Ь

Мягкий знак. Да-а, помню, оказала мне как-то мягкий знак внимания одна дамочка… 

                                               Ы

Ы. По-моему, в якутском языке есть слова на «ы». Что скажет Интернет?..

     Есть, и довольно много… О Якутии я не случайно вспомнил, во мне ведь половина крови – якутская, отец был из тех суровых краёв. Никогда я не интересовался Якутией, ни разу там не был. Но в детстве видел много якутов: они приезжали погостить у нас. И все сплошь – родственники! Русская (большая) часть семьи язвительно называла их «родными». Звонит, скажем, телефон, отец берёт трубку и начинает говорить по-якутски. Кажется, что грампластинку крутят в обратную сторону: «А-а-а, агхым!.. Ту-ох сакхым. Эге, эге…»

     - Ну, ясно,- говорит мама,- родные звонят! Неужели опять со всей семьёй нагрянут…

     Спросил сейчас у мамы, как по-якутски будет «я люблю тебя». Она помнит! Звучит это так: «Мин эйгин топтыыбын». Кстати, обратили внимание – в последнем слове три буквы «ы»! Глупый вопрос, впрочем… Не обратить на это внимание невозможно.

                   Ъ

Твёрдый знак. Если кто подумал, что раз слов, начинающихся на «ъ» нет, то я и пропущу эту буковку – так ничего подобного! Вот, пожалуйста!

     Отлично помню твёрдый знак согласия в глазах тех, кто меня любил.

     И ещё: в детстве, читая книги с дореволюционной орфографией, я мысленно произносил слова с замысловатым акцентом. Как сейчас помню крик одного из героев Сетона-Томпсона: «Куонебъ! Куонебъ! Спаси меня!» А на иллюстрации обезумевший лось придавливал юношу к земле широченными рожищами. Имя индейца Куонеба я выкрикивал про себя вместе с несчастным героем, и от беспомощного «ъ» в конце этого имени, – оно звучало с детской беспомощностью, с каким-то болезненным призвуком. 

                                            Щ

Щегол. Птица… Понятное дело, что птица! А как он выглядит? У Мандельштама стихи были с виртуозным описанием щегла… Как там? «Чёрно-жёлтый, до чего щегол ты… до чего ж ты щегловит…» Так, кажется? Потом уточню…

     По-моему, щегол чёрный, с жёлтым носом. Нос воинственный, точно кинжал. Или я путаю со скворцом… или с дроздом… Ну, представляется он мне чёрным с металлическим отливом и парой блестящих глаз-ягодок по бокам острого, как заточенный карандаш, клюва. Пойду проверять…

     Ничего общего с тем, что я воображал!! Щегол, во-первых, размером с воробья. – я думал, много больше… А хорошо определять что-нибудь величиной разных птиц. Скажем, талант его небольшой, с воробья. Или – самомнение её не такое уж маленькое, пожалуй, не меньше курицы. Или – надежда уменьшилась до размера скворца. Или – любовь не страстная, но очень нежная, скромных размеров, – примерно, с голубя. Или – довольно большая глупость, почти как гусь или даже крупнее… Но я отвлёкся…

     Во-вторых, щегол – пёстрый, а не чёрный. Чёрные пятна, как мазочки кистью, - на затылке крыльях и хвосте. И вперемежку с белыми. А поперёк крыльев – жёлтые полоски, словно шевроны на мундирных рукавах. Спереди же на его личике красное неровное пятно, будто он голову в миску с повидлом окунул или пытался каберне из рюмки выпить.  Спина и бока его рыже-коричневые, атласные. Нарядный такой парень, смахивает на расфрантившегося буржуа из рассказов Мопассана.

     И клюв не кинжальный, а сродни кончикам дантистских щипчиков. Издаёт «звонкое пить-пили-пить» и при этом вертится из стороны в сторону, как флюгер. Вот он какой… щегол-то… А спутал я его со скворцом. И это ещё ничего! Один раз я увидел в гостях фотографию в раме и поинтересовался у хозяина:

     - Это ты, что ли, в юности?

     Хозяин с хозяйкой задумчиво рассмеялись.

     - Нет, вообще-то это моя мама… но всё же в юности. Тут ты в точку попал…

     А точная цитата из стихотворения Мандельштама –

     Хвостик лодкой, перья черно-жёлты,

     Ниже клюва в краску влит,

     Сознаёшь ли – до чего щегол ты,

     До чего ты щегловит?

                                                    Ш

Шампанское. Жизнелюбивое слово, шипучее. Да и сама бутылка с шампанским выглядит как-то многообещающе: увесистая, чёрно-зелёная. Головка и горлышко облеплены фольгой. По этикетке вьётся надпись, похожая не то на серпантин, не то на тонкую улыбку. И от сознания, что внутри там  искрящийся, золотой, взрывной напиток, - при одном виде бутылки шампанского уже начинаешь слегка волноваться. Сердце обдаёт лёгким морозным ветерком, в котором предвестие чего-то волшебного. Нового года, например.

     Очень смутно, как сквозь волнами бегущую метель, припоминаю, что, вроде бы, пил один раз настоящее французское шампанское. Где и с кем? Вероятно, у крёстной Маши. На Арбате. В тепле, в отблесках величественного католического Рождества. И вкус его, настоящего французского, кажется, был с непередаваемым оттенком… Мерещилось, что далёкие лозы Шампани дружески приветствуют тебя зелёными ладошками листьев… И цвет шампанского был, по-моему, красноватый. Но, возможно, это всё соткалось из отдельных призрачных лоскутков разных полузабытых эпизодов.

     Шампанское – первый алкогольный напиток, мною испробованный. Ну да, вы правы, – в подростковом возрасте, именно на Новый год… Один искромётный глоток под тревожным взглядом мамы.

     И, легко догадаться, часто приходилось открывать его «в обществе». Священный ритуал: пробка в проволочном намордничке с угрожающим сопением начинает давить в твою ладонь, а дамы машут руками и отворачиваются: «Только не в меня, пожалуйста!»

     А один уголовник, когда в компании принялись ругать шампанское, неожиданно произнёс голосом, глухим от обиды: «Не надо говорить, что шампанское – говно. Если его с водкой смешать…»

     И ещё одна юная леди бросала в бокал с шампанским кусочек шоколада, объясняя, что потом газы поднимут его со дна, и он «взлетит». Её научил этой молодецкой забаве один её «старший товарищ», известный лингвист. Интеллигентные гости с боязливым любопытством смотрели на бокал этой… ветреницы…

     Не перестаёшь изумляться разнообразию характеров человеческих…

                                                              Ч

Чехов. Биографию Чехова толком не знаю. Как так получилось? Во-первых, не очень люблю читать биографии «великих». Они зачастую убийственно нудно написаны. Тянутся, тянутся строчки бесконечной «чеховской» безрадостной степью. «А в доме дяди своего Викентия Сергеевича будущий поэт впервые близко сошёлся с людьми простого звания. В доме было восемь слуг. Самым старым и самым уважаемым был камердинер Викентия Сергеевича – Степан. Дяде он начал прислуживать, когда тот ещё был подростком. В имении его родителей «Подслеповатовке» зачастую…» Ну глаза хочется закрыть и упасть виском куда-нибудь – на руку, на стену. Боже! Какая тоска-а-а-а!!!

     Во-вторых, личность Чехова никогда меня не интересовала. Писатель, безусловно, замечательный. Проза его безукоризненна по форме. В ней сочетаются печаль от невозможности изменить мир к лучшему и полное отсутствие нравоучительности. Это грустно-насмешливое наблюдение случайного посетителя кабака за пьянкой, руганью, дракой и прихлюпывающими монологами хмельных болтунов. А он, наблюдатель, сидит в уголку, перед ним только стакан чая и пара баранок. И вот он смотрит, слушает, отпивая потихоньку свой чаёк… Думает, то усмехаясь своим мыслям, то затуманиваясь… Симпатичный персонаж? О, да. Особливо на фоне кабацкой слизи и сизой мглы. Только… Вот не близко мне этакое снисходительно-сочувственное, чересчур отстранённое отношение к жизни. Точнее, к грязи и плесени этой жизни. Какое-то оно терпкое и прохладное – как остывший чай в стакане «умного наблюдателя».

     Ну, что-то, само собой, я слышал о жизни Чехова. Зацепил краем уха, краем глаза несколько фактов. Отец, вроде, торговал в лавке… Был жестоким и кондовым деспотом… Ну да, Антон Павлович смог выбиться в люди, стал врачом… Ранние юмористические рассказы подписывал псевдонимом Антоша Чехонте… Страдал чахоткой… Домик у него был в Ялте… Поездка на Сахалин… Роман (кажется, в основном, эпистолярный) с Ликой Мизиновой… Толстой. Горький. Станиславский… Книппер-Чехова… Короче, кое-что я о нём знаю. И не тянет узнать хоть чуть больше этого «кое-чего». Что так? Не близок он мне, не близок…

     Ради объективности… Стиль Чехова безукоризнен, как идеально сшитый пиджак – скромный, элегантный, сидит безупречно. «Язвы общества», как и язвы душевные показаны с силой и точностью, с какой делается великолепным графиком карандашный набросок с натуры. Однако настоящего, ранящего сердце, сочувствия здесь я не вижу. Чехов знает, превосходно знает, каким должен быть хороший, порядочный, неравнодушный человек. Он знает, о чём он должен думать в той или иной ситуации. И что он должен чувствовать – тоже знает. Всё знает! А не может сам думать, чувствовать, как следовало бы… Оттого, что, по сути, не способен любить – никого. И себя – тоже.

     Вот он – деликатный, узкий, стянутый под подбородок длинным пальто. Шляпа, пенсне, бородка – как нечто связанное вместе, как отличная маска, надеваемая, чтобы «скрыть и подчеркнуть». Негромкий низкий голос. Мягкая воздушная вежливость. Это образ. «Футляр» для тихо, внутри себя, тлеющего от неудовлетворённости человека. «Человек в футляре»! Только не туповатый и закомплексованный учитель гимназии, а умный и талантливый писатель.

     Не знаю, возможно, со временем у меня изменится отношение к Чехову. Но уж точно здесь не сработает вариант «стерпится-слюбится». Такой вариант вообще никогда не срабатывает, по-моему. Но, когда-нибудь, быть может, я открою книгу и… «любовь нечаянно нагрянет»…

     А стиль и язык у него превосходны! Только трудно полюбить человека исключительно за его красноречие…

                                                     Ц

Цитаты. Я всегда любил цитировать. И огорчился, прочитав в книге воспоминаний об Олеше, о том, что он презирал цитирующих. «Кавычки напоминают оттопыренные уши идиота»,- неприязненно говорил он, выпуская из губ папиросный дым. Позднее, когда вышла дивная «Книга Прощания», где собраны дневниковые записи Юрия Карловича, я увидел там столько цитат, что обрадовался, поняв: Олеша имел в виду не само цитирование, а попытки спрятать за чужими фразами беспомощность и вялость мысли. Так чужими лавровыми листьями прикрывают свою скучную плешь.

     Кстати, последнее моё предложение как раз родилось из цитаты. В одной уайльдовской пьесе какой-то лорд говорит собеседнице: «Вы, женщины, так и льнёте к гениям.» И она возражает: «Мы лишь лавровые листья, прикрывающие их лысины.»

     А цитировать можно по-разному. Чужое изречение иногда становится гвоздём, на который вешают свои убеждения. И после любуются ими, как чудесным пейзажем. Но вот явится некто, ошарашит новым афоризмом, и гвоздь вылетит, и рухнет с грохотом картина… мира… Ой, да здесь столько вариантов!..

     Очень удачно, тонко и обаятельно умеет цитировать мой старший брат Всеволод. Причём цитаты его практически всегда из «несерьёзных» источников – из радиоспектаклей, фильмов, популярных песенок. Вот, например, в одном советском мультике появляется не то на самокате, не то на велосипеде взъерошенный утёнок и плаксивым голоском хнычет: «Наши прои-и-игрывают!..» Вот был раз очередной футбольный матч, во всех выпусках новостей дикторы скорбно сообщали, что, мол, российским футболистам опять забили гол. А в других передачах разные артисты, певцы и политики твердили: «Пока ещё рано отчаиваться… шансы ещё есть…» И Сева, проходя в очередной раз мимо телевизора, пропищал мультипликационным скрипучим дискантом: «Наши прои-и-игрывают!»

     Это тоже ведь цитирование, да? И помню ещё, когда работал я в малом предприятии, занимавшемся оформительскими работами, приехали мы небольшой компанией в пионерский лагерь. Что-то там надо было оформить. То ли фигурные доски закрепить на светильниках, то ли стены раскрасить повеселее. Детей не видать – пересменка, или как там это называется. Мы разговорились с уборщицей. Она ворчит:

     - Щас ещё ничего, работы не навалом. Ну, там подмети, там пыль, это самое… смахни. А как приедут эти… детишки свинские…

     - Ну да,- кивнул здоровяк Женя,- и начнётся: «Конфе-е-етки, бара-а-аночки…»

     Нет, цитаты бывают оч-ч-чень разные. Из классиков, например. «Удачная цитата – это свеча, зажжённая от огня чужой мудрости.» Кого это я сейчас процитировал? Вроде, самого себя…

                                                 Х

Художники. В детстве моём художников изображали так: у мольберта стоит человек, в одной руке палитра, в другой – кисть. На голове берет, ниже, мощной волной, – борода. На человеке свободная блуза, под её воротничком завязан огромный дурацкий бант. Художник! Живописец! Чудак!.. Отношение к нему было одновременно и снисходительное и уважительное. Примерно, как к юродивому.

     Тот образ явно сформировался под воздействием дореволюционной богемы. Было в нём нечто нарочитое, подражательное. Этакий грубый слепок с какого-нибудь импрессиониста, пишущего на пленэре. И уже в детстве, при всей неопытности, я точно понимал – художники не такие, это примитивная эмблема, а не реальный человек искусства. Но… какие же они в действительности – художники?

     Да, некоторые пишут за мольбертом. Хотя многие обходятся просто письменным столом, на который кладут лист бумаги. Палитра резко пахнет масляными красками и разбавителем. Кисть пачкает пальцы, надолго оставляя на них серые полосы. А уж берет и блуза с бантом – просто условность, примитивный маскарад для фильма-сказки. Чёрный или серый халат – вот она, невесёлая униформа живописца…

     А бороды действительно носит чуть не половина этих молодцев. Я сейчас тоже «в бороде». Какой в этом смысл? Понятия не имею. Лично мне в настоящий момент просто нужен такой образ. Надоест – сбрею.

     Вообще есть два основных вида художников – заметно опустившиеся (пусть даже и в творческие глубины) и – те, кто на плаву. Первые регулярно выпивают, или бросают пить, после чего глаза их окончательно обессмысливаются. Вторые охотно и неудачно острят, и постоянно куда-то ездят – на развеску своих или чужих картин, в дома отдыха, в МОСХ (Московский Союз Художников). Среди тех и других попадаются отъявленные болтуны. Причём излюбленные темы опустившихся – великие художники, живописные приёмы, дикие религиозно-философские теории, цены на портвейн до перестройки. У тех, кто на плаву – кто где выставляется, почём идёт нынче портрет маслом,  где лучше  устроить выставку, как выбить из МОСХа вторую мастерскую. И те и другие довольно безобидные представители фауны, и сближает их некоторая отстранённость от событий реальной жизни.

     А среди подвидов попадаются ещё преуспевающие мерзавцы со злобными пуговками глаз, тускловатые педагоги художественных институтов, крепко сбитые графики с бодро-пружинистой походкой, дамочки – растрёпанные и улыбчивые, как соломенные чучела-масленицы; чудные парни с серьгами и в рваных штанах – пираты, потерпевшие кораблекрушение; толстопузые мэтры, вещающие о сверхзадаче; худосочные девочки с тревожными очами; ну и барственные любимцы фортуны вроде Шилова, Глазунова, Никаса Сафронова…

     Я прикинул, к какому виду или подвиду мог бы отнести самого себя… Для опустившегося я веду слишком трезвый образ жизни. Для тех, кто на плаву – слишком мало зарабатываю. Ладно, не стану ломать голову! Тем более, определение мне охотно и беспощадно сделает любой желающий!..

                                                           Ф

Франция. Моя Франция – это древнее изображение короля из камня.  С отбитым носом, стёршимся рельефом и конём с одновременно игрушечной и свирепой мордой…

     Моя Франция – это Бонапарт, в полукруглой шляпе и сером сюртуке  до щиколот. Шляпа глубоко насажена на голову. Шляпа черна, а лицо – мраморно-белое, с по-античному прямым носом и подбородком, округлённым от самодовольства. И в холодных голубых глазах – всё та же античная неподвижность и холодная отстранённость идола. Вдруг он оживает, глаза блестят, и враскачку император идёт через плац, и ветер относит назад полы серого сюртука…

     Моя Франция – это санкюлот под струящимся на ветру триколором. Фригийский колпак свешивает ему на лоб свой пухлый язык. Санкюлот кричит, он остановился, чтобы обернуться и подбодрить бегущих за ним разъярённых плебеев…

     Моя Франция – это розово-сиреневая импрессионистическая дымка, где плавятся громадные соборы и волшебно сияют гирлянды вечерних огней. Качаясь, рассыпая рокот и цокот, проезжают фиакры, над крышами которых маячат цилиндры возниц. Вечерний Париж…

     Моя Франция – это лежащая на канапе чаровница под багровыми занавесями с золотой бахромой и длинными кистями. Пеньюар чаровницы полупрозрачен и оторочен кружевами. Она лежит, свежая, как букет, и от рыжей причёски её отбилась, свисает на щёку медная пружинка локона. Кого ждёт чаровница? Не вас ли?

     Моя Франция… Моя Франция – это Делон, задержавшийся у зеркального шкафа, бегло осматривающий в отражении свою безупречность… И Габен с вросшей в плечи головой и резко-голубыми глазами, внезапно расцветшими на его мрачном лице, как незабудки на камне… И Брижит Бардо, идущая по авеню и гордо несущая огромные, как гондолы, глаза и разбухшие от страсти губы… И… Изабель Юппер, взрослая девочка с насторожённым личиком, которое готово краснеть от поцелуев, точно от пощёчин, и благодарно розоветь от пощёчин, как от поцелуев…

     А ещё и Брассенс… Да что тут долго толковать! Моя Франция… Моя Франция…

                                                 У

Улица. Чем только ни одарит иной раз улица! Да вот хоть сегодня… Выхожу из метро. Привычная, ничем не примечательная картина – меркнущее небо, деревца и бетонный забор. Делаю с десяток шагов, и вдруг что-то встрепенулось там, наверху. Это серая ворона опустилась на фонарь и, устраиваясь там, качнулась раз-другой, растопырив углы чёрных крыльев. И тут же в памяти возник древнеримский штандарт с орлом наверху. А потом – фашистский орёл, весь в стальных перьях… А потом – золотой и мелкий орлик, тот, что красовался на древке наполеоновской армии…

     Ворона на фонарном столбе уже замерла в обычной понурой позе. Я же шёл дальше, ещё взволнованный загоревшимися на пару мгновений в голове военными символами… 

                       Т

Тупики. Я часто становлюсь в тупик. Вот бывает так, что терзает (терзает! грызёт и рвёт на части) дурацкая мысль, навязчивая идейка, какая-нибудь дикая фантазия… И ты прекрасно знаешь, всем существом своим осознаёшь, каждой клеточкой прочувствовал, - это всё бред, чушь, проявление невроза, порождение травмированного воображения… И даже, в принципе, легко можешь объяснить механизм возникновения этой дряни. Ты наперёд знаешь, как она примется тебя мучить, и как далеко тебя заведут эти никчёмные страдания на пустом месте. А всё же… поддаёшься страхам, прислушиваешься к свистящему нашёптыванию этих фантомов, вязнешь в тоскливой безнадежности. Скверная штука! Тупиковая.

     Кто-то скажет: «Патология!» Кто-то: «Ладно, не грузи меня этим!» Кто-то: «Ну, послушай, есть же специалисты… психо… эти… аналитики! Ну, сходи к ним. Ты ж не один такой!..» Согласен, патология. Не буду грузить, извините. И специалисты есть, которые психо… Ну, схожу к ним. Я ж… Стоп! А вот здесь, при всём желании, согласиться не могу-с! Один я такой. ОДИН! Сходных проблем, согласен, у людей – уйма. Хренова туча. Вагон с тележкой. Лошадь с катафалком. Но я такой один! И понимания хочу именно я! Я!!! Тогда мне и все «психо», и все «аналитики», и все «специалисты» - как рыбе – зонтик, как зонтику – бантик, как бантику – гиря, как гире – гирлянда. Но… снова тупик, ибо мячик нашей планеты опоясала лента с всеобъемлющим лозунгом, фразой, ставшей девизом современности: «ЭТО ВАШИ ПРОБЛЕМЫ!» Есть проблема? Решай её сам! И, решив, гордись! Ты – победитель! Ты – независим! Ты – можешь себя уважать!..

     Могу? Мерси, конечно, но кто мне препятствует уважать себя, даже если я побеждён? А? А? И независимость ваша – это ложь, панцирь для трусов, в который вы втискиваете всего себя со всеми страхами, слабостями и болевыми точками. Какая там независимость! Самодовольство слепца, который закрыл глаза и воображает, что это делает его похожим на зрячих! Пора прозреть - в вашем героическом, любовно начищенном доспехе победителя отражаются не восхищённые, а такие же нервно-самодовольные физии «победителей»!!!

     Вы тоже в тупике, мои продвинутые, мои начитавшиеся, мои независимые! Неужто стоит жить, решая исключительно СВОИ проблемы, не растрачивая себя на такую никчёмность, как проблемы ДРУГИХ?! А как же любовь-то? ЛЮБОВЬ?!!!

     Опять заболтался. Простите. Ваше недоумение, слившееся со снисходительной улыбкой, почитаю вполне заслуженным… Сдали нервы. Бывает…  

                                      С

Старик. Моему старику-учителю недавно исполнилось 100 (сто!) лет. Я довольно часто вижусь с ним. На днях он мне сообщает:

     - Э-э-э, помнишь такой персонаж был… в нашей поликлинике… Я тебе рассказывал – врач один симпатичный. Кавказец, кажется. Фамилия такая, э-э-э… нерусская. Ну, вот он ещё предлагал меня под опеку взять: ухаживать за мной, лечить… чтобы я ему квартиру оставил…

     - Ну,- говорю,- помню. И что он?

     - Да ничего. Помер несколько лет назад, оказывается. Эх-хо-хо-о, ничего себе опекун!..

                                        Р

Ресторан. Считанные разы я был в ресторанах. Да и ресторанами эти места можно назвать с большой натяжкой. В моём представлении ресторан – это бархатные занавеси, чёрно-белые официанты и чёрно-белая клавиатура рояля, экзотически взлохмаченные растения в кадках, обрушивающийся сверху золотой свет, раздробившийся в хрустале и на металле приборов. Это ещё дамы в вечерних туалетах и джентльмены в смокингах. Причудливые блюда, украшенные, как индейские тотемы. Гул голосов и заглушающая звон и причавкивание музыка, живой оркестр с живыми инструментами. Так и вижу какого-нибудь скрипача то баюкающего, то пилящего скрипку… Короче, ресторан должен быть таким, чтобы в конце трапезы можно было, вставая, небрежно отбросить, промокнув губы, крахмальную салфетку.

     Первый раз очутился я в ресторане лет в 16. Кострома. Наши две группы из художественного училища в последний день летней практики, после экскурсии на автобусе, приведены в ресторан, ни названия которого, ни внешнего вида я не помню. Помню смутно его «внутренности»: какой-то полуподвал, оформленный «а ля Рюс», со столами и скамьями из толстых фигурных досок. Кажется, на стенах висели панно – тоже деревянные, толстые, тяжкие, как вздохи.

     Я сидел за одним столом с нашим педагогом, его женой и сыном. Всех тонкостей не перескажешь, но было мне крайне неуютно, я давился пищей, от части блюд пугливо отказывался. До сих пор помню, как с раздражением ткнул в меня пирожком педагог и сердито сказал: «На! Бери!»

     Конечно, он не хотел меня оскорбить. Его возмущала, нервировала моя стеснительность. Нежно со мною он не мог, не умел. У каждого свои возможности и своя манера общения. Но я ещё больше смутился… Насколько помню, на улицу я вышел раньше всех и, поскольку тогда я не курил, бессмысленно слонялся по двору, по-волчьи озираясь…

     Второй… Второй раз я оказался в небольшом ресторанчике где-то на Кропоткинской. Олифант пригласил меня пойти «за компанию»: тогда он развлекал приехавших в Москву своих друзей-французов. Из всего запомнилось только, что я ужасно нервничал из-за того, что Олифант всех (и меня в том числе) угощал, а я не был французом и, вроде как, не имел права на дармовщину. А денег, как всегда, не было. Просто пошло и, как теперь выражаются, «тупо» - не было. Опять-таки, Олифант угощал широко и непринуждённо. И всё-таки я нервничал…

     Да, запомнилось, также, то самое блюдо, когда в горшочке сверху картошечка с чем-то, а под этим слоем – раскалённое, как лава, мясо. Коварное блюдо. Помнится, я сжёг себе язык и нёбо, и слёзы выступали на глазах… По-моему, одной из француженок была Коко, девушка-полицейский. Щуплая и жилистая брюнетка с орлиным носом и мощным подбородком. Рукопожатие у неё было очень крепкое – не то руку пожимает, не то наручник на тебе защёлкивает.

     В третий раз меня опять угощали. На сей раз – немцы. В Берлине. Х-хе, вот он менталитет: напечатав последнюю фразу, инстинктивно поёжился. Не коснулась ли меня лёгкая тень подозрения? Не подумал ли кто, что я сотрудничал с нацистами?.. Смешно, а действительно ведь поёжился… И в том ресторане внизу журчала и булькала гигантская зеленоватая клепсидра. А мы сидели на втором этаже, и под нами шипел фонтан, и дрожала вода в бассейне, куда я, помнится, послушно кинул монетку, чтобы вернуться ещё раз…

     Я говорил на ломаном английском. На ломаном-переломанном английском. Шекспир и Шоу свирепо таращились на меня с воображаемых портретов. Официантка, наверно, вычислила, что я русский и потому, подавая нам бокалы с пивом, так стукнула ими, что пена разлетелась злобными плевками.

     Было горячее мясо, тонущее в красном соусе. Обворожительные пирожные. Шоколадные напоминали негритянских танцовщиц в юбочках. Розовые с кремом – кораблики с парусами…

     Подружка моего немецкого приятеля была весьма привлекательна. Я умудрился сделать ей комплимент.

     - Ха-а! Она стала весь красный!- сверкнул очками немец.

     - Стильная женщина!- развёл я руками.- Хочет гармонировать со своей кофточкой…

     Дальше вспоминать сложнее. Были поминки в двух ресторанах… Но об этом не хочется писать. По крайней мере, здесь и сейчас…

     Потом ещё в ресторане на Останкинской башне что-то такое отмечала школа «Будущее», где я работал. Даже танцевал там с учительницей английского…

      Ещё одни поминки… Память занавешивает события слоями тюля. Более или менее отчётливо помнится свадьба в православном ресторане… как он там назывался? Чуть ли не «Хлеб насущный». Расположен он на территории Рублёвского музея, бывшего Спасо-Андроникова монастыря. Там играли свадьбу. Невеста вся в белом, естественно, и вся такая православная. Жених в сером костюме, с глазами, разжиженными от счастья. На гуслях там ещё играл кто-то…

     Я чего-то очень длинно пишу… Талант мой, где твоя сестра? Что-то я её давно не видел… Слушайте, вспомнил! Кажется, водил один раз в ресторан Сонечку!.. Или это было кафе?.. Там ещё гардеробщик помог надеть пальто и ей, и мне… а на чай ему я не дал – опять не было денег…

     Эх-х! Нет, ребятки, а в воображаемых мной ресторанах всё-таки намно-о-о-ого лучше!..

                                                 П

Пироги. Ну а почему бы и нет? Я люблю пироги. Как сказал Уайльд, простые удовольствия – последнее прибежище сложных натур. А с этими мягкими (если повезёт, конечно) жёлто-оранжевыми пухлыми ребятами я знаком с детства…

     На праздниках они появлялись из духовки, рождались ею, выезжали из её квадратной утробы на чёрном противне. Часто это происходило вечером, когда после «Спокойной ночи, малыши!», после ванны, меня несли на руках в спальню, и я успевал увидеть выпуклые, как древние щиты, спинки золотисто-рыжих пирогов. И прочно их овальные тела на чёрном противне связывались с ночным небом и горячими планетами, выстроившимися там правильными рядами.

     Пироги у нас в доме пекли редко. Чаще их привозила Тётя Ира Чёрная. Чёрная – прозвище, естественно. Было две тёти Иры – Белая и Чёрная. Отличались они, в частности, и цветом волос. Отсюда и уточняющие прибавления к их именам. Теперь Ира Чёрная совсем уже стала белой. А на прозвище «Чёрная» она, как однажды выяснилось, слегка обижалась. «Чёрная – это же… к тёмным силам имеет отношение!.. Ну ты мне будешь ещё объяснять! Я хоть и «чёрная», но не такая «тёмная», чтобы не понимать… Но, всё-таки «чёрный», «чёрная» - это не светлое… Да будет тебе! Неужели ты думаешь, что я серьёзно…»

      Между прочим, сейчас, буквально сейчас, позвонила тётя Ира Чёрная. Мистика-с!..

     Да, так вот она - безумно гордится своими пирогами. И заслуженно. Хорошие,  душевные пироги попадаются не чаще, чем люди с перечисленными качествами. У тёти Иры пироги крупные, с обильной и щедрой начинкой – этакие могучие русские характеры!

      А в магазинах чаще всего – недопечённые, вялые и кисловатые на вкус. Начинки почти никакой. И выглядят они утомлёнными, словно они приехали в магазин самостоятельно. Причём на общественном транспорте. Такой у них помятый и грустный вид.

      Бывают ещё «интеллигентские» пирожки. Узенькие, мелкие, трудноразжёвываемые. Их и пекут невзрачные худенькие дамочки с глазами, полными тревоги и раздумий. Такие изделия только горючими слезами запивать…

     Случаются и очень вкусные крепыши – маленькие, но аппетитные…

     И чего это я так долго о пирогах? Страсти к ним у меня никакой. Так, нормальное влечение… Я и не ем их давно – лет пять как на диете.

                                         О

Откровенность. До сих пор так и не сформулировал никто, до какой степени может быть откровенен человек. Очень уж тут много всяких нюансов. Лев Николаевич Толстой, например, стремился к полной откровенности и в сочинениях своих и в личной жизни. Дал вот супруге почитать свои старые «холостые» дневники. Та прочла и ужаснулась. До конца жизни их вспоминала… Выходит, погорячился граф. Знать надо, кому что показывать. И это только один, так сказать, канонический пример. А сколько их ещё есть!..

     Есть популярный сюжет у юмористов, – это когда человек просыпается утром и начинает говорить всем исключительно только правду. Реакция окружающих – соответствующая. Кто расстраивается, кто изумляется, кто выходит из себя… А несчастный герой погружается в такую кромешную тоску, что и жить уже становится невмочь. Вот тебе и «откровенность»!

     Ну вот спроси меня сейчас: «Чего тебе, в сущности, хочется? Зачем ты пишешь в своём дневнике про откровенность?» Как я отвечу, ежели пожелаю быть совершенно откровенным?.. Ну-у…

      Мне лично давно уже кажется, что абсолютная честность и прямодушие – идеал для человеческих отношений. Вот с крёстной своей, например, я всегда был предельно искренен. Делился с ней всем, самым дорогим и интимным. И про гнусное и низменное в себе я ей рассказывал. Очень вдохновенно подчас. И как же она меня любила, хоть и знала обо мне практически всё!.. Как-то она сказала мне: «Что бы ты ни совершил – украдёшь что-нибудь, убьёшь кого-нибудь, растлишь ребёнка или совершишь самое гнусное предательство – я всегда тебя приму и защищу…»

     Как мне повезло с такой крёстной, правда? Если уж откровенно, - ужасно хочется, чтобы все мне позавидовали… Но не только в этом дело. Мы панически боимся своих настоящих непосредственных чувств и мыслей. Больно уж они не соответствуют общечеловеческой норме. Точнее, некому идеалу, тому, «каким должен быть хороший, достойный человек». Мы трусим при мысли «что о нас подумают?», «что люди скажут?». То есть боимся в одночасье стать нелюбимыми, презираемыми. Так, выходит, жить стоит исключительно для того, чтобы кого-то не разочаровать?!..

     Да-да, слышу уже возражения: «Да чего ты усложняешь?! По обстоятельствам человек ориентируется, с кем и насколько ему быть откровенным!.. А ты так категорично ставишь вопрос… зачем этакий максимализм?»

     Видно я избалован такими отношениями, как с мамой, крёстной, отцом Октавио… После этого невольно надеешься, что и кто-то ещё найдётся, с кем не просто «поговоришь по душам», а кому протянешь на ладонях свою душу: «Возьми… Посмотри… Нравится она тебе?..» И не скажет человек: «Ну да, ну да… Мерси, конечно, но у меня вообще-то уже одна есть… своя собственная…»

     А вот предлагал ли кто-нибудь мне свою душу? Доверялся ли полностью и беззаветно? Робкие попытки довериться кое-кем делались… Да и неробкие – тоже… Какое это было счастье для меня и для тех людей!! Нет, друзья, откровенность – великая штука! Жаль только, возникает она помимо воли, стихийно. И почти никогда не бывает полной.

     Итак, «откровенность» - редкое кушанье, весьма экзотический плод, который днём с огнём и т. д.. Как ведь оно чаще всего бывает? Только захочешь откровенно высказаться, да спохватишься, вспомнишь, оценишь последствия – и промолчишь. И я сам так поступаю сплошь и рядом. Сейчас вот только прорвало почему-то… Практически, как Льва Толстого…

                                            Н

Настоящее. В смысле – неподдельное. Истинное. Ну, например, «настоящее» искусство. Да, Сикстинская Мадонна Рафаэля, так чудесно описанная Жуковским. Там, в этой картине, так спокойно и легко дышится… Смотря картину, мы входим в неё. И, войдя в это полотно Рафаэля, мы обретаем новое дыханье. Точнее – новую возможность дышать. Ты думаешь: «Надо же… оказывается есть иной способ дышать… С каждым вздохом всё выше отрываясь от земли…» И какой блаженный покой овладевает душой!.. Как благоговейно следишь за колебанием одежд в клубящихся облаках!.. Одежды медленно наполняются ветром, как паруса… Я думаю: если это Прекрасное собирается отплыть куда-то, то… неужели без меня? Заслужил ли я…

     А ненастоящее – это картина из худсалона. Там, в пейзаже, чересчур синее небо и чересчур зелёная трава. И слишком бело-чёрные берёзы. Там нет вообще никакого воздуха. Небо синее. Оно выкрашено, как забор – просто, густо, бездумно. А трава топорщится, как ворс выстиранного ковра. Зелень её отравляющая: из вставших дыбом травинок сочится жёлтый яд… И берёзы – как ноги николаевских солдат в белых лосинах и чёрных сапожищах… И сверху ещё всё покрыто жирно сверкающим лаком. « Пейзаж, крытый лаком – Присыпкину лаком!»

     Или вот ещё актёры. Настоящий – это Валерий Приёмыхов. Его обаяние не то, что у… я не знаю… Тома Круза, например. Круз – красавчик. Круз – живая картинка. Какой он на самом деле – поди разбери!.. Что-что?.. Да при чём здесь! Я не квасной патриот. Мне квас и врачи не рекомендуют… Просто-напросто с Приёмыховым – так чувствуешь, когда его видишь на экране – хочется сесть вместе, поговорить всерьёз… и надолго… А с Крузом поговорить не тянет. Что я ему скажу? «Хау а ю?» Так он и ответит: «Сэнкью, файн!» Или другую какую-нибудь гадость… Впрочем, о чём-то ведь говорят с его фотографией на стене младые грации Москвы и глубинки… А Приёмыхов… Да с ним и помолчать есть о чём. Он – НАСТОЯЩИЙ.

      А вот настоящее вино от поддельного я, может, и не отличу. Ну, разве что совсем уж бормоту какую-нибудь подсунут… И тех, кто умеет отличать настоящее вино от поддельного, истинного Гуччи от фальшивого, натуральный дуб от имитации – не люблю. Нет, не то, что не люблю, а слегка опасаюсь. Вот выпьет такой настоящего вина, рванёт на груди пиджак от истинного Гуччи, да ка-ак врежет тебе бейсбольной битой из натурального дуба!.. Что?.. Ну, пусть из ясеня. Мне как-то всё равно.

                                                   М

Матерщина. Ну вот и добрались до «низменной темы». Это вам не «жирандоль». И даже не «ёж»… твою мышь…

     Долгое время я матерных слов не понимал, даже если слышал – на улице, в школе или в каком-нибудь «общественном месте». Я знал, что они есть: в тех же книгах, которые читал, попадались фразы типа «матерно выругался», «обложил по матери». Но постепенно, к среднему школьному возрасту, я узнавал «зазорные» выражения и даже изредка пробовал их произносить. Удовольствия от этого не было никакого. Тут, как с выпивкой, - сначала только тошнит и чужой неприятный привкус во рту. Но постепенно втягиваешься и…

      Ни матершинником, ни пьяницей я не стал. Зачем пьёт алкоголик мне умозрительно понятно. Организм его, да и сама личность нуждаются в вине, как в воздухе. Существование в полузабытье (или почти полном забытье) – приманчиво, но неизменная деградация, следующая за пьянством, - останавливает. Уход от реальности чреват тем, что на замену этой реальности приходит нечто кошмарное. Мир пьяных грёз лжив и коварен. Он разрушает личность.

     Матерщина же отвратительна другим… Я вовсе не чистоплюй. Среди самых дорогих моему сердцу людей – пьющие Венечка, Довлатов, Олеша, Высоцкий, Галич. Уайльд тоже в последний период жизни пристрастился к горячительным напиткам. Но много ли среди пьющей братии венечек и уайльдов? И всякому ли дан такой божественный интеллект, как тому же Венедикту Ерофееву, которому и пьянство служило темой для блистательных импровизаций? Ответа не жду, он очевиден.

     Вот и с матом, примерно, то же. Одно дело, когда пара качающихся парней, идущих навстречу, изблёвывают с прихлюпом, с мерзкой надсадой, -  нецензурные слова. И совсем другое, если обожаемый Венечка говорит: «Поспешишь – блядей насмешишь».

     Филолог объяснил бы, как возникли матерные слова, эти лязгающие рычаги без которых машина разговора у многих работать не может. Только эти филологи… Нет, я сам, в сущности, из филологической семьи. Но вот именно поэтому я знаю цену всем этим научным изысканиям. Где-то читал я или слышал, что изначально физическая близость у наших пращуров почиталась сакральной, и слова, связанные с соитием, запрещалось произносить, как обладающие особой мистической силой. Впоследствии один культ сменился другим, скажем, - зооморфическим. И прежние священные слова, с которых сняли табу, превратились в смешные, постыдные, ругательные. Так люди совместили уже неактуальную запретность с осмеянием отживших кумиров. А интимной близости стали стыдиться, как того, чему некогда напрасно поклонялись. Убедительная версия?.. Более-менее…

     А вот предположим - нечто подобное случилось бы с процессом приготовления и употребления пищи. Тогда бы «неприличными» стали названия продуктов и действия, связанные с готовкой. И с жеванием, например. Вот бы и выкрикивал человек, попавший молотком по пальцу: «Ку-ле-бя-ка-а!.. Ой, жареное мясо, больно-то ка-ак!»

     А в пылу дискуссии другой орал бы на собеседника: «Да ты, соль, замариновал уже перебивать, суп гороховый!»

     А перед дракой один обзывал другого, доводя и его и себя до нужного градуса: «Я таких, как ты и солил, и перчил, и засахаривал! Да я тебя на первое употреблю, детей и жену твоих – на второе, а папу с мамой – на третье! Ну, иди сюда, чего – тухнуть начал? Ну иди, я тя всухомятку сжую, горбушка плесневая!..»

     Неразборчивую в связях женщину называли бы, скажем, «общепитом». Недалёкого мужчину – «недосолом». Обманщика, болтуна – «ступкой» или «дуршлагом». Синонимом слова «болтать» стало бы «булькать». Жуткой угрозой звучало бы: «Я тя на хлеб намажу и в духовку засуну!» Наконец, очень обидным оскорблением стало бы « ах ты, борщ двухнедельный» и «колбаса ты диетическая». И посылали бы не… а говорили: «Утекай ты с накипью!», «лети в собачью миску!», «прокисай с молоком, хрящ неразжёванный!»

     Однако, я здорово уклонился в сторону. Мат есть, и с его существованием я с трудом, но мирюсь. Начинаю тосковать, когда при мне «выражаются». Но легко смеюсь и оживляюсь, если вдруг мой знакомый с изумительной артистичностью вплетёт вдруг в свой монолог бранное слово. Тогда я радуюсь нейтрализации изначального «смрадного» его значения. Получаю «филологическое» наслаждение…

     Какой бы привести пример напоследок… Ну, правда, слово тут будет не вполне матерное… полунеприличное. Ладно, всё равно ничего лучше в голову сейчас не придёт…

     Работал я в малом предприятии, выполнявшем художественно-оформительские работы. Сваривали, красили, пилили, резали, сколачивали… Инструментов имелось не много. Тисков – дефицит. И зажать доску, чтобы отпилить кусок, иной раз было нечем. Приходилось класть её на стол, садиться одному из нас сверху, чтобы она не дёргалась. Другой же, сердито орудовал пилой, называя шефа нашего отнюдь не «кулинарными» терминами. Как-то раз скульптор Роман, похожий на обаятельного моржа, заявил своим рокочущим басом:

     - Нет, ребят, надо как-то менять условия труда… А то каждый раз, как нужно чего-то отпилить, – либо Мишаню, либо Рому звать приходится. Чтобы задницей «дэталь» придерживать!.. А моя жопа, извиняюсь, слишком дорого стоит, чтобы её так халатно использовать! Всё-таки Строгановку заканчивал… И стаж приличный…

                                       Л

Лермонтов. По воспоминаниям тех, кто был с ним знаком, он имел отталкивающую наружность. Малого роста, с непропорционально широким и коротким туловищем на кривых ногах, двигался он, видимо, быстро и проворно, отчего казался похожим на какого-то шута, гофманского человечка, выскочившего из скрипичного футляра или старинных напольных часов. На крупной ассиметричной голове блестела жиденькая прилизанная прядь волос. Она только подчёркивала неправильность огромного черепа. Скулы, лоб были широкими и выпуклыми, а маленький нос вдавливался в лицо, словно под нажатием невидимого безжалостного пальца. Невероятно широкая нижняя челюсть, насмешливо-подвижный рот… Офицерские усики не могли хоть сколько-нибудь скрасить Лермонтова.

     В подростковом возрасте он получил от товарищей кличку Маёшка. По имени героя какого-то журнала той поры. Был там кривляющийся горбатый уродец по кличке Майо…

     Кхм, не напутал ли я чего? Сейчас проверю по книге воспоминаний о Михаиле Юрьевиче…

     Да, всё так. Только ещё можно добавить, что журнальный Майо отличался также едким остроумием и склонностью к жестоким шуткам. Лермонтов, как известно, был большим любителем по этой части. Зато глаза его были прекрасны… Нет, невыносимо стало писать дальше!!!

     «Собою нехорош, но глаза – изумительны!» Пошло! Пошло! Пошло!...

     Каков был Лермонтов собой? Видимо, действительно не слишком привлекателен. Насколько же были «прекрасны» его глаза не берусь судить. Современники пишут о «тяжести» лермонтовского взгляда. И о том, что глаза его были черны «как угли». Поверить ли, что именно, как угли? А отчего же не как чернослив? Или гагаты? Не-е-ет, па-азвольте, па-азвольте… У Лермонтова должны быть, как угли-с! Причём раскалённые-с!» Неужто же «раскалённые»? Так ведь раскалённые-то они красные… «Ну… Ну, значит, просто «горячие»! «Горячие» вас устраивают?» Нет. Нет! Не устраивают! Эти, «лично его знавшие» даже не могут сойтись в определении цвета его волос. Одни пишут «тёмно-каштановые, почти чёрные», другие – «золотисто-белокурые». Специалисты снисходительно улыбаются. «Не-ет, сейчас мы вам объясним… Дело в том, что у Лермонтова были… тёмно-каштановые волосы, НО! вот здесь вот, поперёк, э-э-э, причёски, у него была одна СВЕТЛАЯ, ПОЧТИ БЕЛАЯ ПРЯДЬ!.. Понимаете?» Нет, не желаю понимать! Вот что…

     Невозможно в точности представить себе внешность поэта. Портреты – ерунда, на них лицо - явно приукрашенное, смазанное угодливой кистью чуть не до гладкости яйца. Чуть живее автопортрет, но, вопреки устоявшемуся мнению, я не считаю, что у Лермонтова были какие-то выдающиеся способности художника. Кто-то сказал, что единственный рисунок, где лицо его похоже – это набросок, сделанный кем-то с Лермонтова, лежащего на смертном одре. Не видел…

     Нашёл в Интернете… Просто мёртвый человек. Мог бы быть и рядовым солдатом.

     Да-а, а как я хотел найти когда-то эту работу! Думал, увижу нечто особенное, неожиданно раскрывающее образ самого мистического из всех российских поэтов… Снова обмануты ожидания!..

     Что за сумбур такой у меня получился?... Почему я пишу сейчас так бессвязно, так путано? Ответ будет ясный и чёткий, только если я буду совершенно честен перед собой и читателем. С детских лет я не придавал большого значения лермонтовским портретам. Они никак не раскрывали поэта. Они были слишком условны. Неясно оставалось, что более интересовало живописца – лицо или мундир. Живого Лермонтова я никак не мог себе представить. Как уже говорил, несколько прояснялся образ благодаря автопортрету. Там Михаил Юрьевич задумчив и капризен. Обиженный мальчик в бурке, накинутой на плечо…

     А вот как прочитал у Веллера, что Лермонтов был неказистым и отталкивающим забиякой – погрузился в размышления. Это принципиально важно. Если он был некрасив, тогда многое в его жизни и произведениях оценивается по-новому. Прочитал несколько свидетельств очевидцев – с них-то я как раз и начал эту главку. Да, непривлекателен, взгляд тяжёлый, труднопереносимый. Но  временами – прекрасный. С какой-то нездешней, запредельной грустью. (Да простят меня боги за «нездешнюю» и «запредельную»!) И в незаконченном «Вадиме» главный герой – тоскующий, никем не понятый горбун…

     И тут я увидел его – Лермонтова – с такой потрясающей отчётливостью, что мог бы сей же час сесть и нарисовать его несколькими сильными линиями карандаша. Скривившееся туловище. Огромная голова, сильно расширенная, обжатая сверху гладкой чёлкой… Глубоко вдвинутые в орбиты, мерцающие свечками в монашеских пещерках, глаза, где горестное одиночество мгновенно может преобразиться прожигающей насквозь насмешкой. Растянутая скулами желтоватая кожа. Вздёрнутый красноватый носик и жидковатые усики над губами, сложенными в скорбную или насмешливую улыбку…

     И это так потрясло меня… А сейчас захотел поделиться ощущением… Стал сверяться с книгами, портретами, комментариями… Усомнился, что мой портрет точен… Расстроился… Вот и получилось… что получилось…

                              К

Красота. Та-а-а-ак!... Потираю руки в предвкушении. Очччень любопытная тема!

     Начнём вот с чего. Много ли красивых героинь придумано господами сочинителями? О, да! От Пенелопы до какой-нибудь Марии или Матильды из современного дамского романа. Есть ли описания их внешности в повестях и романах? Ещё бы! Иногда – наиподробнейшие. Но есть ли хоть одно, дающее абсолютно точное представление о том, как они выглядели? Такое, чтобы возникла в воображении чёткая «фотография» этой девушки или дамы? Нет. Нет! Читая, как выглядела, скажем, Анна Каренина, вы можете ясно понять, что это за тип женщины. Анна в процессе чтения всё явственней прорисовывается сквозь какие-то мглистые напластования, она становится всё живее, вы уже не только знаете, что она дышит, вы уже видите, как она дышит, как медленно колеблется её полная грудь в вырезе бального платья. Но «фотоснимка» нет. Внешний облик остаётся довольно расплывчатым. И это даже у великого писателя!

      Ну и как можно дать точное определение понятию «красота», если даже описать частное её проявление – внешность привлекательной женщины, невозможно? Словарные статьи, естественно, дают самые общие формулировки. Эффектные афористичные высказывания о красоте известных личностей бывают замечательны, но зачастую дают более точное представление о самих этих личностях, нежели о «красоте».

     «Женская красота – это одно из напоминаний о том, что Гармония реально существует.» «Большое количество волшебных совпадений, в результате которых возникает настоящее чудо, – вот, что, по сути, женская красота». «По-настоящему женщина красива, если, увидев её, мужчина думает, достоин ли он её.» «Истинная физичиская красота никогда не вызывает восхищения в чистом виде. Всегда примешиваются либо зависть, либо огорчение, из-за того, что так мало истинно красивых людей. Либо мелкая радость, что их так мало.» «Красота – один из божественных даров, которого особенно сложно оказаться достойным». «Женская красота – загадка, разгадывать которую пытаются только женщины. Мужчины же просто поклоняются ей.»

     Ну хорошо, ну Бог с ними, с писателями. А художники? Много ли действительно красивых женщин в бесконечном ряде портретов? Н-ну, если конкретно припомнить? Мона Лиза? Бесспорно, интересная женщина. Но кра-си-ва-я ли? Чего в ней больше – притягивающего или останавливающего? Да и чисто физически вряд ли она является эталоном красоты. Может, в эпоху Леонардо и являлась… Но и в этом твёрдой уверенности нет.

     Венера Боттичелли? Как образ, как символ, она хороша. Но оденьте её мысленно в любую, пусть и самую красивую одежду, измените ей позу, придайте Венере больше человеческой естественности. И что?... Милое, несколько меланхоличное создание. Больше всего ей, по-моему, подошёл бы наряд православной девушки – благостная кофточка, смиренный платочек, скромная длинная юбка. Так всё… прилично… и так… тоскливо!!

     А вот эта вот… «Незнакомка» Крамского… Ну, «Неизвестная», «Неизвестная»! Подумаешь, ошибся… Это для вас, искусствоведы, это принципиально важно. Попробуй, скажи при них «Три богатыря»! Сразу поднимется «Девятый вал»! «Михал Михалыч! Ну уж от вас-то мы не ожидали!... Какие «Три богатыря»?!! Просто «Богатыри»!...» Эххххх!.. Хорошо ещё, Васнецов отдумал назвать своё произведение «Богатыри – Добрыня, Илья и Алёша Попович на богатырском выезде примечают в поле – нет ли где ворога, не обижают ли где кого». А ведь хотел так назвать! Я серьёзно!

     Жалко, проскочил уже букву «и», а то поговорил бы я об искусствоведах… до полного удовлетворения… Ладно, вернёмся к прекрасному. К «неизвестной незнакомке».  

     Красивая она? Пожалуй. Именно пожалуй, красивая. Почти привлекательная. И дело тут вовсе не в том, что со сменой эпох меняется и эталон женской красоты. Вообще «модный женский тип» хоть и существует, но значение его сильно преувеличивается. Так уж все поголовно были влюблены в Мэрилин Монро? Или неужели «весь мир» готов был пасть к прелестным ножкам Брижит Бардо? Неужто никто не устоял?.. Думается, «Неизвестная» скорее вызывает не слишком здоровое любопытство, желание узнать, как её на самом-то деле зовут, да чем она занимается, да есть ли муж… Домашним её адресом лично я бы не заинтересовался, даже если бы жил в то время. Да ещё  и неизвестно, как «Неизвестную» зовут. А ну как Варвара Евграфовна Пташук… Тогда понятно, почему предпочтительней ей оставаться незнакомкой.

     Глянул в Интернет. Есть версия, что прототипом была крестьянка Матрёна Саввишна, вышедшая за дворянина Бестужева. Другая версия – на полотне фаворитка Александра I-го, грузинская княжна Варвара(!) Туркестанишвили. Прям, как в воду я глядел!..

     Одним словом, образ образом, а по-женски привлекательных лиц что-то не припомню я в мировой живописи. Так, разве что, случайно, проявится вдруг на втором-третьем плане действительно пригожее личико. Но уж даже и не припомню, где конкретно я эти личики видел… А, вспомнил! Есть один портрет, на котором изображена привлекательная лично для меня дама! «Мадам Савари» Ренуара. Такая мягко-женственная, плавящаяся на золотисто-розовом фоне… Рыжеватая блондинка с чуть выдвинувшимся вперёд, на зрителя, лицом… Выражение этого лица неопределённое, как бы развеянное лёгким и нежным ветерком. А взгляд глубокий, естественно-ласковый… Хотя, надо бы проверить, ещё раз посмотреть репродукцию. Мало ли, что мне нравилось когда-то…

     Ну вот, опять разочарование! Впрочем, возможно, дело в качестве репродукции…

     Итак, с «красотой» всё не так просто. И это ещё только о физической красоте, о внешней женской привлекательности шла речь! А сколько других всевозможных есть «красот»!

     И действительно важно то, что встретишь, бывает, женщину, и первое впечатление от неё – ничего особенного, даже и недостатки всякие так и лезут в глаза. Ну, там, сапожки какие-то сиротские, сними один такой, поставь перед собой – очень быстро сердобольные граждане туда мелочи накидают. Фигура далека от того самого пресловутого эталона: явно тело не терзалось стальными тренажёрами. Смешная курточка. В лице мало общего с обликом дам, рождённых чтобы служить заготовкой для росписи косметикой. Да ещё и пластика угловатая, видно не привыкла, бедная, туманить мозг мужчин продуманными движениями. Но вот замечаешь… что безумно интересно тебе следить за малейшим изменением её мимики. И когда глаза её сверкают, одновременно что-то начинает посвёркивать где-то в тёмных твоих глубинах… И не отрываешь глаз от её нежной светящейся щеки, терпеливо ожидая, когда она округлится от улыбки… Почему-то безумно начинают интересовать её пальцы… И говорить с ней тебе приходится с усилием – «волнение», понимаете ли, «стесняет грудь». И вот она уходит, а с ней уходит из жизни половина самого важного. И ты идёшь в свою сторону, в своём направлении, возвращаешься, куда надо, и на ходу шепчешь: «Какая красивая… какая хорошая…»

     Простите? Не расслышал?.. Душа?.. Ох-х!.. Конечно. Душа. Душа, конечно, самое главное. Но… Как же она хороша в своих сиротских сапожках! Вот снял бы один и зацеловал его до смерти!!!   

                                                   Й

     Йод. Ассоциации со словом «йод».

    1) Стихотворение Ходасевича о пробочке над крепким йодом.

    2) С детства знакомый, маслянисто-коричневый пузырёк с безнадёжно-бесцветной этикеткой. Плюс резкий запах. Плюс буро-рыжее пятно, поглощающее царапину. У пятна огненная кайма, и потому оно похоже на растрёпанную голову Фаэтона.

    3) Старорежимный доктор в халате, застёгивающемся на спине. Он спешит к лазарету с коричневым сосудом в руке. Солнце воспламеняет ободки золотого пенсне. Где-то рядом угадываются фигуры военных в мундирах цвета пыльной листвы.

    4) Смешной, мальчишески-бабий выкрик доктора Пилюлькина: «Касто-О-орка и йо-Од!». (Радиоспектакль «Приключения Незнайки»).

     5) Ну и… это… несмываемые длинные рыжие полоски в раковине ванной, когда нечаянно прольёшь туда эту дрянь.

                                                      И

Игреневый. Так называется цвет лошади, её масть, когда сама она рыжая, а хвост и грива – светлые. По-моему, чаще – светло-жёлтые. Этот светло-жёлтый вызывает во мне особое волнение, он получался в детстве при смешивании гуашевых белил с жёлтой краской. Помнится, мне подсказал его старший брат, – мы тогда оба с ним ходили в кружок изобразительных искусств при Пушкинском музее и рисовали по памяти мраморные статуи Микеланджело. На одной из работ брата («Впечатление от Пьеты») этот бледно-жёлтый - длинными «плачущими» мазками ложился на покрывало Мадонны и ниспадающие складки ткани, на которой лежал Спаситель. Цвет мрамора, чудесным образом утратившего тяжесть. Ставшего парящим.

     Далеко могут увести человеческие ассоциации. Открываю книгу с изображением разномастных лошадей. Что-то «игреневой» тут не видать… Но вообще это добрая лошадь для доброго персонажа. Погодите, а не игреневый ли конь у одного из трёх богатырей? Рыжий со светлыми хвостом и гривой! Доблестная коняга! На такую Кощея не посадишь – тут же его наземь сбросит! Да-а…

     Я и не пытаюсь запомнить названия мастей – бесполезно. Если потребуется, загляну в книги, в словари. Вот белую, вороную, серую в яблоках без усилий (ещё бы!) себе представляю. А вот гнедой и буланый?  Как-то въелось мне в мозг, что гнедой – красновато-коричневый, с чёрными гривой и хвостом. И с белой, опять-таки, как кистью проведённой, полосой вдоль морды. Самый подходящий для военного конь. Они, вроде, и рождаются с уздечкой и седлом. Именно на таких несутся, с дробью выбивая из дороги пыль, кавалеристы с шашками на отлёте… Стой! А точно ли это гнедая масть? Точно-точно! А полоса спереди – от чёлки до ноздрей называется проточина.

     Про «буланого» лучше сразу посмотрю в кни… Ой, простите, вам, наверно, это совсем не интересно?.. Да нет, я тоже не такой уж одержимый лошадник…

     Ну так, под занавес, ещё пару фраз о лошадках.

      Когда к вам подъезжает всадник, кажется, что он не просто увеличивается. Фигура всадника и человека «нарастают», как напряжение, как волны бетховенской музыки. Они - как замок, сам двинувшийся тебе навстречу и обступающий тебя всей своей грозной архитектурой. Ты невольно сторонишься, уступая дорогу, с робостью смотришь, как двигается тяжёлый механизм лошадиной мускулатуры. Как качается в кожаной узде длинная морда вся в ремешках и жилах. Как дышат ноздри. Как смотрят одновременно и в тебя, и сквозь тебя, и прямо перед собой - слишком умные для животного глаза. Как при шаге со стуком падает в пыль каждая нога. Как пальмовой ветвью колеблется хвост, изумляющий длиной.

     Я не лошадник. Но… как же они красивы, негодники!..

                                                                З

Зрак. Запамятовал, когда же это сочинилось-то?.. Как будто, тогда я уже осознал, что в стихах один из самых постыдных недостатков – приблизительность.  Иначе говоря, к тому времени я вполне серьёзно стал работать со словом. И ещё тешил себя мыслью о возможном поэтическом даре. Мысль эта, собственно, и побуждала к серьёзной работе со словом. Мол, дар уже имеется, так давай теперь оттачивать мастерство!.. Да, наверно, именно тогда и сочинилось это двустишие…

     Фонаря кошачий зрак

     превращает темень – в мрак!...

                                  Ж

     Жирандоль. Почему именно «жирандоль»? Если откровенно, сначала выскочила «жаба». Потом… Ну, неприличное слово на «ж», только начавшее округляться в голове, я быстро отбросил. «Железо» показалось неинтересным. Скучным до сердечного томления. «Жупела» - тоже отбросил. Швырнул прочь, как обветшавшее, давно никому не страшное пугало. И вот тут-то красиво, с завитушками, написалось мысленно: жирандоль. И я, не успев ещё сообразить, что есть ещё много чего на «Ж», - «женщину»! «женщину» забыл, дурень! – я замер перед «жирандолью», купившись, как всегда, на внешний блеск и особую французскую звучность…

     Вот ведь как любопытно. Для человека в меру образованного «жирандоль» может вызвать мысль о женском имени. Скажем, почему бы так не называться классическому роману о нелёгкой судьбе французской куртизанки, белошвейки, гризетки, графини или… какой-нибудь суфражистки? Есть же у Золя роман «Жерминаль»! Вроде, это женское имя?... Вообще-то там про шахтёров, но бабы там есть, отлично помню! Одна из них как раз и показывала жандармам то самое… тоже на «ж»… Очень выпуклый образ!

     Беда в том, что роман «Жерминаль» я читал… Нет, беда в том, что «Жерминаль» я не читал. Выцарапал оттуда пару-тройку фрагментиков с подробным описанием драки и довольно неприличными сценами - и  многажды просмаковал их. Мне тогда было лет 15. Физическое здоровье сказывалось… А вот то, что «жерминаль» - седьмой месяц французского республиканского календаря… откровенно говоря, узнал только сейчас, заглянув в Интернет и в словарь. Ну ладно…

     С «жирандолью» мне попроще, чем с «Жерминалью»… пардон, с «жерминалЕМ». Помнится, читал кое-что об истории архитектуры, конспектировал, зарисовывал. И, вроде бы, «жирандоль» - архитектурный термин, обозначающий богато (или не очень богато) украшенную опору… Так, кажется… Надобно бы проверить, неужели я зря когда-то читал, конспектировал, зарисовывал?...

     Выходит, зря! «Жирандоль» - большой фигурный подсвечник для нескольких свечей. Второе значение – фонтан с несколькими струями. Та-а-ак… Вот тебе и «попроще»! Так тебе и надо! Полез тоже со своей «жирандолью»! Подумаешь, какой Людовик… Писал бы уж лучше о «женщинах», всё не так опасно… Х-ха! А вот наверняка кто-то из дам, прочитав последнюю фразу, уже обиделся. «Ах, вот ка-а-ак! О нас, значит, не «так опасно» писать? Поня-а-а-атно…» Господи, да я так просто! Сдуру сорвалось. Тем более, я и в женщинах-то ничего не смыслю, раз путаю их с месяцами французского республиканского календаря. Лучше бы я о «жабах»… Нет-нет-нет! Клянусь, я опять ничего такого не имел в виду! Ох… Вот так и вырабатывается в человеке комплекс неполноценности!

                                               Ё

     Ёж. Я вот как раз на днях рассказывал тут одной… хорошей знакомой… Анекдот, значит. Может, вы слышали – тогда скажете, ладно? Значит, ходит маленький такой ёжик вокруг бочки. Ходит-ходит, ходит-ходит, наконец, останавливается, вытирает пот и говорит: «Когда же кончится этот проклятый забор?!»

     Вот. Я анекдоты рассказывать не умею. И не совсем понимаю, что значит «хорошо рассказывать анекдоты». В смысле, артистично? Так, чтобы все покатились со смеху? Но, по-моему, ничто так не вредит анекдоту, как «артистичное исполнение». Со смеху покатятся, если анекдот хорош сам по себе и если он уместен. А для рассказчика анекдота, наверно, важнее всего выбрать верную интонацию… Считалось, что Юрий Никулин «идеально» рассказывал анекдоты. Олифант по этому поводу заметил как-то: «Ну да, только анекдоты у него несмешные…» Но я ведь не о том хотел поговорить…

     Что-что?... Да не о ёжике даже. Просто когда-то моя крёстная Маша рассказала вышеприведённый анекдот в одной семье. Слушатели засмеялись. А маленькая (лет пяти) девочка очень серьёзно произнесла:

     - Просто ёжику надо было повернуться спиной к бочке и пойти вперёд…

     Мне сорок один год… И до сих пор я не смог этого сделать…

                                                            Е

      Епанча. «Оставь его: перед рассветом, рано, я вынесу его под епанчою и положу на перекрёстке.» Так говорит Дон Гуан в пушкинском «Каменном госте». К разговору о чуде… Простые слова, практически никаких эмоций, а ведь звучит, как музыка…

     Если не знать, что такое «епанча» (старинный длинный плащ без рукавов), какие возникнут предположения относительно значения этого слова? Епанча… епанча… Возможно, какое-нибудь азиатское кушанье. Или более-менее экзотическое растение. Причём, с более-менее съедобными плодами. Или передвижной шатёр кочевников. А может, просто женское имя… Епанча Михайловна Бересклетова…

     Но всё же это плащ. Широкое полотнище ткани со струящимися складками, которое закалывают на правом плече застёжкой-фибулой. Романический предмет туалета, развевающийся на лету, когда несёшься верхом… куда-нибудь там… в ночи…

     Красивый, благородный атрибут из романа в духе Скотта или Стивенсона. Или из романа одного из скучных русских «писателей для юношества». Я их и читать-то не мог – ни в юности, ни, тем более, теперь. А у Пушкина это здорово, насчёт епанчи-то… Великолепно это произносил Высоцкий в «Маленьких трагедиях». « Оставь его (повелительно, с неявно выраженной, но всё же – суровостью)… перед рассветом, рано (размеренно, с тем, чтобы Лаура восприняла каждое его слово)… я вынесу его под епанчою (указание на необходимую деталь, чтобы  женщина не сомневалась в правильности действий Гуана)… и положу на перекрёстке (холодно-спокойное завершение фразы, с акцентом на обычности, естественности подобного действия). Так великий артист может в одном предложении из четырнадцати слов выразить твёрдый характер героя, знание им женской психологии, его ум и жёсткость, приобретённую благодаря перипетиям лихой, ничем не скованной жизни.

     Епанча… Если бы меня спросили, как это слово мог бы использовать в своей песне Б.Г., я бы ответил такой импровизацией:

     Летит, летит, по небу саранча,

     Над головою маленького будды.

     Каким пустым, кривым, сухим ни будь ты –

     Всё скроет шёлком светлым епанча…

                                               Г

 Галстук.  Сейчас бы припомнить, когда первый раз… Нет, ну нет, ну, конечно, глупость! Кто же способен восстановить в памяти самую первую в жизни встречу с тем или иным предметом? Именно «встречу», поскольку в младенчестве, в раннем детстве, ты знакомишься с вещью, как с новым человеком, не зная, что от неё можно ожидать… Я, сквозь мутноватую воду протекшего времени, вижу несколько отцовских галстуков, висящих на тонкой металлической скобе с внутренней стороны дверцы платяного шкафа. Особенно запечатлелся один – светлый, с голубовато-зеленоватым орнаментом. Орнамент сродни чешуе или кольчуге… Что-то такое… Ну, подобным образом могла выглядеть фуфайка Нептуна. И ещё у меня в детстве этот орнамент вызывал причудливую ассоциацию с раздавленными виноградинами… Короче, ещё совсем маленьким, ощущавшим себя у платяного шкафа, словно перед воротами сурового замка, я уже умел оценивать вещь, и галстук отца мне категорически не нравился.

     С лёгкостью и великой охотой отстраняюсь от размышлений фрейдовского толка. Не время для них сейчас и не место. Теперь в том же шкафу, на той же скобе, висят мои собственные галстуки. Давно не было случая надеть какой-нибудь из них. Я даже забыл, как выглядит их подвижно-шёлковый, лианоподобный ряд. Не поленюсь, пойду и гляну…

     Хм… Если отобразить историю моих отношений с галстуками отдельными фразами-вешками, то выглядеть это будет так.

     Первый галстук – галстук-регат, с застёжкой в виде резиновых хвостиков. Надевал лет в 10-12, разыгрывая моноспектакль для себя самого. Изображал не то лорда, не то инспектора полиции.

     «Взрослые игры» начались лет в 16. ГУМ. Космический гул под потолком всей этой чрезмерной архитектуры. Так и слышится: «Гум-гум-гум-гум-гум…» А я склоняюсь над ящиками с шёлковыми лентами галстуков, трогаю их с робостью молодого влюблённого. И ещё галстуки висят на белых металлических рогах, растущих прямо из стен галантерейного отдела…

     О чудо! О всплеск мощной радости! Я научился сам завязывать галстук!!! Заворожено смотрю на себя в зеркало. Смотрю на первый удавшийся узел. Возможно, это не плод моих усилий. Возможно, истерзанный многократными попытками галстук сам, наконец, решил завязаться, чтобы от него отвязались. Недаром же на ярлычке указано – «галстук-самовяз»…

     И много чего было потом… Магазин «Мужская одежда» на «Рижской», чей запах сравним разве что с запахом «Волшебной лавки» Уэллса. Всасывание глазами каждой буквы, когда, изучая историю моды, доходил до глав, где речь шла об аксессуарах и галстуках. Купленный в Берлине зажим для галстука, который кажется теперь таким бедным и никчёмным. Открытие «некслипа» - это нечто среднее между галстуком и шейным платком. Бола-тай, - американский вариант с пряжкой и кожаным шнурком. Настоящая, старорежимная булавка для галстука в виде подковы, усыпанной гранатами. 85 способов завязать галстук…

     И главная прелесть этой детали туалета - в её безусловной ненужности, с практической точки зрения. Единственная чисто-декоративная деталь мужского туалета. Но какая любопытнейшая у неё история! Как много значит она для создания образа! О, он, галстук, одна из немногих вещей, элегантной шёлковой петлёй, связывающих нынешнего человека с прощлым, с тем же дендизмом, со временем, когда не жалели времени на завязывание банта или узла, потому что умели жить со вкусом, смакуя мгновения, а не наспех проглатывая часы и минуты, давясь ими, как встречным ветром в бешеной скачке неизвестно куда…

     Ну, а ежели коротко… Да за каким хреном говорить коротко о том, что действительно любишь?!!!

                                                    Д

Довлатов. Не так давно послушал, как актёр N читает «Иностранку» Довлатова. Не хочу называть фамилии актёра, ведь мало ли – вдруг каким-нибудь фантастическим образом до него дойдёт эта запись, и он, естественно, будет уязвлён, поскольку вряд ли воспримет текст адекватно и расценит его, как ядовитую критику. Расстроится, не дай Бог… А я-то как раз ничего против него не имею.

     Дело не в том, что он, этот N, «плохо» прочитал повесть. «Нормально» прочитал. С профессиональной точки зрения, даже вполне прилично: без кривляния, с серьёзным проникновением в текст, даже с почти благородной сдержанностью. Порядочный и, видимо, добросовестный человек этот N. НО!... Вот один пример. Время от времени авторский текст, то есть комментарии самого Довлатова по поводу происходящего, он читает слегка посмеиваясь. Снисходительно-ласково так, мол, такой вот у меня беззлобный человеколюбивый юмор. И это… ужасно меня огорчало во время прослушивания.

      Никому не собираюсь навязывать своё личное отношение к Довлатову и к его прозе. Тем более, не собираюсь учить актёра-профессионала, как читать художественный текст. Твою любовь к писателю другие могут либо разделять, либо не разделять – дело свободное. Да и любит-то каждый по-своему. А без свободы трактования - искусство чтеца вообще перестало бы быть искусством. Тем не менее, не случайно прицепился я к этим смешочкам, которыми, как бантиками или цветочками, украшал актёр довлатовский текст. Стиль данного писателя исключает малейшую навязчивость. Сам язык очищен, безупречно ясен, доведён практически до чистоты звучания флейты. Ошибиться с интонациями здесь, казалось бы, невозможно. Текст для исполнителя должен быть чем-то вроде нот для певца: смотри и пой, как там указано. Герои Довлатова почти никогда не смеются над своими или чужими шутками. Они вообще редко смеются, - юмор, усталая, выстраданная ирония просто разлиты, как говорится, в самой атмосфере. Именно это и является важнейшей составляющей обаяния его прозы. Естественность, ненавязчивость, органичность иронии в жизни изображённых персонажей. Начни её подчёркивать специальными интонациями, смешками или многозначительными паузами – улетучится в один миг тонкий аромат, перебьётся грубым запахом специй и острых приправ.

     Да и вообще чаще всего явный смех уничтожает комическое. Не случайно же издревле считалось, что рассказчик анекдота не должен сам смеяться. И… Ладно, чего я, действительно, привязался к посмеиванию актёра N? Он ведь из самых хороших чувств. Мягко так, деликатно, дал нам понять, где, по его мнению, особенно смешные места. Жаль только, что от этого они утратили половину своей прелести.

     Сам Довлатов читал свои вещи довольно монотонно, абсолютно нейтрально, быстро и, вместе с тем, тщательно проговаривая слова. Правда, очень приятным баритоном, низким, с едва заметной гнусавостью. Есть такие голоса – ничего особенного, даже поскрипывание в них есть какое-то. А вот слушать приятно! Видимо, какими-то трудно объяснимыми сигналами точно передаётся то, что слушаешь ты выдающуюся личность. К актёрству это никакого отношения не имеет. Просто эманация таланта – ничего больше.

     Вот опять чувство вины у меня перед актёром N. Вроде как упрекаю его за то, что он не Довлатов. Да не в том дело! Дело, как всегда, во мне… Довлатов – это моё, личное, сокровенное. Когда его кто-то читает вслух (кроме меня самого, разумеется), я сразу настораживаюсь. Точно кто-то в моём присутствии начинает рассказывать о моём близком друге или возлюбленной. Пусть даже и нахваливает их, а всё же не теми словами, не так, как надо было бы…

     Мама моя говорит: «При твоём характере ни одна женщина с тобой не уживётся!» Возможно, что и так. Но если женщина сможет хорошо прочесть вслух Довлатова… Ну, тогда и у неё и у меня есть шансы ужиться!...

                                            Б

     Булгаков. Тот, который Михал Афанасьевич. Не философ. Который – «Мастер и Маргарита»…

     Вот раздражает меня, сердит традиционное отношение к Булгакову, как, прежде всего, - автору романа о Мастере. Отчего так? Н-ну вот, например, был такой случай. Еду в метро, стою сбоку от дверей и читаю «Великого канцлера». Это книга с черновыми редакциями «Мастера и Маргариты». Я её прежде читал, а теперь вот перечитываю. Освежаю в памяти некоторые моменты. Есть в одном из черновиков такой, скажем, великолепнейший кусок: «На Смоленском рынке на закате солнца в подворотне произошла поножовщина по поводу брюк, купленных за вышедший в тираж лотерейный билет автодора. Человека зарезали с ловкостью и смелостью почти испанской.» Насколько я помню, в известной редакции романа ничего подобного нет. А ведь изумительный фрагментик, да?

     Вот, значит, стою, читаю. Рядом нависает, зацепившийся за поручень парень с девушкой. Красуясь перед нею, он заглядывает мне в книгу и заявляет:

     - Так и знал – «Мастер и Маргарита»! И чего это все сейчас бросились её читать?!

     Мне в связи с этим припомнился эпизод из одного посредственного сериала о работниках метрополитена. Главный герой – состарившийся уже инженер, один из тех, кто строил первые станции метро, выходит из вагона на платформу, а мимо пробегает какой-то бойкий молодец, толкает его плечом и кричит на ходу: «Ну чё ты, папаш? Первый раз в метро, что ли?...»

     На парня, разумеется, наплевать. С ним всё ясно. С девушкой его, боюсь, тоже. Но почему всё-таки меня коробит, когда, вспоминая Булгакова, непременно начинают с «Мастера и Маргариты»? Казалось бы, всё так естественно: сам писатель считал эту книгу главной в своём творчестве и т.д.. Но вот представьте себе… Вы познакомились с человеком. Человек оказался удивительным, многогранным, с фантастической силой личностного обаяния. Вы близко с ним сошлись, многому научились у него, мир, благодаря ему, открылся для вас с самых неожиданных и важных сторон. И человек данный интересен и привлекателен для вас во всех своих проявлениях, даже недостатки его дороги вам, как дороги царапины на полу в родном доме или, не знаю… трещинка в ванне. У меня в ванне есть такая трещинка, и с раннего детства она казалась мне похожей на набросанный пером автопортрет Пушкина… В общем, есть в твоей жизни человек, одухотворяющий твоё существование, вызывающий самые тонкие и нежные чувства. И вот он уходит из жизни. Проходит время, и начинают о нём говорить, писать, вспоминать… И в основном напирают на то, что он «в последние годы очень увлёкся чтением Толстого и так интересно трактовал его поздние произведения». И в растерянности, и чуть не со слезами ты хочешь крикнуть: «Да подождите вы!... При чём тут Толстой?!... Да разве это самое важное-то?!!..»

     Естественно, я лично Булгакова не знал. Хоть иногда мне кажется, что я не только лично с ним знаком, но ещё и могу напрямую общаться с ним, и у нас глубокая взаимная симпатия… Но мне просто по-человечески обидно за Михаила Афанасьевича. Роман «Мастер и Маргарита», при всех его очевидных достоинствах, произведение явно незаконченное, несобранное и очень невнятное по замыслу. На философскую или мистическую притчу оно не тянет, - всё как-то сводится к гимну домашнему уюту и «покою». Тема Иешуа серьёзно не осмыслена, главы о нём читаешь, словно перелистываешь альбом с великолепно сделанными, чисто иллюстративными гравюрами. Идея Жертвы и Любви никак почти не проявляется. Что-то как-то рядом с этим, без проникновения в суть христианской идеи. Прощение конкретного человека (Пилата) за конкретное преступление (трусость) оказалось важнее, чем искупление грехов всего человечества через самопожертвование Христа.

     И не совсем ясно, довольно странно, почему так жестоко расплатились за свои мелкие грешки все эти буфетчики и «босые»? Были и пострашней персонажи в то время… Нет, не надо только мне говорить: «Вы забыли, в какую эпоху это всё писалось. Не мог же Булгаков посадить в сумасшедший дом какого-нибудь деятеля с Лубянки или отправить к вурдалакам самого товарища Сталина!» Положим, Сталина отправлять к вурдалакам - и впрямь затея пустая. Он с ними и в Кремле прекрасно управлялся, да ещё и сам из них кровь сосал. Дело в другом. Булгаков, претендовавший на звание «мистического писателя», никогда, вопреки устоявшемуся мнению, им не являлся! Он был очень земной, я бы даже сказал, упоительно-земной человек. Потому-то он в «Мастере» не столько стремится восстановить справедливость, сколько сводит счёты со своими личными врагами, с теми, кто насолил непосредственно самому писателю. В частности, тому же критику Латунскому…

     Так что замысел, «великий» замысел Булгакова не осуществился. Будучи типичным интеллигентом, сформировавшимся на рубеже двух столетий, не мог он сделать явный и ясный выбор в пользу церкви или сугубо научной концепции мира. Мистицизм его (в данном случае под «мистицизмом» следует понимать увлечение оккультизмом, а не религиозность) был невольным компромиссом, «третьим путём», который, по сути, никуда Булгакова не привёл. В итоге идеалом, примером райского существования, для него остался свой дом, с кремовыми или какими-то ещё шторами, с источающей уютный свет лампой на столе, со сладостными звуками рояля и т. п.. А вся эта история с нечистой силой, которую так и этак пытались и пытаются истрактовать – не более, чем формальный, довольно поверхностный приём, сродни тому, что использовался в народных сказках, когда злые духи появлялись в повествовании как обычные персонажи, отличающиеся от людей только сверхъестественными способностями. Как очень точно подметил отец Александр Мень, Воланд и его свита слишком обаятельны, чтобы воплощать в себе тёмное начало.

     В общем, «Мастер и Маргарита» - не загадочный роман, а роман путаный и предельно обнажающий противоречия и слабости булгаковского мировоззрения. Мне он дорог прежде всего своим потрясающим языком, живописностью изображаемых картин и тем, в конце концов, что написал его горячо и нежно любимый мною человек. А то, что в своё время все действительно «бросились» его читать, да и сейчас, вроде бы, читают, - не заслуга философии Булгакова, а результат совпадения очень многих причин, о которых писать не стану, так как монолог мой чрезмерно затянулся.

     Напоследок добавлю только, что другие произведения Булгакова, с точки зрения литературных достоинств, ничуть не слабее «Мастера», и, включая незаконченные «Записки покойника ( театральный роман)», гораздо более цельные. В них замысел и его воплощение гармоничны, поскольку автор ясно понимал и чувствовал - что он пишет. С последним же романом вышла, как я сказал, досадная путаница.

     Не удержусь и процитирую ещё один фрагмент из ранних редакций: «Минут через десять примерно видели некоторые обитатели громадного дома на Садовой, как председатель правления в сопровождении двух людей быстро проследовал в ворота дома и якобы шатался, как пьяный, и будто бы лицо у него было, как у покойника. Что проследовал, это верно, ну а насчёт лица, может быть, и приврали добрые люди.»

                                            В

Волшебство. Сразу хочу уточнить. Во-первых, поговорить мне хочется о «волшебстве» словесном, о чуде писательского языка. Во-вторых, под волшебством я разумею не то, что невозможно объяснить, а то, что объяснять не рекомендуется. О чём я? Да о литературном таланте, конечно! Сколько литературоведов и словесников анализировали, изучали, сравнивали и всячески трепали тексты больших писателей, а ведь «чудо толстовской прозы» или «чудо набоковского стиля» так и остались неразгаданными. Можно, например, подсчитать количество глаголов на одной странице у Гоголя и сравнить с количеством глаголов у Чехова. Даже можно сделать какой-нибудь любопытный вывод из этого. Но волшебство тем и отличается от фокуса, что его ни вычислишь, ни повторишь. И слава Богу!

     Однако, изучение ремесла, технических приёмов и профессиональных тонкостей - само по себе полезно и любопытно. Простой эксперимент: беру сейчас наугад любую хорошую, мастерски написанную книгу и открываю первую попавшуюся страницу…

     Взгляд выхватил внушительной толщины том с произведениями Хармса. Он оказался самым «из ряда вон выходящим» на книжной полке. Действительно, он словно бы выдавливался из других книг, стремился высвободиться из слишком тесного для него строя. Как и обещал, вслепую выбираю страницу. Читаю. Это фрагмент монолога Факирова из маленькой пьесы без названия.

     Проэкт «Земля Многообразна»,

     я в Академию носил.

     Но было пасмурно и грязно

     и дождик мелкий моросил

     И мой проэкт постигла неудача,

     он на дожде насквозь промок,

     его прочесть была великая задача,

     и в Академии его никто прочесть не мог.

     Пойду сегодня к Хвилищевскому

     Он приобрёл себе орган.

     Послушаем Себастиана Баха

     и выпьем чай с варной морожкой.

     Где трость моя?

     И где папаха?

     Нашёл.

     Теперь пойдём, свернув табак собачей ножкой.

     Да… Как забавно совпало: в главе о волшебстве сама собой, «случайно» возникла длинная сутуловатая фигура в клетчатых бриджах и с трубкой в зубах – Даниил Иванович Хармс. И сразу же первое чудо – полное пренебрежение пишущим нормами орфографии и пунктуации. Второе чудо, к которому я привык давно, ещё в детстве читая стихи и прозу Хармса, - совершеннейшая абракадабра, а в то же время – наисовершеннейшая абракадабра. Кто усомнится, что «чепуху» эту писал очень серьёзный и большой поэт? Это вам не конструктивистские нагромождения поэтов, желающих сказать хоть что-нибудь…

     Раньше бы разобрал этот фрагмент построчно, но вам повезло: я обленился и ещё ослаб от паршивой инфекции. Но вот разве не проступил для вас, как для меня, сквозь неровный, реющий, как флаг на мачте, столбец текста образ чего-то прохладно-петербургского, веющего астральным ветром, «академически»-чудаковатого? Не припомнился ли вам Андрей Белый, с его летящими по страницам, бесплотными, лоскутам вьюги подобными, профессорами? И при том сколько лёгкого, изящно насмешливого, элегантного, - как поворот на щегольских каблуках!

     Да-а, повезло. Сразу идеальный подвернулся пример литературного волшебства!... 

                      Мой алфавит

                          А

Алчность.  Бог знает, почему я из всех имеющихся слов на «а» выбрал именно это. Может, за его литературность, звучность… И ещё, видимо, потому, что именно такого греха я за собой не замечал. Вроде как можно и поговорить о нём несколько свысока: ничто не помешает снисходительным и в то же время возвышенным рассуждениям…

     Но что же такое, в сущности, эта «алчность»? По-нормальному, да по-простому – это, всего-навсего, очень сильная жадность. Ну, когда не только своего нипочём не отдашь, но ещё и у других, пожалуй, отберёшь. Опять же, жажда накопительства, доведённая до болезненной степени. Одним словом, порок, от которого отрастают когти и хищно закручивается вниз острейший клюв. Так и влезает в голову, топырящий крылья орёл-стервятник. Кажется, «алчность» - один из семи смертных грехов?...

      В одном источнике прочитал, что смертный грех – «скупость». В другом – «сребролюбие». Ну, да не стоит сейчас определять разницу между оттенками близких, в общем-то, понятий. Я не клирик, мне не так важно, чем, с точки зрения католической или православной церкви, «алчность» страшнее, скажем, «воровства». Тем более, нельзя сказать, что «воровство» является производным от «алчности». Воруют иногда и не обогащения ради, а, скажем, из озорства или, чтобы от других не отстать. Вот, кстати, желание быть не хуже других, боязнь чем-то выделиться, - один из самых опасных и тяжких грехов. Он, однако, ни в наш, ни в католический список, не попал. Ну ладно…

     Мне сейчас интересно другое. Какой общий источник у всех пороков? Думаю, - эгоизм. Доказательств, кажется, приводить не нужно? Чрезмерное внимание к своей персоне мотивировано недоверием к окружающим людям. «Вдруг они не оценят, не поймут до конца всей красоты и величия моей личности?» И на что только ни пойдёт эгоист, чтобы и себе и другим доказать свою значимость. В этом-то и заключается принципиальнейшее различие между эгоистом и по-хорошему любящим себя человеком: первый не столько любит себя, сколько боится нелюбви окружающих; второй же и в себе и в других видит божественное, светлое начало. Напрашивается вывод: недоверие к людям, трусость, мрачный взгляд на действительность – вот из чего состоит эгоизм, а никак уж не из любви к себе.

     Но я-то в самом начале заметил, что, мол, «алчности» я за собой, вроде бы, не замечал. Положимте, что так, но эгоизма во мне, тем не менее, предостаточно. И пусть он проявляется не в накопительстве ценностей (полагаю, коллекционирование значков не в счёт), не в обожествлении денег (они так стремительно мной тратятся, что их не то, что обожествить, рассмотреть не успеваешь!), не в желании отобрать у бедняка последнее (сейчас такие бедняки пошли… попробуй-ка отними у них что-то!) – всё равно он есть! Разве не эгоистично, например…

     Стал подбирать пример своего эгоизма и – вот оказия! – ничего в голову-то и не приходит подходящего… Даже странно как-то… Впрочем, зря я голову ломаю. Гору примеров приведут мои знакомые. А может, кое-кто из читателей. Посему можно на этом остановиться и перейти к следующей букве…

      Нет, ещё пару слов по поводу «алчности» или «жадности». Один интеллигентный старикан сказал как-то своему приятелю, известному библиофилу: «Из всех видов жадности я считаю простительным только один – жадность к знаниям.» На что библиофил ответил, сердито сверкнув глазами: «Это вы потому так говорите, что у вас никто книг не зачитывал!»…

      Ну вот, опять на некоторое время я оставляю дневник. Показывать и рассказывать пока нечего. Когда я вёл другой дневник, не интернетовский, а традиционный рукописный – было, в известном смысле, проще: никто кроме меня туда не заглядывал, и записывал я туда всё, что в голову взбредёт. От впечатлений от какого-нибудь фильма до размышлений о своих знакомых. Естественно, отвечал я только перед собой за всё это бумагомарание. Нырнув же в совершенно незнакомый и причудливый мир Интернета, я столкнулся, в частности, с тем, что «публичный дневник» требует соблюдения определённых правил. Например, даже если для пересчёта твоих читателей хватит пальцев на одной руке (да ещё, пожалуй, пара лишних останется) – всё же существует ответственность перед ними. Вот, скажем, сто раз подумаешь, прежде чем решишься предложить их вниманию какой-нибудь из своих старых рассказов.

     Да, я понимаю, в блогах публикуют всё подряд. Большинство не особо переживает по поводу «важности» для кого-то их текстов, сообщений, комментариев. Просто удовлетворяют коммуникативный голод. Борются с одиночеством. Развеивают скуку. Но у меня, видимо, слишком трепетное, «ненормальное» отношение к слову произнесённому или напечатанному. Вот, сколько уже, думаете, я пишу этот совсем не художественный, никаких глубоких идей не имеющий текст? Около сорока минут! Перечитываю по нескольку раз каждую фразу, без конца проверяю её правильность и точность. Невроз ли это, или что-то иное – разобраться трудно. Знаю одно: проще и легче относиться к сообщениям в этом дневнике я не могу. И если чего-либо «сериозного» сказать нечего – предпочитаю молчать.

     Вот ещё разок попытаюсь поместить один из своих видеоклипов. Скорей всего, опять не получится: почему-то не обрабатываются файлы. Беда ещё и в том, что технические знания у меня нулевые, и даже советы продвинутых блогеров не спасают, так как я просто не в состоянии понять их…

     Одним словом, надеюсь, до встречи!...

                                                 5

     - Нет, я всё же не могу понять, отец Фёдор, сходятся, женятся, живут вместе… А зачем? Много вы видели счастливых семей? Вот ещё рожают… И довольно многие этим увлекаются… А детишек вообще-то жалко. Много они хо…

     - Простите, что перебиваю, но эк вас на семейном вопросе заклинило! Может, вы о чём-то другом сказать хотите, но не решаетесь?

     - И о другом хочу, и об этом…

     - Ну, попробуйте тогда «о другом»…

     - Смысла мало во всём этом… движении жизненном. Жизнь течёт, меняются моды. Открывают что-то, что-то забывают… А вот становятся ли лучше люди? Совершенствуется ли род человеческий? Если нет – зачем тогда и существовать ему? Если да – что же никто этого не замечает?..

     - Это вы чересчур издалека начали, голубчик… Видимо, вас беспокоит, почему лично вы не меняетесь в лучшую сторону.

     - А думаете, изменился бы сам – более терпимо относился бы к роду человеческому?

     - Сами знаете, что так оно и было бы. И не в том, по-моему, проблема, голубчик, что, не имея семьи, невозможно понять, в чём её значение, а в том, что при мрачном, «нелюбовном» взгляде на самого себя, - невозможно светло и с любовью смотреть на людей и на мир Божий. Вы ведь сами часть этого мира. И без вас он неполный, ущербный…

     - И без маньяков-преступников – тоже ущербный?

     - А вы зря смешиваете людей с маниями и преступлениями. Злое, разрушительное – не от Бога. Людям даны невообразимые возможности. В том числе: возможность свободного выбора между добром и злом. Видите, до какой степени нам доверяет наш Создатель? И для человека, для Создания Божия, преступления не являются чем-то естественным, органичным. Они, эти преступления, порождаются тёмной и неразумной стихией, которой мы противостоим всю жизнь. Да, не у всех получается противостоять. Но не будь этих несчастных «маньяков-преступников», как бы мы узнали, насколько отвратительно зло? Значит, и в их существовании есть определённый смысл… Только люди эти действительно несчастны, потому что их человеческая (а значит и божественная) сущность искажена, до неузнаваемости изуродована… Но довольно рассуждений, они нас от самого главного отвлекают. Вы когда себя любить-то начнёте, бессовестный?! Когда, наконец, поверите, что через вас в мир может что-то доброе придти? Это ведь и есть настоящий соблазн: сесть, сложив руки, и заявить – я, мол, смоковница бесплодная, ничего от меня хорошего не ждите. А Христос-то потому и проклял то злосчастное дерево, что было оно только деревом, и не могло зацвести раньше положенного срока. А от нас, от живых людей, можно и должно ожидать чуда цветения в любой момент! И плоды нашей веры появляются независимо от погоды, времени года и прочих внешних условий. Смоковнице не дано чудо свободы и осознанного существования! А вам – дано!! Тут один прихожанин мой всё деревце это жалел. «Не пойму,- говорит,- зачем его Спаситель погубил!» Я ему и сказал в сердцах: «Да чтобы вы, голубчик, поняли, наконец, что нельзя природу больше ближних своих любить!» Он всё природой восхищается… Каждые выходные за город таскается, траву и жуков фотографирует… А детьми своими, кстати, заниматься у него времени нет! А у сына его…

     Нас прервали. Вернее, прервала - подбежавшая пигалица лет семи. Белый в красных маках платочек, хитрющая курносая мордочка и пара масляно-чёрных, горящих жизнелюбием глаз.

     - Здра-а-асти, отец Ф-ё-д-о-р!- с самым чистосердечным жеманством протянула она, ухватив священника за руку, прижимаясь к нему и заглядывая в глаза. При этом с фантастической виртуозностью она умудрялась лукаво коситься и на меня, дабы и от меня получить полагающуюся порцию внимания.

     - На-а-астенька, ангел мой!- просиял отец Фёдор.- Как же я без тебя скучал!

     - А уж я-то как!- в тон ему ответила маленькая кокетка и уткнулась носом в рясу.

     Отец Фёдор лёгким быстрым жестом перекрестил ей головку, точно отогнал рукой все возможные напасти, могущие причинить ей вред. Принялся гладить Настю по платочку и спине.

     - Мама и папа где? В храме?

     - Где же ещё!- бойко отозвалась чудо-девочка.

     - Как они поживают?

     - Хорошо-о-о, мама скоро родить будет. Папа… это самое… на работе шею ломает. А бабушка уже не такая злая, я её больше никогда Бабой Ягой не называю! Это ведь грех!!!- и она сурово подняла вверх указательный пальчик.

     - А Никитка как?

     - А Никитка вам во чего просил передать! Только это секрет!- звонко крикнула Настя и, выхватив из-под юбки измятую бумагу, сунула её отцу Фёдору.

     Тот, улыбаясь, поднёс к лицу рисунок. В лице его вдруг зажглось беспокойство, потом оно прояснилось и стало… Да, батюшка был очень красив. Это, кстати, вызывало подозрительность и недоброжелательность со стороны безгубых церковных старух. Но сейчас… Сейчас у меня замерло дыхание от того, как преобразился, как невыносимо прекрасен стал отец Фёдор. Эх, взглянул бы на него сейчас кто! Сразу бы понял, что Бог есть!

    - Вот,- опомнившись, несколько растерянно сказал он мне, протягивая рисунок,- посмотрите… Подарок…

     Я взял листок. Справа и слева цветными карандашами коряво, по-мальчишески неумело, нацарапаны были два ангела, один – в тёмно-фиолетовом, другой – в жёлтом одеянии. Они с двух сторон держали свиток, на котором старательными прописными буквами было написано: « Дорогому Атцу Фёдору! Я вас помню!» Внизу чернела крупная голова с зелёными, ярчайшего цвета глазами, аккуратно заштрихованной бородой, а ниже, на узких плечиках – крест на толстой золотой цепи. Одним словом, - самый натуральный отец Фёдор!

     - Так он тогда на лавочке в церкви… портрет мой рисовал!- прошептал священник и глянул на меня с укоризной.- А вы – «зачем детей рожают?»… Бессовестный…

     А из церкви на крыльцо вышли Александр и Анна Топтуновы. Евгении Михайловны видно не было. Никитки – тоже. Потом я разглядел: он, помирая от смущения, прятался за спинами родителей. Увидев нас, Александр весь подобрался и строго крикнул:

     - Настасья! Сейчас же ко мне!

     Мне даже послышалось – «к ноге!». Девочка взвизгнула и вприпрыжку помчалась к своим. Сонная и бледная Анна, с трудом уже передвигавшаяся со своим тяжёлым животом, вдруг отстранилась от мужа и крикнула неожиданно громко, истерично, словно её за волосы дёрнули:

     - Хватит! Надоело всё! Хватит!

     Её качнуло, перепуганный муж подхватил её под руку, зашептал ей что-то.

     - Не надо! Не надо!- громко, нестерпимо громко, выкрикивала она.- Пусть она с ним! Пусть! Не трогай её!!!

     Кто оборачивался, кто замирал на месте. Конечно, подлетели две-три проворные бабки. А мы с отцом Фёдором стояли, как вкопанные. Не отрывая глаз от беременной, бледной, истошно вопящей женщины, стянутой бледно-сиреневой курточкой…