«История Медного всадника»

В 2016 году исполняется 300 лет со дня рождения французского скульптора Этьена Мориса Фальконе. Его единственное монументальное произведение – знаменитый на весь мир памятник Петру I на Сенатской площади, известный всем как Медный всадник. В нашей стенгазете – главные этапы создания этого, может быть, самого яркого символа Санкт-Петербурга. Чтобы вместе с читателем почувствовать атмосферу просвещённой екатерининской эпохи, мы старались предоставить слово непосредственным участникам и очевидцам описываемых событий. Секреты Медного всадника, раскрытые при реставрации, а также увлекательную историю его постамента – «Гром-камня» – мы планируем обсудить в наших следующих выпусках. 
 

«Приводящий в изумление»

Чем так интересна история памятника?

«Памятник Петру Первому в Ленинграде – выдающееся произведение русской и мировой пластики. Воздвигнутый на берегу Невы почти двести лет назад, он стал ярким примером торжества просветительских идей, – так начинает свою фундаментальную книгу «Медный всадник» (1975 год) доктор искусствоведения, профессор Авраам Каганович. – Время оказалось не властным над монументом, оно лишь ещё более утвердило его непреходящее историческое значение и эстетическую ценность. Памятник не только прославляет героя, выдающегося государственного деятеля, – в яркой образной форме в нём запечатлены те перемены, которые произошли в России в первой четверти XVIII века, в пору государственных преобразований, коренным образом изменивших жизнь страны… Большой интерес представляет не только содержание монумента, его пластические достоинства, но и история его создания».

В таком же восторженном тоне (и подчёркивая особый интерес к истории создания памятника) высказывались и более ранние авторы. Так, библиотекарь Императорской публичной библиотеки, писатель и богослов Антон Ивановский в книге «Беседы о Петре Великом и его сотрудниках» (1872 год) восклицал: «Кто из нас, проходя через Петровскую площадь, не останавливался пред памятником Петра I… который, по красоте, величественности и высокой идее не имеет себе равного на всем земном шаре… сколько нужно было употребить трудов и неимоверных усилий – построить этот дивный памятник, приводящий в изумление не только нас, но и иностранцев? История сооружения этого памятника так занимательна и вместе с тем поучительна…» О создании Медного всадника написаны целые тома (наиболее интересные книги перечислены в конце стенгазеты), поэтому мы очень кратко отметим здесь ключевые моменты этой «занимательной и поучительной истории», стараясь придерживаться воспоминаний современников и оценок признанных специалистов.

«Не сделан искусством таким»

Чем не понравилась Екатерине статуя работы Растрелли?

В 1762 году начала царствовать Екатерина II. Сенат тотчас же угодливо предложил возвести памятник ей самой. Молодая императрица рассудила, что поступит более мудро, увековечив память не себя, а Петра Великого – преобразователя России, подчеркнув тем самым преемственность её правления.

Примечательно, что ко времени, когда назрела необходимость возведения конного памятника Петру I в Петербурге, конная статуя Петра I в Петербурге… уже была. Речь идёт о скульптуре авторства итальянского скульптора Бартоломéо Кáрло Растрéлли. Он изготовил модель памятника ещё при жизни Петра I, предварительно сделав восковую маску-слепок прямо с лица императора и тем самым добившись наибольшего портретного сходства. В 1747 году скульптуру отлили в бронзе, однако после чего она, всеми забытая, хранилась в амбаре. Екатерина, осмотрев памятник, пришла к мнению, что «не сделан искусством таким, каково бы должно представить столь великого монарха и служить ко украшению столичного города С.-Петербурга». Почему же?

Со смертью императрицы Елизаветы Петровны в России закончилась эпоха барóкко. Удивительно, насколько быстро даже самые прекрасные творения могут выйти из моды! Императрицу Екатерину Великую и её сподвижников уже не привлекали пышные «завитушки», наступало время классицизма. В искусстве стали цениться простота и ясность образа, отказ от декоративных деталей, уважение к свободной личности просвещённого героя, мотивы покорения им диких предрассудков и восхождения от дремучего невежества к светлому разуму. Закономерно, что в этот период архитекторы оценили первозданную красоту природного камня. Итак, «образ, созданный Растрелли, где главенствовал грозный император, – заключает Каганович, – во многом выглядел анахронизмом. Век Просвещения не мог принять такую ограниченность его трактовки. Необходимо было новое, более глубокое и современное решение монумента».

 

«Опытный и талантливый ваятель»

Почему выбор пал именно на Фальконе?

Как сообщает Михаил Пыляев в своей знаменитой книге «Старый Петербург. Рассказы из былой жизни столицы», в 1765 году Екатерина велела российскому посланнику в Париже, князю Дмитрию Голицыну, найти ей «опытного и талантливого ваятеля». В качестве кандидатов на роль создателя монумента Петру Великому рассматривались знаменитые французские скульпторы: Огюстен Пажу, Гийом Кусту (младший), Луи-Клод Вассе и Этьен Фальконе (ударение по французской традиции ставится на последний слог). Наличие безупречного художественного чутья Голицына подтверждает, в частности, один из его друзей, философ-просветитель Дени Дидро: «Князь… невероятно преуспел в познании искусства… у него высокие помыслы и прекрасная душа. А у человека с такой душой не бывает дурного вкуса». Дидро рекомендовал Голицыну (а также и самой Екатерине, поскольку они состояли в дружеской переписке) остановить свой выбор на Фальконе: «Вот гениальный человек, полный всяких качеств, свойственных и несвойственных гению. В нём есть бездна тонкого вкуса, ума, деликатности, прелести и грации… он мнёт глину, обрабатывает мрамор, и в то же время читает и размышляет… этот человек думает и чувствует с величием».

27 августа 1766 года (250 лет назад) Фальконе подписал контракт на изготовление в Петербурге «конной статуи колоссального размера». В сентябре этого же года в сопровождении своей ученицы Мари-Анн Колло он отправился из Парижа в Петербург, куда прибыл примерно через месяц и тотчас же приступил к работе. Секретарь Русского исторического общества Александр Половцов в предисловии к «Переписке императрицы Екатерины II с Фальконетом» (издана в 1876 году) указывал: «Предпринимавший столь трудное дело и столь дальнее путешествие художник был не один из тех бежавших в Россию иностранцев, которым не посчастливилось дома, и которые думали сыскать лёгкий хлеб в варварской, на их взгляд, стране, нет, Фальконету было ровно пятьдесят лет, и в эти пятьдесят лет он успел уже заслужить почётное место среди своих сограждан…

10 сентября 1766 года Фальконет выехал из Парижа; вещи его отправлены были морем… оказывается, что на 25 ящиков один только содержал пожитки художника, остальные наполнены были книгами, гравюрами, мрамором, а также слепками и снимками для Академии художеств». Напутствуя друга, Дидро воскликнул: «Помни, Фальконе, что ты должен или умереть за работой, или создать нечто великое!»

«Дидро дал мне случай приобрести человека, которому, я думаю, нет равного: это Фальконет; он вскоре начнёт статую Петра Великого, и если есть художники, которые ему равны по искусству, то смело я думаю, что нет таких, которых можно было бы сравнить с ним по чувствам: одним словом, он задушевный друг Дидро», – так сама Екатерина отозвалась о прибывшем скульпторе.
 

«Великие дела и достопамятнейшие приключения»

Что «плохого» в античных статуях?

Окружение Екатерины поначалу было склонно скопировать композицию одного из конных памятников королям и полководцам, установленных к тому времени в странах Европы. Это, прежде всего, статуя римского императора Марка Аврелия в Риме (160–180-е годы); статуя итальянского кондотьера (наёмника) Бартоломео Коллеони в Венеции (скульптор Андреа Верроккьо, 1480-е годы); статуя курфюрста (правителя) Бранденбурга Фридриха Вильгельма в Берлине (скульптор Андреас Шлютер, 1703 год); статуя короля Франции Людовика XIV в Париже (скульптор Франсуа Жирардон, 1683 год; уничтожена во время Французской революции 1789-1799 годов) и другие выдающиеся произведения.

Так, Якоб Штелин, деятель российской Академии наук и мемуарист, писал: «Поставлена будет его величества статуя на коне, а постамент к оной украсится барельефами, прославляющими великие его дела и достопамятнейшие его приключения». По углам постамента предполагались статуи пороков, которые Пётр «с неустрашимою храбростию низложил», а именно: «грубое невежество, безумное суеверие, нищенствующая леность и злобный обман». В качестве запасного имелся вариант со статуями «героического духа, неутруждённой храбрости, победы и бессмертной славы».

Архитектор Иоганн Шумахер предлагал построить перед Зимним Дворцом или перед зданием Кунсткамеры «в виду у двора, у коллегии, у Адмиралтейства, а особливо у идущих по Неве-реке судов… здание… белого мрамора, литого металла и из красной позолоченной меди и с выпуклистою работою», окружённое аллегорическими фигурами морей и рек, «показующими пространство сего государства».

Барон Билинштейн предлагал поставить памятник на берегу Невы – да так, чтобы Пётр смотрел правым глазом на Адмиралтейство и в сторону всей Империи, а левым — на Васильевский остров и завоёванную им Ингерманландию. Фальконе парировал, что подобное возможно только при косоглазии. «Правый и левый глаз Петра Великого меня очень насмешили; это более нежели глупо», – вторила ему Екатерина. «Вы как будто думаете, милостивый государь, – писал Фальконе барону, – что скульптор лишён способности мыслить, и что руки его могут действовать только с помощью чужой головы, а не собственной. Так узнайте, что художник является творцом своего произведения… Давайте ему советы, он их выслушивает потому, что в самой умной голове всегда достаточно места, чтобы поместить заблуждение. Но если Вы выступаете как официальный раздатчик идей, то Вы будете только смешны».

Даже Дидро рекомендовал Фальконе замысловатое решение: «Покажите им Вашего героя… гонящего перед собой варварство… с наполовину распущенными, наполовину заплетёнными в косы волосами, с телом, покрытым дикой шкурой, кидающее свирепый угрожающий взгляд на Вашего героя, страшась его и готовясь быть растоптанным копытами его коня; чтоб я видел с одной стороны любовь народа, простирающего руки своему законодателю, провожающего его взглядом и благословляющего, чтоб с другой стороны я видел символ нации, распростёртый на земле и спокойно наслаждающийся покоем, отдыхом и беспечностью».
Иван Бецкой, президент Академии искусств, руководитель Комиссии по каменному строению (а также чиновник, назначенный Екатериной отвечать за всё, что касается возведения монумента Петру), настаивал на том, чтобы Фальконе взял за образец статую Марка Аврелия. Их спор зашёл столь далеко, что Фальконе был вынужден написать целый трактат «Наблюдения над статуей Марка Аврелия». Наряду с глубоким анализом античной скульптуры Фальконе иронично замечает, что в подобной позе конь не сможет сделать ни одного шага, так как движения всех его ног не соответствуют друг другу.

Екатерина, как могла, поддерживала Фальконе: «Послушайте, киньте… статую Марка Аврелия и плохие рассуждения людей, не смыслящих никакого толку, идите своей дорогой, Вы сделаете во сто раз лучше, слушаясь своего упрямства…»

«Древние не в такой мере нас превосходили, они сделали все не так отлично, чтобы нам не оставалось кое-что сделать», – считал скульптор. Требовалась непревзойдённая смелость и уверенность в собственных силах, чтобы отойти от вековых традиций изображать правителей в воинских доспехах спокойно сидящими в одинаковых позах на размеренно шагающих конях в окружении аллегорических фигур.
Место для памятника определилось 5 мая 1768 года, когда Бецкой объявил Сенату: «Её императорское величество изустно повелеть соизволило монумент поставить на площади между Невы реки, от Адмиралтейства и дома, в коем присутствует Правительствующий Сенат».
 

«Герой на эмблематической скале»

Как рождался замысел Фальконе?

Ещё в Париже Фальконе обдумал проект будущего памятника и сделал первые его эскизы. «В тот день, когда я набросал на углу Вашего стола героя и его коня, перескакивающего через эмблематическую скалу, и Вы были столь довольны моей идеей, – позже писал он Дидро. – Памятник будет выполнен просто. Варварства, любви народной, и символа нации там не будет. Пётр Великий сам себе сюжет и атрибут: остаётся только его показать. Героя я представляю не великим полководцем и завоевателем, хотя он и был, конечно, и тем, и другим. Надо показать человечеству более прекрасное зрелище, творца, законодателя, благодетеля своей страны… Мой царь не держит в руке жезла, он простирает свою благодетельную руку над страной, над которой он проносится, он поднимается на эту скалу, которая служит ему основанием, – эмблема трудностей, которые он преодолел. Итак, эта отеческая рука, эта скачка по крутой скале, – вот сюжет, который даёт мне Пётр Великий».

Серьёзные раздумья вызывала одежда будущего всадника. В качестве вариантов предлагался и модный в то время европейский костюм, и римская тога, и военные доспехи, и старинное русское одеяние. По поводу современной одежды категорически высказался Иван Бакмейстер, библиотекарь Академии наук, лично знавший Фальконе, в своём замечательном труде «Историческое известие о изваянном конном изображении Петра Великого» (1783 год): «Французская одежда к героическому изваянному образу совсем непристойна, стояча и облеписта». Античная и рыцарская одежда «является маскарадом, когда надета на человека, который не был римлянином, и, особенно, когда его изображаешь не в виде воина… Если это старый московский кафтан, то он мало подходит тому, кто объявил войну бородам и кафтанам. Если же одеть Петра в ту одежду, которую он носил, то она не даст возможность передать движение и лёгкость в большой скульптуре, особенно в конном памятнике. Поэтому костюм Петра – одежда всех народов, всех людей, всех времён – одним словом, костюм героический», – резюмировал Фальконе.

Змея как важный элемент композиции появилась также в результате долгих размышлений. «Эта аллегория придаёт предмету всю свойственную ему силу, которую он не имел прежде… Петру Великому перечила зависть, это несомненно; он мужественно поборол её… такова участь всякого великого человека, – убеждал Екатерину Фальконе. – Если бы я когда-либо делал статую Вашего величества, и, если бы композиция это позволила, то я бросил бы зависть внизу пьедестала». Императрица отвечала уклончиво: «Аллегорическая змея ни нравится, ни не нравится мне. Мне хотелось выяснить всевозможные против змеи возражения…» А возражений было немало: кто-то считал, что змея слишком «ровная» и лучше бы «сделана была с бóльшими кривизнами», кто-то – что она слишком большая или слишком маленькая. А Бецкой в беседах с Екатериной представлял змею лишь как проявление прихоти скульптора. Вскоре выяснилось, что мудрый Фальконе задумывал змею не только как яркий художественный образ, но и как часть несущей конструкции: «Люди… быть может, слишком чувствительные к немного смелой, но простой выходке моего вдохновения, полагают, что змею следует убрать… Но люди эти не знают, как я, что без этого счастливого эпизода опора статуи была бы весьма ненадёжна. Они не сделали со мной исчисления нужных мне сил. Они не ведают, что, ежели послушаться их совета, то памятник был бы неустойчив». Участь змеи решилась такими словами Екатерины: «есть одна старинная песня, в которой говорится: если надо, так надо, вот мой ответ касательно змеи».

Как образно выразился Каганович, «всадник раздавил своей страстной энергией, стремительностью своего порыва смертоносное препятствие, сгусток зависти, коварства и предательства, которые мешали свободному движению прогресса».

Приведём напоследок существенное замечание Льюиса Кэрролла (автора «Алисы в стране чудес») из его «Дневника путешествия в Россию» (1867 год): «Если бы этот памятник стоял в Берлине, Пётр, несомненно, был бы занят непосредственным убийством сего монстра, но тут он на него даже не глядит: очевидно, «убийственный» принцип здесь не признаётся». 

«Совершил свою главную работу!»

Как проходила работа над моделью?

Фальконе прибыл в Петербург в конце 1766 года и, уже в начале следующего года согласовав композицию будущего монумента, приступил к изготовлению его «малой модели». Через год она была готова и получила высочайшее одобрение. 1 февраля 1768 года была начата «большая модель» – в натуральную величину будущей бронзовой статуи.

Самоотверженную и вдумчивую работу мастера над каждой деталью подчёркивают такие его воспоминания: «…когда у меня родилась идея передать в скульптуре лошадь в галопе и на подъёме, я обратился не к своей памяти и ещё менее к своему воображению, чтобы выполнить точную модель. Я изучал натуру. Для этого я поручил сделать горку, которой я придал тот наклон, который должен был иметь мой постамент. Я заставил скакать всадника: первое – не один раз, а более ста; второе – в разное время; третье – на разных лошадях. Ибо глаз может схватить эффекты подобных быстрых движений только с помощью множества повторных впечатлений. Изучив избранное мной движение коня в целом, я перешёл к изучению деталей. Я рассматривал, лепил, рисовал каждую часть – снизу, сверху, спереди, сзади, с обеих сторон, потому что нет других средств получить точное знание предмета; только после этих штудий я считал, что видел и способен передать коня, поднимающегося вверх в галопе, передать истинную форму мышц и связок…» (Заметим, что фотоаппарат изобрели только через 60 лет).

В контракте Фальконе особо оговаривал возможность беспрепятственного выбора им лошадей и натурщиков. Скульптор выбрал лучших жеребцов придворной конюшни – ими оказались красавцы Бриллиант и Каприз. Известно имя одного из наездников – Афанасий Тележников. По преданию, позировал Фальконе также и полковник Пётр Мелиссино, «лицом и телосложением весьма похожий на императора». Консультировал скульптора крупный знаток лошадей английский посол лорд Каткард.

Существенной проблемой оказалось вылепить голову императора.
«Дабы… изобразить черты лица подлинника в модели столько точно, сколько возможно, получил он по высочайшему повелению из Академии Наук весьма похожую из гипса вылитую голову Петра Великого, он выписал ещё также и из Болонии отлитый с находящегося там грудного изображения весьма на императора похожий образ; сверх сего дозволено ему было смотреть по воле на находящийся в Академии выработанный из воску образ, снятый с лица самого императора», – свидетельствовал Бакмейстер.