, да… Символические колокольцы приколоты у них на груди. Приплясывают выпускники, веселятся…

 

   Где же памятник Ленину? Снят, наконец! На его постаменте – небольшой бюст купца, торговавшего в городе некогда мануфактурой. Баснословно богат был купец. За это, по-видимому, стал почётным гражданином. Впрочем, на его именно деньги построили церковь, снесённую в конце пятидесятых…

   Кстати, церковь возводят опять – вдалеке виден тоненький силуэт её, в строительных лесах. Будет ли она похожа на прежнюю?... Увидим…

   Да, а в центре площади – бюст купца. Никого более подходящего, видать, не дал миру сей маленький город. Бронзовые волосы на прямой пробор – две мощнейшие загогулины над висками. Борода, как положено, толстой лопатой. Плюс могучие плечи под купецкой поддёвкой. Убедительный получился мануфактурщик. Но для площади и для постамента маловат всё же бюст. Выглядит бюст чернильницей, вознесённой на пьедестал.

 

   На стенах серо-бурых домов – реклама. И над площадью реклама – красно-синие буквы на растяжке: «Измени свою жизнь! Покупай витражи!» Ну при чём тут, скажите на милость, витражи?! Кому они нужны? Для чего?? В форточку на кухне вставить? Эх-х-х-х-х…

   Очень много киосков теперь окружают площадь. Где пирожками торгуют, где порнографией. Вдоль киосков – узенький тротуар. Там выгуливают собак. Рядом с толстыми тётками трусят приземистые балованные шавки. Крепкие парни предпочитают мускулистых боксёров с задранными задами.

   У кинотеатра «Ракета» развернули плакат три ветерана в пиджаках с медалями и одинаковых кепках. На плакате написано «Наш мэр – убийца!».

 

   Из джипа выскакивают двое в чёрных квадратных пиджаках. Неторопливо идут к табачному киоску. Один, двигаясь, помахивает гирею кулака. Горячо вспыхивает золотой перстень. Утончённая девушка мягко скользит через площадь. Юбка струится, обрисовывая её ноги. Идут мама с ребёнком…

  

   Короче, всё ясно. Дико лязгает музыка из джипа. Заглушает она надсадный смех выпускников. Села чёрная птица на бронзовый пробор выдающегося купца.

  

   А вдали бодро реет над куполом белой мэрии трёхцветное знамя…

 

 

   1940-й год.

 

   Двадцать пятое мая. Половина первого. День обычный и ясный…

   В центре площади выросла белая статуя Сталина. Она в длинной шинели, голова чуть развёрнута влево. Правая рука спрятана за пазухой, словно вождь собирается вытащить пистолет. Несмотря на белизну, памятник кажется очень тяжёлым, - он слишком огромен для, в сущности, совсем небольшого пространства площади.

   Огибая белого исполина, теперь катит, звеня, через площадь высокий трамвай с деревянным каркасом. Он звенит и пугает бесцветные воробьиные стаи.

   В отдалении видно построенное здание горкома – белое, как и памятник, с колоннами и красным флагом, колеблющимся на ветру. Церковь же и колокольня заметно уже обветшали, потемнели и стали похожи на странников в серых лохмотьях… И окна их кажутся впадинами измученных голодом глаз…

   Ну а так площадь сохранила былые черты. Хоть спилили несколько деревьев и снесли пару домиков, видимо, для расширенья проезжей части.

   Сегодня народу немного. Опираясь на палку, хромает, как покалеченный жук, коренастый забулдыга. Он не стар, и глаза его живо посверкивают на распухшем от водки лице. Задержавшись рядом с двумя гражданками в ситцевых платьях, он вдруг скомкал в ухмылке правую половину лица и громко спросил:

   - Чё, голубки, – будем с Гитлером воевать?

   Обе переменились в лице и разом ушли, прижимаясь друг к другу, как сиамские близнецы. А один в круглых очках (инженер по виду) шёл, читая на ходу газету, и остановился… Голова его погрузилась в пиджачные плечи, он по-черепашьи вывернул её на опасного болтуна.

   А забулдыга засмеялся и, подумав, прибавил:

   - Ну а чё? Если первый  полезет, так мы ему… мощный отпор! Всею силою нашей ответим германцу!... или нет…- он опять замолчал, изумляясь своим размышленьям.- Чё, культурный?- вдруг спросил он у «инженера».- Кто, к примеру, сильнее – фашист или наш? Ну чего побежал-то, культу-у-у-урны-ы-ы-ый?!!!

   Инженер засеменил прочь, держа на отлёте газету. К забулдыге приблизился милиционер, дёрнул крепкой ладонью к белой фуражке.

   - Гражданин, почему нарушаем? Документики есть?

   - А ты сможешь прочесть?- захохотал забулдыга.

   Милиционер нахмурился.

   - Пройдёмте-ка, гражданин.

   - Чё пройдёмте-то сразу? Куда, слышь, пройдёмте?

   Осмотревшись, милиционер вплотную подступил к дебоширу и выдохнул в самое ухо:

   - Уматывай, дурень! Захлопни хлебало и дуй до дому!... Ведь вляпаешься по пьяни и загремишь по статье…

 

   1950-й год.

 

   Двадцать пятое мая. Половина первого. Холодно…

   Невероятно холодная для мая погода! По серому небу с пугающей быстротой летят, наползая друг на друга, косматые тучи. Ветер гонит уличный сор. Сор бежит по земле перепуганной стаей крыс…

   Город явно бомбили во время Великой войны. От одного из домов, того, где когда-то размещалась «Контрольная палата», остался обломок стены. Он похож на доисторическое чудище, - верхний край его чернеет гребенчатым жутким хребтом. А у бывшей цирульни обуглен, разбит один бок. Где отколота штукатурка – выдавились рябые коричневые кирпичи.

   Ну а магазин одежды, как видно, недавно отстроили: он совсем другой, не такой, как был прежде. Прибавился этаж, стены густо-красны, - и намёка нет на ту, старую, уютную элегантность.

   Прохожие невольно ускоряют шаг. Ветер толкает в спину. Да ещё громыхнуло два раза – там, у свинцового горизонта. Ёлки-палки! Гроза?!...

   Да! В новой витрине магазина одежды стоят на высоких штырях три раздетых и белых женских туловища (манекены). Рядом с ними – одетый муляж пионера.

   Обезглавленные храм и часовня до сих пор стоят. И теперь они, серые, грустные, с пустыми глазницами окон, органичны в запущенном и помрачневшем ландшафте.

   Горсовет от бомбёжек не пострадал. Всё так же полощется, дразнит розовым языком, его знамя над сплющенным куполом.

   Цел и памятник Сталину, только башка его выглядит подозрительно белой… Видно, осколком бомбы когда-то снесло и поспешно приделали новую. Странно… Смотришь и кажется, что нависший над площадью белый гигант гонит по небу неуклюжие полчища туч… Каким образом? Может, усилием мысли?...

   Постанывая, с хриплыми звоночками, выплыл, вздрагивая, красно-жёлтый трамвай. На ходу с подножки соскакивает «приблатнённый» парняга – брюки с напуском, поверх майки – приличный английский пиджак, кепка сдвинута на нос, едва не касается папироски в зубах. Пробежав по инерции пять-семь шагов, приблатнённый входит в привычную свою походочку: руки в брюках, ногами перебирает мягко, развалисто.   

   Кто-то свистнул и крикнул:

   - Эй! Рожа уголовная!

   Парень резко и сразу развернулся, воткнул глаза в сторону крика, как финку. Никого не увидев, выждал пару секунд, вынул папиросу и сплюнул, - плевок закрутило ветром  за левый каблук. А потом приблатнённый снова трусит, словно видавшая виды дворняга. Ещё разок свистнули, вроде послышался смех… Перед тем как пропасть за углом парень вдруг повернулся винтом и показал неизвестно кому неприличность – жест  с  натянутым жилами, грозным, как палица, кулаком…

   Гром гремит уже ближе. Ветер свивает в мутноватые штопоры пыль. Гражданин догоняет сметённую с лысины шляпу. Мама с девочкой в белой беретке бежит, дёргает за руку.

   - Нелька, скорей – будет дождь!

   Неожиданно, в напрягающейся атмосфере захлебнулся, потрясающе загудел репродуктор, и шарахнул по площади визгливым бельканто:

  

Нас у-утро встреча-ает прохла-а-адой…

 

   196о-й год.

 

   Двадцать пятое мая. Половина первого. Что случилось?!...

   Движение остановилось. Толпа. Не разглядишь толком… Кажется, сбили кого-то. Да, точно – вон и «скорая помощь» белеется с красным крестом «на лбу»…

   - Кого сбили-то, а?

   Разглядишь разве что за широкими бабьими задницами в одноцветных и пёстрых юбках, за мужскими плащами, за шляпами и за платками?!...

   - Кого сбили, товарищи?

   Военный один обернулся, бросил из-под фуражки:

   - Женщину сбили… молодую…

   - Ё-о-о-о-опть!

   И в три раза усилил любопытный товарищ работу локтями. Прямо носом с очками полез, разглядеть, что за женщина, много ли крови…

   - Ты смотри, в очках, в шляпе, а выражается,- иронически замечает кто-то.

   - Интеллигент, так твою!- поддержал другой голос.

   - Да не пихайтесь вы! Тут рядом люди!

   - Уберите ребёнка хоть! Граждане, чей ребёнок?

   Долго и терпеливо стоит толпа. Подходят другие, на цыпочки встают, забегают то слева, то справа… Слышен милиционерский голос:

   - Так, прошу всех податься назад! Расступитесь маленько, ей дышать нечем!... Мальчик, зачем ты? Чей мальчик? Уберите ребёнка!

  

В проводах кувыркаются птицы. Солнце множится в стеклах автомобилей, жирным блеском горит на металле карнизов и крыш.

   Площадь сильно расширилась – срезали, как серпом, чуть не все старые здания. Но зато возвели несколько новых, - там,поглубже – вместо рухнувших под бомбёжками. Они серые и квадратные, вроде сумрачных могильных плит. Правда, общий вид пробуют скрасить полотнищами, где шагает из красного фона задиристый Ленин; где лошадиною тройкой закинули головы Ленин, Энгельс и Маркс. «Вперёд, к победе коммунизма!» Складки расходятся по полотнищам, как круги по воде.

 

   - Понесли! Понесли!

   Белый блин фуражки, голубая рубаха. Регулировщик с официальной неподвижностью лица оттесняет зевак. Видно, как два санитара поднимают носилки, на них – женское тело в нарядном бежевом платье с поясом и с розочками, пришитыми к воротнику. Лицо отвёрнуто. По локонам, по нежной выпуклости щеки, по свесившейся бледной руке с колечком, сразу видно: она молода; она торопилась на радостную встречу… Нарядилась вот…

   - Туфель забыли!- крикнул кто-то.

   Милиционер обернулся. Подобрал чёрную туфлю, ещё раз сказал:

   - Расступитесь, товарищи. Дайте спокойно работать…

   Пятна лиц – помертвевших, с остекленевшими глазами, сияющих любопытством, мрачно-сочувствующих, жадно-внимательных, задумчиво побледневших…

   - Неужели помрёт? Молодая такая…

   - Не давите на локоть! Хам!

   - Чего-о-о-о?... Щас по шляпке получишь!

   - Товарищ милиционер! Вы слышали?

   - Мальчик! Что ты тут вертишься-то постоянно?!

   - Шофёр виноват. Похмелился, наверно…

   - Ой, а крови-то, крови!!

   - Эт разве кровь! Я вот помню дезертира одного в сорок третьем в расход пускал…

   - Жаль тебя в расход не пустили…

   - На кого баллоны катишь, стиляга?!... Я б тебя…

 

   Густо краснеет магазин одежды. А Сталина нет. Не нависает над площадью вождь в длинной шинели, не кривит шеи, высматривая что-то в толпе. Заменили вождя бронзовым Лениным. Изогнулся он вроде того франта с вывески на цирульне (помните?); тычет правой рукой, точно с кем-то, кривляясь, здоровается, а левая как бы чешет под мышкой.

   Церкви нет. Вдалеке, где когда-то печалились колокольня и храм – незаполненная пустота. Небо, влипшее в блёклые зубчики лесной полосы… Горсовет продолжает дразнить красным флагом…

   Терпеливо стоит красно-жёлтый трамвай. Ожидают, когда можно будет поехать и автомобили. Ну чего? Всё, что ли?

 

   Уехала скорая. Толпа начала редеть, расползаться в разные стороны. На асфальте темнеет пятно – длинное, страшное… Шофёр в кепке бессильно упал на капот, головой ткнулся в скрещенные руки. Два милиционера встают слева и справа от него. Один трогает за плечо.

   - Ладно, хватит… Поехали в отделение…

 

 

                                           (Продолжение следует)

 

                         Двадцатый век

 

   Любопытно было бы описать одно и то же место и происходящие там события – в разные годы, переносясь из десятилетия в десятилетие, и так на протяжении целого века…

 

   1910-й год.

 

   Двадцать пятое мая. Половина первого. Солнце…

   Площадь маленького городка. Площадь обрамлена белыми и розовыми домами в 2-3 этажа. Подслащённые солнцем они выглядят как пирожные. На одной стене вывеска шоколадного цвета дугой: «Контрольная палата». Какое-то казённое учреждение…

   Золочёные буквы вывесок: «Чай т-о «Цветочный аромат»», «Кофе», «Цирульня». Где цирульня – торцом у стеклянной двери подобие деревянного ставня с нарисованным франтом, изогнувшимя и стригущим весело воздух. Издали его чёрные ножницы похожи на вороний клюв. Вблизи – ещё больше.

   Небо сегодня противоестественной голубизны. В нём висят неподвижно седые прозрачные клочья. Щедрый луч одарил белизной полотняные маркизы на окнах первых этажей. Харррррошшшшая погодка нынче, милостивые государи мои!

   Заложив руки за спину, прохаживается по пустынной площади городовой в белом кителе и фуражке. Мальчишка-разносчик сидит прямо на мостовой, привалившись спиной к деревянной тумбе. Он устал, ему жарко. Он похож на мокрую чёрную тряпку.

   Воздух пахнет свежей листвой и лёгкой провинциальной пылью…

 

   Из переулка выкатывает экипаж. Кучер в шляпе трубой. Борода и синяя поддёвка. Экипаж останавливается у магазина «Платья. Моды.». Лошадь смирно стоит, по веку её ползёт муха. Из экипажа выходит дама, её полное плотное тело обтянуто серым платьем. Сверху пышные плечи, внизу – узкий колокол юбки.

   - Обождите, любезный, я скоро,- говорит она кучеру. Тот покорно моргает, как его утомлённая лошадь. Дама смотрит пару мгновений в стекло витрины. Поправляет небольшое колесо шляпки с парой пёрышек. Мальчишка-разносчик звонко выкрикивает:

   - Эй, красава, купи пирожок!

   Дама возмущена. Медленно поднимает указательный палец. Размышляет, как лучше одёрнуть маленького наглеца.

   - А ну-ить,- сорванным голосом пролаял городовой,- того-ить… Не сметь разговаривать с дамами!... Щас вот как-ить…того… Ну-ка нечего тут говорить!...

   Дама молча, одними глазами, присовокупляет что-то к словам городового и с достоинством входит в магазин. Дребезжит дверной колокольчик.

   - Динь-дилинь-дилинь-дилинннь!- передразнивает этот звук мальчишка и презрительно отворачивается.

 

   Солнце светит нещадно. Изумительно белыми кажутся церковь и колокольня вдали. Ожила, стала новой зелень крашеных куполов…

 

   1920-й год.

 

   Двадцать пятое мая. Половина первого. Выстрел…

   Та же площадь. Ветрено. Треплются уголки листовок на стенах. Наискось через площадь бежит человек во френче, в руке его револьвер. Затравленно озираясь, он бросается к двери цирюльни, дёргает дверь. Вывеска вся в дырках от пуль, точно ополоумевший гимназист насажал на ней точки и запятые. Щит с изогнувшимся франтом был снят, очевидно, давно.

   - Откройте!... А-а-а-аткр-р-р-ройте!!- по-звериному ревёт этот, во френче, и колотит револьверной рукояткой по двери. Из-за стенки, что по диагонали от цирюльни выглядывает голова в бескозырке. Исчезает. Через мгновение вместо головы появляется дуло винтовки.

   В отчаянии тот, во френче, ударяет согнутым локтем в стекло. Со второго удара сыпятся стёкла; раздирая рукав, человек лезет рукой в опустевший прямоугольник, ищет пальцами засов…

   Где маркизы? Маркизы где, милостивые государи?! Оголилась и мёртвою стала площадь. Вон и тумба одна покосилась - и как её только свернули?! Ветер носит какую-то дрянь, волочит её по мостовой. Появилась откуда-то мусорная груда рядом с ма…

   Тррах!!

   Не сразу, а точно сперва подумав, оседает на землю человек во френче. Он сидит, привалившись к двери, руку отбросил. Странно выглядит он, как будто позою хочет сказать: «Ну вот, теперь уже ничего не изменишь…»

   - Попал?

   - А то нет! В самую, на хер, макушку!

   - Ну ты мастер, Андрюха! Айда, робя!

   Из-за угла выбегают: один в бескозырке, опоясанный жёлтыми зубцами патронов; второй – щупловатый, гимнастёрка, фуражка, обмотки; третий чуть поотстал, он в кожанке, он потный, в мелких каплях лицо и усы. Подбежали, склонились, тряхнули обмякшее тело.

   - Кончили контру!- подытожил, который в кожанке и махнул здоровеннейшим маузером.- Стёпка, хряй до машины, скажи: пусть подъедут… Давай, шибче, холера пучеглазая!

   Щупловатый «агакнул» и кинулся в подворотню. Дома были слепы. Дома притворялись спящими. Правда, в одном окошке, как веко, приподнялась занавеска… быстро закрылась. И ещё шевельнулся кто-то в цирюльне. Неуверенно кашлянул.

   - А ну тихо там!- рявкнул воодушевлённый своей меткостью матрос и радостно вытер нос  о винтовочный ствол.- Мы вам всем ещё бошки поотрываем…

 

   1930-й год.

 

   Двадцать пятое мая. Половина первого. Дождик…

   Именно дождик – не дождь: мелкий крап на камнях мостовой, светит солнце и пахнет выстиранным полотенцем. Площадь пересекают в разных направлениях люди в светлых толстовках, кургузеньких пиджаках и полосатых футболках. Многое ли изменилось? О, да-а…

   Буквы с вывесок сбиты, теперь там белеют слова: «Продмаг», «Калсерзав» (Господи, что это?!), «Горсовдеп»… Появились щиты с Карлом Марксом и кряжистым Лениным. Ленин – во весь рост, руки в карманах, а кепка простецки заломлена. Весь простой, как свежий огурчик. А Карл Маркс ограничен квадратом портрета: видны пышная грива, борода и чёрные плечи; лицо – пятнышком в волосах, как серёдочка георгина. Пара лозунгов, красных, как мясо. «Будет город примером по благоустройству!» «Как ударим трудом, так и вырастет дом!» И действительно, где-то за площадью что-то строят – можно различить леса, напоминающее не то нечто готическое, не то пчелиные соты…

   Ну а церковь, конечно же, обезглавили. Срезан купол, как ножиком. Колокольня белеет потухшей свечой…

   А на площади оживление. Ничего, собственно, не происходит. Ну, снуют. Ну, стоят. Вон гражданин в белой распяленной кепке покупает у мальчика с лотком папиросы. А тут барышня остановилась перед витриной того самого… бывшего «Платья. Моды.» Ныне – «Горшвейтрест». Жаль не прочёл тогда, как называлась улица… Теперь на табличке ровными буквами – «Краснознамённая». Это уж как водится, м-да-а…

   Что ещё? Под раскидистым деревом серый милиционер в шлеме с синей звездой ест мороженое. Умудряется делать сразу четыре дела:

   1-е – брать губами  холодную белую сладость;

   2-е – посматривать по сторонам;

   3-е – крутить левой рукой шнурок со свистком;

   4-е – покачиваться, как на ветру.

   Грохоча и подкидывая толстым задом, прокатил тёмно-бордовый автомобиль…

   Ничего интересного – площадь живёт…

 

                                           

                                                                      (Продолжение следует)

 

               Писатель

 

   Прослышали. Позвонили. Осведомились. Отец Фёдор не возражал. Известный писатель хотел бы увидеться… поговорить… Покоробило несколько, что не сам он звонил, а его секретарша (голос сладковатый и вязкий, как начинка пирожка с повидлом). Но, во-первых, прославленные, может быть, так уж привыкли. Во-вторых, по-человечески любопытно пообщаться со «светочем русской словесности». В-третьих, как отказать страждущему?... если, конечно, он действительно страждет… Ну и, в-четвёртых, лестно же, что известный, прославленный да ещё и светоч обратился именно к нему, отцу Фёдору!

   О Сергее Владимировиче Безназванове, священник, безусловно, был наслышан. Шестьдесят пять лет. Родился в 1945-м, 9-го мая – то есть буквально под грохот и огненные брызги салюта. В институте когда учился – умеренно диссиденствовал, бывал в соответствующих компаниях, где, по его словам, вёл долгие проникновенные беседы с Володей (Высоцким, соответственно), Венечкой (понятно, каким), Беллой… Помнится, один из прихожан отца Фёдора, из тех, кто пообразованней, рассказал ему, что Венечка Ерофеев так отозвался о ранних стихах Безназванова : «Четырёхстопочный ямб – пока прочтёшь строчку, четырежды захочется выпить…»

  Слава пришла к Безназванову в 70-х.  Он умудрился опубликовать довольно смелый по тем временам роман о нехорошем коммунисте. Нехорошим он был, правда, на фоне других – хороших, или вполне приличных коммунистов и беспартийных. Но там хоть и бледно, полунамёками, изображалась сталинская эпоха. Кого-то из героев даже расстреляли. А в финале плохой коммунист застрелился сам в своём номенклатурном кабинете. Язык романа был жёстким, давящим. Ничего особенного, но в мрачную атмосферу он погружал. А тут ещё такой нонконформистский сюжет…

   Короче, заметили, заговорили. Торопливо отметили вражеские голоса. Очень кстати Сергей Безназванов успел сняться у друга-режиссёра в фильме «17-й. Заметки на полях.» Там он сыграл ехидного меньшевика, осмелившегося спорить с самим Ильичём. На счастье Сергея Владимировича, фильм вышел на экраны раньше, чем напечатали книгу. В противном случае все эпизоды с его участием вырезала бы цензура. К чему лишняя реклама для неблагонадёжного молодого писателя?

   Ну а потом… дух захватывающее балансирование между нонконформизмом и приспособленчеством… убийственно неторопливый майор, допрашивавший на Лубянке… крепкое рукопожатие режиссёра Любимова… пощёчина в тесном и пьяном кругу, полученная от Высоцкого… две с неимоверным трудом напечатанные повести о любви… два развода… ещё одна роль – несгибаемого комиссара, врывающегося к белякам с наганом в каждой руке… иностранные журналисты… статьи в «комсомолке»: «Предел мечтаний только джинсы?», «Именная дедушкина сабля», «Дерзайте, мальчики! Стремитесь, девочки!», «Война окликнула меня по имени» и т.п…. приглашения поучаствовать в молодёжных программах на ТВ…

   В общем, жизнь складывалась удачно. Незадолго до перестройки прогремел его новый роман «Жжёный сахар» - о судьбе комсомольца, задумавшего застрелить подлого и беспринципного директора кондитерской фабрики. Довольно скоро появилась такая эпиграмма:

 

                     Сначала у него стрелялся коммунист.

                     Потом он сам в кино стрелял по белым.

                     Теперь наган мальчишке отдал смело:

                     «Дерзайте, мальчики!... А я пусть буду чист…»

 

   Круто заваривалась перестроечная каша. Внезапно Безназванов стал депутатом. В 90-е до такой степени расширил круг своих знакомств, что вынужден был на несколько лет уехать из страны. Когда окончательно улеглось, вернулся из Германии, поразив всех сверкающе-моложавым видом. Теперь он писал мемуары и философские эссе. Сперва осторожно, но потом, постепенно наглея, начал разглагольствовать о Царе, Руси и Нашей Вере. По неизвестным широкой публике причинам его очень полюбило телевизионное начальство. Голова его плавала по всем каналам, подолгу зависала на экране, как в стеклянном сосуде кунсткамеры. Один из центральных каналов показал документальный сериал о Сергее Владимировиче, где, в частности, был эпизод, когда он, сидя у камина, читает вслух что-то из Льва Толстого, а затем, усмехнувшись, отчётливо говорит: «Е-рун-да!» и, захлопнув книгу, не то, что бросает, но с намеренной небрежностью откладывает её в сторону…

    

   Отца Фёдора мало интересовал Безназванов. Выступления его слушал в пол-уха… если не в четверть. Но перед встречей с ним волновался всё же. В конце концов, - известная личность. И к тому же точило сердце некое тоскливое предчувствие…

 

   Стенные часы в полутёмной комнатке пробили семь часов. Священник облокотился на стол, упершись носом в сложенные кисти рук. Выжидательно посмотрел на писателя.

   - Исповедоваться вы не хотите. Понимаю. Поделиться сомнениями или душевною болью – также не собираетесь. И это понимаю. Не понимаю лишь одного: зачем вы хотели со мной повстречаться? Единственно только для того, чтобы познакомиться?

   Ухоженный, лоснящийся как бутафорское яблоко, Сергей Владимирович Безназванов глотнул из чашечки и с громким звяком поставил её на блюдце.

   - Я сказал, отец Фёдор, очень вы меня заинтересовали как личность. Сейчас вообще с личностями…- он хотел было сказать «напряжёнка», но решил, что словечко вульгарно и плоско, и, подумав, перестроил фразу.- Дефицит сейчас личностей, милый отец Фёдор! Не с кем словом даже перемолвиться. Особенно на самую первостепенную тему,- тут он сделал многозначительную паузу.

   - Какую же?

   - Тему… Высвобождения русского духа, дорогой отец Фёдор… Вы-то, как батюшка, лучше всех знаете: души мертвеют. Жизнь утекает из них, как живая вода!- опять пауза с тем, чтоб собеседник оценил красоту оборота.

   - Да,- тихо согласился отец Фёдор,- кто-то писал уже о «мёртвых душах». Гоголь, по-моему…

   Безназванов быстро глянул похолодевшими глазами на батюшку, но тотчас принудил себя улыбнуться.

   - Совершенно верно. Гоголь. Но тогда, во времена Николая Васильевича, и в голову не пришло бы, до чего докатится славная Русь. Тогда ещё «постаранивались и давали ей дорогу другие народы и государства»… Помните «птицу-тройку»?

   - Помню, Сергей Владимирович. Только, виноват, никак в толк не возьму, чем же я-то могу быть вам полезен?

   - Для начала – вниманием и… своим… своей…- Безназванов, прикрыв глаза, с напряжением потирал собранными в щепоть пальцами.

   - Казной, что ли?- рассмеялся отец Фёдор.

   Сергей Владимирович вздрогнул.

   - Просто вы такой жест показали… пальцами,- доброжелательно объяснил священник.

   - Нет, не казной,- проигнорировал шутку писатель,- а… м-м-м-м… духовной опытностью…

 

   Ещё через двадцать минут отцу Фёдору всё стало окончательно ясно.

   - Нет, уважаемый Сергей Владимирович,- твёрдо сказал он,- в вашем фонде мне нечего делать. «Поднимать Россию с колен» я считаю бессмысленным делом. Потому хотя бы, что ни на каких коленях она не стоит. Притомилась просто от долгих блужданий и легла отдохнуть…

   - «Легла»!- возмутился Безназванов.- Рылом в свинскую грязь, это самое… ляпнулась!

   - Ничего,- невозмутимо ответил священник,- надоест лежать – встанет. А домкратом вашего «высокодуховного фонда» вам её всё равно не поднять. Это, извините, всё равно как подойти к пьяному, что на асфальте валяется и начать ему декламировать «Мцыри». Вряд ли поможет его отрезвить…

   Более всего резанул Сергея Владимировича не спокойный, чуть ироничный тон батюшки, а чёткость и лихая образность формулировок. Такое писателю выдержать трудно.

   - Погодите, а знаете вы… разлюбезный отец мой,- от злости писатель обратился к нему, как к католическому патеру,- что, устраняясь от решения наиважнейших проблем, вы тем самым уступаете место другим… тем, кто зомбирует народное сознание и берёт на себя управление оболваненным стадом?

   - Иудейским магнатам, поди?- уже не скрывая издёвки, широко улыбнулся отец Фёдор.

   - Удивляюсь вашей улыбке, отец Фёдор,- голос писателя опасно завибрировал.- Вы не хуже меня знаете о заговоре прозападных коалиций и сионистских тайных обществ против России.

   - Что вы!- махнул руками отец Фёдор.- Хуже! Намного хуже вас знаю! Сознаюсь откровенно, вообще ничего об этом не знаю… Слава Тебе, Господи…

   - Не смейтесь! К лицу ли вам…

   - Ну вот что!- чудно хорош был красивый священник, когда встал вдруг, закинув бледное, ставшее мраморно-твёрдым лицо.- Что к лицу мне, о том пусть заботится мой портной! Я вас слушал час и сорок минут. Ни ваш фонд, ни идеи, ни сердечные побуждения не кажутся мне хоть сколько-нибудь привлекательными. Вы планируете просвещать молодёжь? Да вы сами, как, вероятно, и ваши соратники, нуждаетесь в просвещении! Вы историю России подменяете примитивнейшим мифом о «волшебной стране» и враждующих с ней «тёмных силах». Или вот собираетесь устраивать «православные балы»! Воображаю себе!... Видимо, между полонезом и мазуркой молебны будете устраивать? Бал есть бал, а церковь есть церковь. Не навязывайте никому своей веры, лишь избранным дано проповедовать Учение… Вы, простите, голубчик, и сами нуждаетесь в духовном наставнике. Христос призывал нас любить и врагов наших, а вы… Вам ещё мало ваших личных врагов, вы себе сочинили ещё и каких-то несуществующих! «Прозападные коалиции», «сионистские тайные общества»… Между прочим, на Западе вам дали приют. Вы ведь, кажется, вовсе не бедствовали там, в Германии? И ещё, рассудите же здраво, зачем, ну зачем сионистам захватывать нашу страну?!!! Тем более, по вашим же словам, она ещё со времён Гоголя «рылом в свинскую грязь ляпнулась»?... Между прочим, Россия для вас – Родина-мать… Разве можно о матери так говорить? Эх, Сергей Владимирович… Я-то думал – придёт знаменитый писатель, глубокий и душевно тонкий человек… Грешным делом, гордился, что вы меня выбрали для откровенной беседы… А на деле… Пришли заманить в ваш фонд по охранедуховного наследия… От кого вам его охранять? Не от себя ли самих?...

   Безназванов глядел с растерянностью и обидой. Словно избалованный мальчик, которому впервые кто-то сделал строгое замечание.

   - Жаль не поняли вы меня, отец Фёдор,- глухо пробормотал он, а священник легко поклонился и быстро сказал:

   - Нет, вам жаль, что я слишком вас понял. Благослови вас Господь…

   И скорым шагом покинул трапезную.

 

   Во дворе у машины охранник с водителем играли в шахматы. Крохотную доску они поставили на капот. Увидев «хозяина» сразу же распрямились. Щёки Безназванова горели, глаза вылиняли от досады. Тут откуда-то с боку вынырнул из пустоты поэт Сидоров. Во взволнованных пальцах – листочек бумаги.

   - Сергей Владимирович!

   Тот неприязненно обернулся, увидел бумажку и полез во внутренний карман за авторучкой.

   - Нет, мне не автограф, мне…

   - А что вам?- злобно спросил Безназванов.

   - Вот,- поэт Сидоров протянул листок,-  я видите ли, пробую себя в качестве… э-э-э-э… 

   Сергей Владимирович выдернул листок, пробежал глазами…

 

   Доколе, Россия, доколе, доколе,

   Народ будет глух к белизне колоколен?

   Доколе, Россия, до коего часа,

   Народ будет слеп к красоте Китовраса?

 

   Как долго, Россия, земля, наша мать,

   Печаль будет в лужах своих отражать?

   Неужто же солнце ушло насовсем,

   На запад…

 

   Не дочитав, скомкал стихи, ткнул ими в грудь обомлевшему Сидорову.

   - З-заберите это! Что за хрень?! Эй, Дмитрий, поехали!...                

 

 

 

 

 

 

 

                                              В театре

 

Втроём: отец Фёдор, Аня и Виктор Хромов, стояли в фойе, где как белые чайки трепетали в руках зрителей белые программки, лился сверху тёплый оранжевый свет и пахло так, словно к лицу твоему прижимали душистого плюшевого медведя...

Аня сияла: они редко выбирались куда-нибудь вместе с Витюшей, а ей постоянно хотелось появляться с ним на публике, чтобы все видели, какой рядом с ней темноволосый красавец, какая она нарядная и изящная и как они элегантно смотрятся вместе. А театр она обожала с детства и всегда во время спектакля ощущала себя не зрительницей, а действующим лицом и в глубине сердца твёрдо была уверена: удачным спектакль может быть лишь тогда, когда на нём присутствует она - Аня.

Виктор  к театру и лицедейству относился прохладно. Условность декораций, заученная нарочитость жестов и интонаций, неизбежная растянутость начала и финала - утомляли, вызывали чувство досады и неловкости. "Для чего эти мужчины и женщины пачкают гримом лица, влезают в неудобную и нелепую, как у кукол, одежду? А потом выходят на сцену и упорно стараются изобразить любовь, отчаяние, ненависть, ярость, радость, смущение или тоску?... И при этом ещё произносят чужие слова, ходят, сидят и падают, как их научил режиссёр, а потом, выходя на поклон, из последних сил стараются скрыть, как зависят они от одобрения публики... Зачем всё это?! Чтобы зритель  2-3 часа жил их выдуманной и надуманной жизнью? Чтобы он позабыл о своих нерешённых проблемах? Или переоценил те или иные явления жизни?... Допустим, но разве становится кто-нибудь хоть на молекулу лучше, посмотрев "Ревизора" или "Пигмалиона"? Не уводит ли как раз такая "игра" от реальной оценки реальных явлений?... Нет, если бы не Анька, никаким калачом меня бы сюда не заманили..."

А отец Фёдор... Начнём с того, что наряжен он был в изумительную серую тройку, и чудеснейший галстук его слегка отливал перламутром. Виктор впервые видел  таким отца Фёдора и отмечал про себя, что прозвище Чёрный Барон идеально подходит к священнику. Последний радостно улыбался, живо осматривался по сторонам, но без суетливости, а с бальной непринуждённостью. "Ему бы фрак и лайковые перчатки,"- с лёгкой завистью подумал Хромов и поглубже засунул руки в карманы.

Театральная публика обращала внимание на средних лет брюнета. тонколицего, с чёрными длинными прядями и с усиками и бородой, как у испанского гранда. Конечно, и в голову никому не пришло бы, что это священник. Скорее, музыкант... актёр... Нет, для творческой личности слишком уж благородный вид. Иностранец? Потомок великих князей?... Тип лица, как у русских интеллигентов с портретов и картин 19-го века... Только без "печати скорби на челе", - так и светится, так и сверкает улыбкой... Некоторые неспешно проходили мимо, искоса осматривая отца Фёдора.

- Ну, для некоторых спектакль уже начался,-  произнёс священник, несколько смущённый таким интересом к своей персоне.

- Просто вы такой красивый...- состроила ему глазки Аня.

- Спасибо, Анечка,- кивнул отец Фёдор.- Если когда-нибудь лишат сана - подамся на телевидение. Буду шампунь рекламировать...

- А что, могут лишить?- спросил Хромов.

- Всё возможно...- затуманился отец Фёдор.- И не знаю, будет ли то Божья воля или человеческая...

- Ничего,- успокоил Виктор,- мы тогда в катакомбы уйдём. А Цезаря попросим возглавить отряд охраны.

Священник так и брызнул смехом.

- Что вы! Цезарю такого поручать нельзя, - он расширит отряд до размеров полка и пойдёт что-нибудь штурмовать... А поскольку цезарям свойственно иногда узурпировать власть, я боюсь, что...

Дали звонок. Аккуратно упакованные в синие костюмчики капельдинерши отворили двери. Люди потянулись в зал...

 

Давали "Ревизора". Известный режиссёр, из тех, кто уверяет по телевизору, что театр жив, приложил все усилия, чтобы публика не заскучала. Видимо, он боялся, как бы зрители не уснули от Гоголя, - потому временами шарахала по мозгам оглушительная музыка, и актёры орали похлеще базарных торговцев. Начался спектакль со сна городничего. Мимо его постели двумя жуткими тенями прошли чёрные крысы. Проснувшийся городничий  долго таращился в зал. Потом вытащил из-под постели ночной горшок, задумался... В зале добросовестно засмеялись. Появился слуга с письмом, где сообщалось о приезде ревизора. Пробежав его глазами, городничий забормотал: "Инкогнито... инкогнито..." и, теперь уже не задумываясь, уселся на ночной горшок... Вгляделся в зал, ахнул и зазвонил в колокольчик. Примчавшийся слуга поспешно скрыл городничего ширмой от зрителей. Через несколько мгновений ширма упала, а городничий оказался уже в мундире и сапогах, а в ночном горшке, как в вазе, красовался роскошный букет. Публика выдала одобрительный аплодисмент.

О дальнейшем рассказывать как-то не тянет. Достаточно только сказать, что Добчинский с Бобчинским изображались сиамскими близнецами (левая фалда одного из них была сшита с правой фалдой другого), а Хлестаков (обритый наголо и увешанный часами на цепочках) на вопрос Марьи Антоновны "Что это там как будто бы, полетело?", заглянув под её необъятную юбку, ответил: "Это сорока". После чего вынул из-под юбки муляж сороки...

Именно эта сорока и доконала Виктора. Он наклонился к отцу Фёдору.

- Отец Фёдор, я больше не могу...

- Может потерпим... ради Анечки?- шепнул священник.

- Моя любовь такого испытания не выдержит. Анют, я вас с батюшкой внизу подожду, возле гардероба.

- Ты что? Скоро же конец! Там же ещё немая сцена...

- Мне скоро придёт конец! А немой сценой им надо было начать и закончить спектакль.

- Ну потерпи, Витюш... Интересно же!

 

(Продолжение следует)

Тогда, в 2009-м, я, оказывается, предпринял попытку перевести монолог Бержерака. До конца, конечно, дело не довёл, но начало сохранилось. Вот:

 

Мой нос велик? Вот, право, удивили!

Об этом знает всяк и, верите ль?, я сам.

Как горный пик он рвётся к небесам!

А вы стремитесь, милый друг, к могиле...

Известно вам должно быть, что насмешки

Я не спускаю... А пока без спешки

Давайте-ка попробуем мой нос

Со всех сторон прилежно рассмотреть

И дать ему оценку. Вот вопрос,

Который ударяет точно плеть:

" Вы носите с собой вторую шпагу,

Чтоб подчеркнуть вдвойне свою отвагу? "

Есть вариант немного деликатней:

" Как далеко зашла, однако, мода! "

А вот ещё нежней: " Вы больше года

Работали над этой голубятней? "

 А можно  дружеский преподнести совет:

" Туч не видать на нашем горизонте,

Оставьте в гардеробе этот зонтик. "

Но ежели хитрить желанья нет,

Скажите прямо, с наглостью весёлой:

" Такого пугала не встретишь в наших сёлах! "

Учёный бы сказал: " Аристофан

Писал, что лишь в Австралии - не ближе -

Гнездо свивает птица Пеликан.

Но вижу я - она живёт в Париже! "

 

Всё тот же декабрь 2006-го года. И опять подражание Ю. Ковалю.

 

"Да, дверь открылась, и в мастерскую вошёл художник Николаев. Я воображал его почему-то бородатым и серьёзным. Художник, скажем, Иванов вполне может быть весельчаком. Художник Макаров наверняка окажется словоохотлив и в меру чудаковат. А Николаев, казалось мне, будет тих и вдумчив. Да и сама фамилия не очень-то художественная. Произносишь - и словно остывший чай глотаешь. То ли дело - Суриков! Так и пахнет краской. А Петров, тот по крайней мере ещё и Водкин. Хотя, конечно, фамилия - не самое главное. Вот не стал бы Петров-Водкин художником, а работал бы крановщиком или управдомом. Представляете - управдом Петров-Водкин. Каково с таким человеком дело иметь? Сто раз подумаешь, прежде чем попросишь батарею заменить...

А борода у Николаева всё-таки имелась. Небольшая и скромная, я бы даже сказал - деликатная.

- И почему это все художники отпускают бороду?- спросил я и сам испугался. Зачем это я так сразу? Первый раз вижу человека и сразу вопросом, как обухом по голове!

Николаев внимательно на меня посмотрел и тихо произнёс:

- А зачем дети артистам на афишах усы и бороду пририсовывают?

"Действительно,- думаю,- серьёзный человек. Я его обухом по голове, а он мне почти философский вопрос задаёт. И вообще не моих усов дело - его борода."

- Видимо, для смеха пририсовывают,- сказал я и опять испугался. Опять в моих словах какой-то обидный смысл появился.

Николаев не обиделся.

- Не только для смеха. Им хочется чем-то дополнить лицо на афише. Проверить, что с ним будет, если появятся усы и борода. Я вот тоже решил себя дополнить, а то всё чего-то не хватает в жизни... А с усами и бородой себя чуть-чуть богаче ощущаешь.

Я и сам пару лет назад отпускал усы. Знакомые посоветовали: "Сбрей, а то на себя не похож." Я сбрил и опять стал похож на себя. Тем более, что богаче себя с усами я не чувствовал.

- Извините,- говорю,- за нескромность. Я вам вопрос просто так задал, для разговора.

- Ничего,- пожал плечами Николаев,- я и не такие вопросы слышал. Я ведь в школе работаю, учителем.

- И о чём же вас дети спрашивают?

- Обо всём подряд. Например, верю ли я в Деда Мороза.

- И что вы ответили?

- Сказал - это мой секрет.

- А они?

- Кто?

- Ну, дети.

- Ничего. Посмотрели с уважением и отвязались. Они вообще чужие секреты уважают.

Так вот и познакомились, разговорились. Серьёзным человеком оказался художник Николаев. И бородатым. "

 

Фотографии Дон_Жон : Мои рисунки

Афоризмы

                                   Виктория

 

И в храме и вне храма отец Фёдор общался с величайшим множеством людей. На исповедь шли хорошо знакомые прихожане, без них, как без фигур святых на стенах, церкви уже не хватало бы чего-то существенного. Среди них были девушки в платках, вдумчивые, просветлённые и, как правило, несчастливые, пугливо сторонящиеся  жизни мирской, нецерковной. Были, само собой, разнообразные старухи : сварливые, воздушно улыбающиеся, строго-безгубые, добрые - сродни изменившим облик феям из сказок. Молодые люди - из постоянных, отличались твёрдой прямизной спин и удручающей простотой одежды; они редко улыбались и настораживали своей целеустремлённостью. Стариков практически не встречалось, а среднего возраста и пожилых набралось бы с десяток. Зато эти, так уж вышло, оживляли общую картину остротой и несхожестью характеров. От недавно окрестившегося профессора, всё стремившегося доказать, что Христос был великим учёным, до маленького, пиратского вида торговца старинными наградами, с всклокоченной бородой и медным кольцом в ухе. Женщин того же возраста было намного больше, и значительнейшая их часть приходила пожаловаться на мужей или чтобы получить наиточнейшую инструкцию, как поступать в том или другом случае. Они часто плакали и всё выпытывали, какую конкретно молитву прочесть, чтобы сын не встречался "с этой гадиной"... 

Неизменно радовали только дети. Один мальчик однажды сказал отцу Фёдору, печально глядя  на конец его епитрахили:

- А если Бог видел мои сны, Он никогда меня меня в Рай Свой не пустит...

- Почему же, мой милый?

- Я такой жуткий грешник во сне...- губы мальчика задрожали.- Я всё время смеюсь и два раза плясал возле церкви...

-А почему ты плясал? Так радостно было?

- Да,- беззвучно ответил маленький грешник, и крупная слеза выкатилась из глаза.

Батюшка прижал его к себе и держал долго-долго...

 

Помимо постоянных прихожан приходили и просто верующие. И даже неверующие. С ними-то отцу Фёдору было особенно интересно...

В марте, 8-го, между прочим, числа, в опустевший после службы храм вошла очень красивая женщина. Из тех, знаете, красавиц, при виде которых столбенеешь, а в лицах находящихся рядом женщин замечаешь возмущение и скорбь. Элегантно одета (мывшая пол старуха с остервенением отвернулась), на сгибе руки - букет роз в блистательной упаковке. Сумочка из лакированной кожи, волшебный запах духов - ужас!!! С любопытством она осмотрелась по сторонам и направилась прямо к стоявшему у свечного ящика отцу Фёдору.

-Добрый день, могу я задать вам пару вопросов?

Отец Фёдор ответил, сияя улыбкой:

- Да, пожалуйста. Если угодно, можем отойти и сесть вон на ту лавочку.

- Вы очень любезны.

Та, что мыла пол, глянула тяжко и без одобрения. "Ох, уж этот отец Фёдор! Всем-то он рад!..." А бледная в чёрной наколке, продававшая свечи, насупилась и не обратила внимания. А священник с красавицей сели на скамью под окном. Женщина поискала глазами, куда положить бы букет, - он был слишком велик и шелестел, как сверкающий дождь.

- Разрешите я положу на подоконник,- предложил священник.

- Спасибо... Мне как к вам лучше обращаться?

- Можно по имени-отчеству. Я Фёдор Николаевич. А вас как прикажете величать?

- Просто Виктория. Я... Фёдор Николаевич, в Бога не верю... извините...

- Угу,- кивнул отец Фёдор.

- Но у меня есть подруга... Елена... Знаете, она покрестилась недавно и... Ну можно я скажу, как есть?

- Да, именно так лучше всего и сказать,- весело кивнул отец Фёдор.

- Одним словом, у женщины крыша совсем съехала! Извините за выражение...

Он слушал, подбадривая собеседницу взглядом и ясной улыбкой.

- Была нормальным человеком, Фёдор Николаевич, а тут началось: посты, молитвы... краситься совсем перестала. Не следит за собой. В общем, всё грех, всё от плоти, а самое важное - церковь, праздники всякие ваши... по монастырям носится, аж ног не чует. Детей замучила, того нельзя, этого. Чуть что - Бог тебя за это накажет! Я ей: "Уже наказал. Такою мамашей..." А она меня крестит, как оборотня, и бормочет: "Спаси её, Господи! спаси, Господи!..."

Отец Фёдор сочувственно покачал головой.

- Я ей говорю: "Лен, перебарщиваешь! Зачем же такие крайности!" А она мне: "Только так и нужно, только так от гиены огненной себя и детей спасу!..."

- А мужа она спасти не планирует?- поинтересовался священник.

- Какое там!- махнула рукой красотка.- "Ему туда самая дорога, -говорит,- ишаку безработному!..." Ну, он правда какой-то... Ну, Бог с ним. Я ей советую: "Лучше бы развелась и причёску нормальную сделала. Ходишь, как эта... не то нищенка, не то святая..." А она мне: "Развод - выдумка дьявола. А почти все святые именно и были нищие..." Ну кошмар, одним словом!...   Так я почему пришла, Фёдор...

- Николаевич.

- Я почему пришла-то, Фёдор Николаевич. Хочет быть верующей - пожалуйста! Но неужели же до такой степени в Бога верить надо?! Разве нельзя как-то... Я не знаю... Ну, не так фанатично, что ли... Нет, я понимаю: у вас так положено, Христос терпел и нам велел... вам, то есть... Да жалко же её, Фёдор Николаевич! Запустила себя, телевизор выбросила. Детям жвачки запретила: "Жвачки враги наши придумали, чтобы мы стали жвачными животными" в этом... в стаде Ва... Ва-а-ла, что ли?...

- Да,- вздохнул отец Фёдор,- был такой...

- Нет, я ничего не имею против. В конце концов, у вас, у верующих, идея какая-то есть. Вы вот всех любите... Но я не по-ни-ма-ю, при чём тут жвачки, например? Я живу неподалёку. Думала, думала и решила сходить, поговорить с кем-нибудь из священников. Вдруг мою Лену какие-нибудь ненормальные запутали, наплели ерунды... Или всё действительно так и есть?- в глазах Виктории блеснула тревога.- Неужели никак по-другому нельзя? А, Фёдор Николаевич?...

Отец Фёдор погладил её по руке и тихо заговорил.

- Ох, голубушка... Давайте-ка по порядку. Вот вы сразу ( спасибо за прямоту) сказали, что в Бога не верите. По-моему, вы ошибаетесь. Я смотрю на вас - изумительно красивая женщина, молодая... Только что получила в подарок цветы от кого-то...

- Ну да, Женский день ведь,- покраснев, рассмеялась Виктория.

- Да?- несколько растерялся отец Фёдор и вдруг стукнул себя по лбу концами пальцев.- Точно! Восьмое же марта! Простите, голубушка, не поздравил...

- Да ладно, что вы...- смутилась красавица.

- Праздник. Букет...- отец Фёдор задумчиво усмехнулся.- Признаюсь вам, не много красивых женщин будут Восьмого марта заняты мыслями о судьбе подруги... У вас ведь, простите, наверняка есть любимый...

- Ну... допустим.

- И вы с ним сегодня встречаетесь, верно?

- Да, но...

- И вы нашли время придти сюда, в незнакомое, даже чуть-чуть "страшноватое" место, потому что болеете сердцем за вашу Елену!... И так смело ко мне подошли, не побоялись честно мне всё рассказать!... Значит вы умеете любить по-настоящему, голубушка! Значит верите в то, что Елена должна быть счастливой!... Верите, что безумием было бы жить в вечном страхе - как бы Господь не наказал. Виктория, вы же истинно верующий человек! Вы способны страдать, видя, как истязает себя другой человек, который воспринял учение церкви в неверном, искажённом виде!

- Значит всё это ерунда насчёт жвачек и... остального?- обрадовалась Виктория.

- Господи! Если возможно, приведите вашу подругу ко мне. Не могу обещать, но уж я приложу все усилия, чтобы Леночка не превратила свой жизненный путь в ...

Священник остановился. Рядом с ним и красавицей слишком уж долго и слишком старательно тёрла пол навострившая уши старушка.

- Евдокия Григорьевна,- отчётливо произнёс отец Фёдор,- мне кажется здесь уже давно очень чисто...

- Да где чисто? Вон пятнище какое...

- Евдокия Григорьевна, это пятнище отчистите позже...

Уборщицу унесло, как тучу ветром. Виктория рассмеялась.

- Любопытная какая!

- Бог с ней! Постараюсь, Викочка, объяснить вашей Лене, что вера - есть радость и утешение. И какой прок в посте и молитве, когда они - дань деспотичному и беспощадному владыке? Разве Бог заставляет нас жертвовать и поклоняться Себе? Бог ожидает от нас лишь... любви! Повторяю, вы вот пришли сюда в праздничный день, пожертвовали временем...

- Какая там жертва, Фёдор Николаевич! Я же хотела разобраться... Мне самой интересно стало...

- Так вот именно это, именно это и есть самое главное!! Желанье помочь, разобраться, исправить что-то. В живом и добром чувстве - Вера и Бог! В Доброй Воле человеческой...

- Да она же себя добровольно истязает, вот в чём ужас-то!

- "Добровольно"... Нет, приводите её непременно ко мне. И деток пусть приводит. Я для них специально конфеток и жвачек куплю,- последнее отец Фёдор сказал с мальчишеским упрямством.

Красавица Виктория улыбнулась сквозь слёзы.

- Надо же, как повезло,- прошептала она.- Пришла в церковь, а там - нормальный священник...

 

Уходя, Виктория оглянулась на отца Фёдора. Тот стоял у иконы Божьей Матери в серебряном окладе, поправлял цветы, поставленные в пластмассовое ведёрко - прямо под иконой. Женщина улыбнулась, быстро подошла, лёгкой рукой чуть отстранила священника, вставила свои розы в общий букет и быстро ушла, не взглянув на отца Фёдора.

Проводив её взглядом, бледная, что продавала свечки, спросила с наигранной доброжелательностью:

- Это кто же такая была, отец Фёдор?

- Виктория,- ответил священник.- Наша Виктория!...

                                            Камень

И вот, наконец, Сергей решился и рассказал отцу Фёдору о своих фобиях. Случилось это недели через две после знакомства. Беседовали они в недавно покрашенном, цыплячьего цвета домике, располагавшемся во дворе храма. В домике была трапезная (вечный, въевшийся в стены запах поповских щец!) и пара комнат, где отдыхали после службы священники. В одной из них, всегда полутёмной, с Казанской Божьей Матерью в божнице, с длинным крестьянским столом и со старинным креслом, украшенным какой-то многозначительной резьбой, пил чай и общался со своими "голубчиками" чернобровый красавец отец Фёдор. К слову сказать, когда он первый раз привёл туда Сергея, то усадил его именно в это "царское" кресло. Понятное дело, молодой человек застыдился.

- Да я лучше здесь вот... на скамеечке...

- Зачем же, голубчик?- серьёзно спросил отец Фёдор.- Это у меня особое "гостевое" кресло... Можете, конечно, сесть, где хотите, только... Мне неловко будет самому в него сесть. Всё время будет казаться, что я министр, а вы ко мне на приём пришли...

Итак, наступил момент, и измученный Сергей доверчиво поделился всеми своими страхами... Про волков рассказал, про боязнь заразиться, "испортиться", про навязчивые состояния, про то даже, как боится он стать импотентом, если кто-то посмотрит на него на улице "нехорошим" глазом...

Отец Фёдор слушал, подперев щёку ладонью. Кивал понимающе, иногда болезненно сводил брови и тихо мычал... Хм... Не то это было мычание, какое издаётся обычно, чтобы рассказчик понимал - его слышат, не заснули ещё. Отец Фёдор вроде бы даже постанывал, точно слова Сергея отзывались в нём физической болью. И смотрел священник не с сочувствием, нет... А с грустной нежностью. Казалось, весь бред, который нёс Сергей, священник не только уже слышал от кого-то, а сам, лично сам, знает и, возможно, по сию пору страдает от него...

Отец Фёдор почти ни разу не перебил, задал только три-четыре уточняющих вопроса. И ещё пару раз пробормотал тихо: "Да, это ясно. Это я понимаю..." А когда Сергей замолчал, смотря на собеседника мутными больными глазами, священник положил ему свою ладонь на руку и несильно, очень деликатно пожал.

- Спасибо, спасибо, бесценный мой... Как вы были честны! Как вы смело доверились мне! А ещё говорите о "страхах"!... Думаете, я не знаю, как тяжко, как... страшно признаться перед кем-то в таких вещах? А вы сумели. Совершенно открылись передо мной... Как же любит нас обоих Господь, если вас наделил такой сильною верой в добро, а меня - способностью укреплять эту веру... Подождите, сейчас попробую растолковать... Вы, голубчик, измучились от невроза, - так называют психиатры подобные навязчивые состояния. Вы вот сказали "страхи одолели"... Не одолели! Нет! Вы и в церковь пришли-то - бороться, истреблять их, а иначе - как было бы? Остались бы дома и помирали от страха на своём диване... Вы пришли. Стояли подолгу, привыкали... Я ведь на вас внимание почти сразу обратил: новый человек появился, молодой... и такой тихий и грустный!! Ну, думаю, как-нибудь подойду, познакомлюсь. Узнаю, даст Бог, что за камень его давит. А тут и случай представился... Х-ха-ха, как я тогда на Валентину Николавну налетел - жуть! Как орлица, у которой птенца обидели!... До чего же я рад, что вы тогда согласились со мной пойти чаю выпить! И доверились после, и решили рискнуть - поделюсь всем с отцом Фёдором, авось не оттолкнёт... Вы поверили в меня! В то, что радость и свет могут через меня придти в вашу жизнь... А ведь вы человек нецерковный... Вот потому я и говорю: Сильна ваша вера в добро, Серёженька! А я-то как счастлив, ведь Бог мне послал вас; словно бы сказал мне: "Поддержи его, Фёдор. Ты можешь укрепить его веру..." Бесконечна Милость Божия к нам, грешным!... Спотыкаемся, падаем, рушимся в грязь, но встаём, но идём дальше. И никогда Господь не отвернётся от нас! И всегда Его голос в нас будит и смелость и Веру!...

Ну а страхи... Да тьфу на них, милый Серёжа! Это так, нервное расстройство... Неуверенность в себе и в силе добра. Только вера-то оказалась сильнее! Вы же сами сейчас это мне и себе доказали! Болезни, опасности, ведьмы и прочие "волки" существуют, возможно, да разве нам с вами, да с помощью Божьей с ними не сладить? Да вот та же Валентина Николавна, ну сущей волчицей показалась, когда на вас набросилась! А чем кончилось? Расплакалась пристыжённая... Характер у неё дрянной, да неврозы похуже ваших, я знаю. Шестьдесят лет... Нет, шестьдесят семь! А по сути - капризный и вздорный ребёнок. Всё ей кажется, мало ей значения придают, не верят в её "необыкновенность"... А ведь вы-то, наверно, её до смерти испугались.

- Да прямо сердце оборвалось!- с непонятным счастливым смехом согласился Сергей.

- Вот вам и "минус один волк",- тоже рассмеялся священник.- Простили её? Вот и чудесно! Я не доктор, не гипнотизёр - залезать в подсознание к вам не смею. И другим не советую... А вообще волки смертельно боятся огня. Ваши "хищники" разбегутся от Пламени Истины. А Истина, голубчик, в том ещё, что в душе вы всегда знали сами: "Как нас зло ни пугает, а Бог всё равно всех сильней!" После этого, стоит ли нам углубляться сейчас в каждый из ваших страхов? Отдохните, сейчас я вам кофе сварю...

- А вы, батюшка, всегда после разговора на серьёзную тему предлагаете чай или кофе.

Отец Фёдор блеснул своей белой улыбкой.

- Это верно,- сказал он,- наверное, тоже невроз. Ну, ещё и чтобы плоть не обижалась... что о ней так надолго забыли... Кстати, тут у меня есть печенье одно - прямо божественное!... Не пугайтесь, голубчик, я же в переносном смысле!...

                    Страх

 

 

Первый страх, который можно было припомнить, то есть наиболее раннее воспоминание, связанное с подлым, стискивающим сердце чувством - Волк. Сергей, лёжа в детской ещё, похожей на деревянную клетку, кроватке, с тоской и безнадёжностью ожидал появления косматой и чёрной (непременно чёрной!) остромордой головы, готовой вдруг ни с того ни с сего возникнуть над верхней планкой боковины. Возникнет и, зловеще ухмыляясь, склонится к его, серёжиному, лицу... Зачем? Чтобы укусить? Или прошептать что-то ужасное-преужасное в самое ухо? Это было непонятно, но потому страх душил ещё сильнее. Особая деталь - глаз у проклятой зверюги не было! Глаза прятались в чёрных клочкастых бровях...

Ну, всякие там детские кошмары, когда за тобой кто-то гонится ночью - можно отбросить: у кого их не было? Волк же ожидался наяву, днём... Иногда даже мерещилось, - он прячется где-то рядом, возможно, под столом... Или собирается соскочить со шкафа, причём прямо тебе на спину. Потому, кстати, Сергей старался лет до семи никогда не поворачиваться к шкафу спиной.

В школе, помимо обычных будничных опасностей (сердитая завуч, задиристый дылда Петров), ничего Серёжу не тревожило. По крайней мере, все его переживания были оправданны, "нормальны". Но вот в шестом классе на уроке им прочитала словесница Анна Николавна рассказ Чехова "Волк". И неверно было бы сказать, что в мальчике ожил прежний дошкольный страх. Нет. Новый волк был совсем другим и лишь отдалённо напоминал того, чёрного и безглазого. Скорей то был новый гость из царства тьмы и безысходности. В рассказе бешеный волк кусает героя за руку. Укушенный едва не сходит с ума от страха заразиться бешенством. И бледнеющий шестиклассник вдруг представил себе серого, мокрого почему-то волчару, с гладко прилизанной шерстью... Блестя скользкими боками, он подползает... оскаливается... безжалостно и с мёртвой леденящей душу радостью смотрят два круглых жёлтых глаза... Секунда - и острейшие зубы впиваются в предплечье, по жилам через кровь бежит волчий бешеный яд...

По дороге домой подавленный ужасом школьник замирал при виде каждой собаки. Когда одна дворняга подбежала обнюхать его брючину, Серёжа с воплем отскочил в сторону. Собака тоже отскочила и, оторопело глянув на мальчишку, затрусила прочь. Так в сергееву жизнь вошёл новый разъедающий сердце страх - страх, что укусит волк и мальчик будет испорчен, навеки отравлен каким-то злым ядом...

Разумеется, трудно не связать между собой обоих волков. Но вскоре, классу к 7-му, 8-му, к боязни быть укушенным волком или собакой, прибавилось несколько новых фобий. И если болезненная мнительность - заражусь, заболею, умру - , вроде бы была продолжением "волчьего страха", то как, к примеру, объяснить навязчивую мысль, с омерзительной регулярностью вспыхивающую в мозгу: "Если мне скажут: будь ты проклят!, я непременно стану несчастен, меня засосёт в холодное и мёртвое болото, откуда никогда..." и т.д..

Страхи множились, список жупелов удлинялся и гибельным свитком раскатывался параллельно жизненному пути несчастного Сергея. Да, институт, работа в музее Древнерусской культуры, влюблённости, поездки с друзьями в далёкие леса, шашлыки, костры, комары и секс в брезентовой палатке - всё это, конечно, отвлекало от фобий... НО!!! Сколько счастливейших моментов были отравлены пакостными, идиотическими по своей нелепости, дикими мыслями вроде: "А вдруг эта Наташа - ведьма?!! Отчего она так красива?? Как панночка из "Вия"..."

Скажете, нужно было идти к психиатру? Да он обычный псих, подумаешь... Ну так Сергей и ходил к нескольким... специалистам. Не помогло, знаете. "Значит к хорошим специалистам надо было ходить!"- пожав плечами, скажете вы. Как хорошо, что все вы такие нормальные-пренормальные. "Да, это неплохо",- снисходительно ответите вы. Неплохо... Только что было делать Сергею?! Ведь дошло до того, что он практически сон потерял... Приятель его, бородатый и добрый Самсонов, очень ласково посоветовал окреститься и вообще... войти в лоно православной церкви. С горя Сергей рискнул последовать совету.

Креститься так сразу было страшновато. Тем более, где гарантия, что это поможет. И поможет ли вообще церковь с гордо вознёсшимися куполами, с мглистой сладко пахнущей полутьмой внутри, с этими вот - в платочках, и с теми - сурово отстранёнными бородачами... Чуднó и странно всё... Иконы вокруг... серебро... Поют, крестятся... Свечки потрескивают на золотых тяжеленных подставках...

Справедливости ради, что-то особенное в храме было, Сергей чувствовал. Многое, даже практически всё, в богослужении было ему непонятно. Но сам полумрак, непривычное уху негромкое пение, плавное движение священника и дьякона в длинных расшитых чем-то блестящим одеждах, - напоминало нечто не то книжное, не то сказочное... Но, скажем, на театр совершенно не было похоже! У артистов, даже самых хороших, он всегда замечал нервическую обеспокоенность, когда они были на сцене. Некоторую суетливость, хоть бы они и играли английских лордов. А тут всё делалось торжественно, с малопонятной, но вызывающей уважение серьёзностью. Даже когда маленькая бабка бухалась на колени и прижималась лбом к плитам пола, Сергею не было смешно. Он стоял и наблюдал, иногда начинал скучать, уноситься мыслями совсем далеко... Но ходил в храм довольно часто. Просто так. Постоять молча и потом уйти.

Самсонов перед отъездом в длительную командировку (где-то там надо было помочь восстанавливать храм), пару раз сходил в церковь вместе с Сергеем. Шёпотом что-то ему объяснял во время службы, но Сергей почти ничего не понял, да ещё не расслышал половины.

- Вернусь, поговорю о тебе с отцом Михаилом,- пообещал реставратор Самсонов.- А ты пока походи, посмотри. Попривыкни к храму...

 

Однажды Сергей, как обычно, стоял в церкви, наблюдая издали за высоким и полным отцом Михаилом, который, стоя в глубине, на возвышении перед самой красивой стеной, где рядами - иконы в жарко сверкавших обрамлениях, говорил, чуть прикрыв глаза, об апостолах и о том, как Иисус призвал их идти за Ним следом. Сегодня  отец Михаил говорил как-то попроще, чем обычно, и  Сергея остро заинтересовало, почему же именно эти несколько человек решили пойти за Христом. Он невольно сделал несколько шагов, чтобы подойти ближе к отцу Михаилу; до того момента он стеснялся примкнуть к верующим, всегда толпившимся рядом с важным седобородым  священником. И тут ощутил он жёсткий, ошеломительный толчок в спину. Оглянувшись, увидел низкую пожилую женщину в косынке, из-под которой нервно выбилось несколько прядей. Глаза женщины, выпуклые, как у хамелеона, смотрели с бешеной яростью. Губы собрались в твёрдые морщины, какие бывают на древесной коре.

- Вы что?- обалдел Сергей.

- Я что? Это ты что?!- прокаркала православная дама, на глазах раскаляясь от злобы.- За всю службу ни разу не перекрестился! Думаешь, не видела? Ни одного креста! Ни одного поклона земного! А теперь, значит, подумал-подумал, да решил подойти батюшку послушать! Ишь, какой, прыткий! Молиться не молишься, а вот батюшку слушать, так первый бежит! Благодати на тебе нет, истукан деревянный! Каждый день приходит и стоит столбом! Я давно за тобой наблюдаю...

- Послушайте,- окончательно растерялся Сергей,- разве я вам мешаю?

- Мешаю!- передразнила старуха.- Вот ещё поговори тут! Столб деревянный... Нечего и таскаться сюда, раз рука для знамения крестного не...

- Молчать!!!

Рядом стоял высокий черноволосый батюшка, Сергей часто видел его в храме. За  красоту, осанку и белозубую улыбку он прозвал его Чёрным Бароном. Сейчас побелевшее лицо батюшки скорее напоминало портрет Ивана Грозного. Зелёные глаза потемнели, черты приобрели властную остроту.

- Не смейте так говорить с ним, Валентина Николавна! Кто вам поручил здесь считать чужие крестные знамения?!

Валентина Николавна воззрилась на него с туповатым недоумением, но вдруг рванулась к батюшке, с детской обидой на лице.

- Вы ж не знаете, отец Фёдор! Я за ним который день наблюдаю...

- Замолчите сейчас же!- прикрикнул красавец-священник, взмахнув перед её носом пальцем, как дирижёр, властным жестом останавливающий оркестр.- Как не стыдно! Вы сюда зачем приходите? За другими наблюдать? По спине бить? Я всё видел, матушка!

- Да отец Фёдор...

- И ведь такое уже не в первый раз! Ежели желаете "наблюдать" и бить в спину - отправляйтесь надсмотрщицей в фашистский концлагерь! Скажите, как много о себе возомнили! Решили, что вы в храме хозяйка?

- Да ведь сердце за храм наш болит, батюшка,- захныкала Валентина Николавна, прижав кулачок к груди.- Ну, сказала в сердцах... Извините, молодой человек,- она в пояс поклонилась вконец очумевшему Сергею.

- Не "в сердцах", а от злобы,- более тихо, но очень твёрдо произнёс отец Фёдор.- Ступайте и понаблюдайте-ка за своей совестью. Стыд какой! Пожилой человек и так распустились...

Валентина Николавна заплакала, закрыв лицо ручками, ушла и забилась в какой-то уголок, под огромнейшей иконой Божьей Матери.

- Ох-х-х, несчастная,- вздохнул отец Фёдор и повернул к Сергею вмиг уставшее и горестное лицо.- Ради Бога, простите её, голубчик... Бьюсь, бьюсь с этими "православными воронами", а толку - чуть. Теперь вот и сам расстроился... Ведь всё правильно ей сказал, а она вот сидит... К Богородице пошла за утешением... Ладно, потом ещё поговорю с ней, приведу в чувство. А вас как звать, простите?

- Сергей.

- А я отец Фёдор. Идёмте-ка чаю попьём. Заодно поболтаем. Нам обоим, кажется, стоит нервы успокоить...- и священник рассмеялся, блеснув влагой сияющих глаз. 

 

 

 

Фотографии Дон_Жон : Paint

Собаки

С удовольствием перечитываю старые свои записи. Вот, например, несколько фраз (декабрь 2006-го).

" Было в этой женщине нечто масштабное: когда она раздвигала розовые холмы коленей, казалось, что началось землетрясение.

Добился относительного благополучия: концы сошлись с концами и завязались в авантажный узел.

Немного женского кокетства, порция мужского интеллекта пополам с умеренным садизмом - вот основные составляющие акунинской прозы; она представляется мне этаким учтивым, довольно симпатичным  гермафродитом.

Рояль везли по сцене словно катафалк.

Она не поднимала на меня глаз, но испытующе смотрела правым ухом.

Шалава, план и прочие плезиры.

Похудела, побледнела, лицо её - луна, наполовину скрытая облаком.

Умытая благополучием Ксения Собчак.

А сантехник был вылитый хоббит!

поначалу многие французы считали, что Эйфелева башня - гильотина для хорошего вкуса.

А перед вами, сударыня, я готов снять не только шляпу, но и скальп!

Откуда что взялось - отдалась!

- Ага, щас, разбежался!- уклончиво ответила она.

Ступайте в Древний Египет, священное животное.

Все от меня чего-то ждут, а дождь нервно барабанит пальцами по карнизу.

Раз собрались, давайте искромётничать.

С монашеской чёрствостью. "

 

В том же декабре снова писал о школе.

" На уроке в мальчиковом 3-м "А" рисовали на новогоднюю тему. В какой-то момент возник спор о том существует ли на самом деле Дед Мороз. Не желая становиться на чью-либо сторону, я дидактически произнёс:

- Один умный человек сказал как-то: "Дед Мороз будет существовать до тех пор, пока в него верят."

- Чего-о?- насторожились ребята.

- Другими словами, пока хоть один человек помнит о Деде Морозе, он существует...

- Глупости!- в полемическом задоре выкрикнул хулиган В..- Это что же, если обо мне все забудут, я перестану жить, что ли?!

"О тебе, пожалуй. забудешь,"- проворчал я мысленно, а вслух сказал:

- Вот представь себе - сочинил кто-нибудь сказку о Ночной Фее. Будто она является ночью в длинном синем платье, затканном золотыми звёздами, и дует на голову спящему ребёнку. Если он вёл себя весь день хорошо, ему снятся прекрасные интересные сны, а если же он баловался, то его по ночам терзают кошмары...

- Как меня, например!- жизнерадостно заявил черноглазый озорник Артём.

- Что касается тебя, Артём,- с чувством сказал я,- то по твоему поведению тебе полагается не Ночная Фея, а...

- Чёртик какой-нибудь!- весело предположил кто-то из мальчишек.

Позднее вальяжный и заносчивый Саша К. показывал мне свой рисунок. На ёлку нужно было повесить подарки для лесных жителей. С изумлением я обнаружил на одной из веток жареную курочку.

- Это для кого же такое угощение?- спрашиваю.

- Для волка,- самодовольно ухмыляется К..- А рядом, в коробочке, - корм для курочки. Не для жареной, конечно, а для живой.

- Ну ты даёшь, К.! Вот представь: пригласили тебя на ёлку. В красивой коробке висит на ветке подарок для тебя, какая-нибудь машина... А рядом - жареный мальчишка - для Бабы-яги. Ну и какое у тебя после этого будет настроение? С Новым, как говорится, годом! С новым счастьем!

К. хихикает, а его товарищи визгливо хохочут, повторяя на разные лады: "С Новым годом! С новым счастьем!"

На перемене трое юношей подошли к моему учительскому столу, чтобы ещё раз уточнить - есть Дед Мороз или нет. Проявляя чудеса казуистики, я отвечал:

- Если я скажу: нет, не существует, часть из вас огорчится. Если скажу обратное - расстроятся другие. Решайте для себя сами, есть он или нет. Я даю вам свободу выбора.

Трое любознательных юношей отошли от меня явно неудовлетворённые.

На одной из перемен я курил у раскрытого окна. На асфальте свернулся копчёного цвета пёс. Зябнущий нос он трогательно прикрыл реденькой метёлочкой хвоста. Сверху, со второго этажа, пёсик напоминал подгоревший блинчик.

В 1-м девчоночьем классе мясистая и импульсивная Алёна изобразила сторожа, стреляющего в небо червяками. Да-да, перекошенный от старческих недугов сторож стоял с огромным пистолетом и палил из него в небо. Над дулом извивались разнокалиберные черви.

- Ну и зачем,- спрашиваю,- он стреляет червяками?

- Их птицы ловят на лету,- охотно пояснила Алёна.

А когда уже уходил домой, заметил первоклассника еле ковыляющего с тяжеленным ранцем в руке.

- Господи,- говорю,- что у тебя там? Камни?

- Не-ет,- пропыхтел малыш.

- Может, драгоценные камни?

- Не-ет,- деловито вздохнул первоклассник.- Тут у меня все уроки... "

30-го августа 2008-го года написал в дневнике подражание Юрию Ковалю.

"Дни наступили холодные серые. С улиц словно ветром вымело с развальцей гуляющих прохожих. Те же, кто остались, озабоченно семенили ножками, всем видом показывая: мы не гуляем, спешим, знаете ли, по своим делам. И ветер сурово подгонял их, как бездушный конвоир.

Магазин рядом с моим домом назывался "Асаки". В Москве сейчас много магазинов с чудны´ми названиями. Есть несколько продуктовых с вывеской "Ням-ням". Честно говоря, мне в такой магазин заходить неохота. Кажется, вывеска говорит мне, глупо присюсюкивая: "Иди сюда, маленький, доставай кошелёчек, плати тётеньке денежки..." Это всё равно как назвать аптеку "Бо-бо". Или общество охотников - "Пиф-паф". Или написать на урне "Бяка". И в туалет с надписью "Пи-пи" я не пойду. Буду терпеть до последнего! Я вам не мальчик!

Вот интересно, если бы я стал владельцем продуктового магазина, как бы я его назвал? Так ведь сразу не сообразишь... Название должно быть коротким, запоминающимся, весёлым, но в меру. Слишком весёлое может отпугнуть покупателей. Есть весёлое слово - "смехота". А попробуй, назови так магазин...

А то ещё есть сеть магазинов "Седьмой континент", "Пятёрочка". Кажется, есть даже продуктовый "Дёшево!" Хорошо бы рядом с ним поставить киоск, где чистят обувь, посадить туда мрачного усатого дядьку с чёрными, точно нагуталиненными усами - и написать сверху: "Сердито". Представляете, спросит кто-нибудь на улице: "Где тут у вас "Дёшево"?" А ему в ответ: "Да там же, где и "Сердито""."

Прощание

 

 

В июле Глебчик уехал в Зеленоград, к нешуточно прихворнувшему отцу. Отчасти он и рад был вырваться из Москвы, где стало ему слишком душно и скучно. Уезжая, он просил Виктора передать большой привет отцу Фёдору. При этом он увёл взгляд куда-то за плечо Хромова, и рот его скорбно уменьшился.

- Так позвони ему сам и попрощайся,- предложил Виктор.

- Не могу,- с лаконичной откровенностью ответил Глебка.- Робею как-то...

- Ну вот...- посочувствовал Виктор.- Вечно ты робеешь...

- Да, это всё от книг...

- В смысле?

- Как-нибудь после объясню.

- Что, Глебчик, подавлен тяжестью собственных знаний?

- Приблизительно так. Ну всё, счастливо!

Пожали руки. Глебка, кренясь, зашагал с чемоданом к метро. Хромов невесело проводил его взглядом. Как назло, проводить его не взглядом, а по-нормальному он не мог: срочно надо было сдавать статью...

 

А через два дня - новое огорчение. Поссорился с Анькой. Как было дело-то...

Нацеловавшись, сели пить чай. Зашёл разговор о сирени. Девушка очень любила сирень. Если ей дарили букет - ахала и погружала в него лицо. И долго после задыхалась в этом букете... А Хромова почему-то злило такое обожание. Очень возможно, дело тут было не в сирени... Сам факт того, что есть нечто, отвлекающее её, Аню, от него, Виктора; нечто, уводящее девушку туда, где ей может быть хорошо (и, самое обидное! - даже очень хорошо) без его присутствия - взвинчивало нервы.

Одним словом, опять увидев, как глаза подруги, замерцав, устремились в прекрасное далёко, он небрежно бросил:

- Сирень - сильнопахнущее олицетворение пошлости.

Аня наморщила лоб. Две-три секунды она молчала, оценивая степень обиды. Затем произнесла:

- Ты любишь резать по живому...

Он, конечно, стал посмеиваться. Она, само собой, охладела к беседе, впала в задумчивость. Он, разумеется, попытался приобнять. Она - кто бы сомневался?- неприязненно уклонилась. Он, естественно, стал взывать к её разуму. Она, как водится, мстила обидчику молчанием. Он, знамо дело, самолюбиво спросил, не уйти ли ему в таком случае... Ну и, натурально, она сказала: "как хочешь"...

Ане-то так хотелось купаться с любимым в сирени - вдвоём!...

В общем, поссорились и Виктор Храмов ушёл.

- Долбаная сирень!- шипел он по дороге домой...  

 

С горя позвонил Храмов рыжему Цезарю. 

- Привет, Цезаревич...

- О! Здорово, Виктюк!

- Я ж просил, не называй меня так!

- А чего ты - нормальный он дядька... Ну, не совсем, конечно, но вообще...

- Слушай... Не знаю, выпить, что ли...

- Выпей, в натуре! "Уймутся сомнения страсти"!

- Там "волнения страсти".

- Где?

- В романсе.

- Где-где? 

- У Кукольника, в романсе.

- Какого "кукольника", Витёк? Ты чего там, головою фонарь зацепил?

- Ничего я не зацепил... С Анькой размолвка вышла.

- Поругался? Гха-ха-ха-а-а! А из-за чего? Обо что пьяный конь спотыкнулся?

- Подавиться бы тебе своими прибаутками... Какая разница, из-за чего! Не поняли друг друга... Слово за слово... Будто не знаешь.

- Как луну стырить знаю, да только скрываю! Гха-ах! И чего теперь? Сидите по углам и помираете?

- Скотина... Ну, типа того.

- Гха-ах! Ну вы даёте, ха-ха-ха-а!!...

- Послушай...

- А она, это самое, рыдает там?

- Слушай, Цезарь. Ты не цезарь, а свинья! Знал ведь, что нельзя такой животине звонить!   

- Гха-ха-ха-а! Ромео с Джульеттой Шекспира-поэта!... Ну так всё правильно, покупай пару пузырей - и к Аньке. Оба вместе и отравитесь! Она чего, кстати, пьёт? А, вспомнил - Амаретто...

- Ладно, иди ты...

- Кстати, Витьк, а Амаретто - в натуре на бренди настаивают? Мне один фундук рассказывал...

- Всё, пока!

Виктор бросил трубку. Закурил. Жутко хотелось, чтобы Цезарь перезвонил: ещё не до конца отвёл он душу в ругани... Но рыжий фотограф не перезвонил... 

 

Отец Фёдор уехал на дачу. Звонить ему на мобильный казалось нелепым: здравствуйте, отец Фёдор, а я с Аней поругался из-за сирени. Подскажите, что делать... Виктор боялся выглядеть идиотом. Да и неловко было беспокоить священника по такой ерунде. Хотя... какая же это ерунда, если сердце не на месте!

- Этак я и впрямь стану "духовным чадом",- вполголоса говорил сам себе Виктор Хромов.- В церковь начну ходить... Фамилию, глядишь, придётся менять - был ХрОмовым, стану ХрАмовым... Ручку стану попу целовать, как эти... прихожане его...- покосился на телефон.- Можно, правда, просто позвонить. Мол, как дела, отец Фёдор? А у меня, вот, так себе... Да ничего особенного, только...- Он взял трубку и тут же бросил, словно обжёгся.- Ф-фу! Что за малодушие!! Решал же до сих пор свои проблемы без попов, почему же сейчас стал нуждаться? Да и что он мне может посове...

Телефон ожил, стал выдавать прерывистые трели. Храмов снял трубку.

- Слушаю.

- Аллё!

- Слушаю, кто это?

- Витюш, это я, отец Фёдор.

- Ой, здравствуйте... Я как раз о вас вспоминал...

- Что? Простите, плохо вас слышу.

- Я говорю, очень рад вас слышать!

- А-а-а... Спасибо, голубчик. Как там ваши дела?

- Э-э-э-э... Да сложно всё как-то...

- Сложно?

- Сложно, отец Фёдор... Вот с Аней поссорился.

- Серьёзно поссорились?

- Пока не знаю.

- Что-что?

- Пока не знаю!

- Связь плохая, Витюш! Слушайте, приезжайте-ка ко мне, а? У вас как со временем?

- Да со временем всё нормально. А вас это не напряжёт?

- Напряжёт? Ну, голубчик, я, может, мечтаю немного напрячься... Ничто так не вредит человеку, как длительное расслабление...