Александр Бирштейн

Я УЖЕ ПОКАЗЫВАЛ ЭТОТ ОЧЕРК ДВА ГОДА НАЗАД. НО НИЧЕГО ЛУЧШЕ О ЛЮБИМОМ ПОЭТЕ, ПОКА, НЕ НАПИСАЛ, ДА И НОВЫЕ ЧИТАТЕЛИ ПОЯВИЛИСЬ...

ПРАВОТА ОДНОЙ ДЕСЯТОЙ...
ДАВИД САМОЙЛОВ (1 июня 1920 - 23 февраля 1990)
Вот в чем недостаток ФБ, так это в отсутствии архивов. Вот, хоть убейте, не помню, показывал ли этот очерк. В ЖЖ точно показывал, пять лет назад… А тут? Но, с другой стороны, 95 лет со дня рождения поэта, стихи которого люблю очень…
В общем, в растерянности я. Но рискну, Добавлю к первоначальному тексту важные строки, уберу неважные. Что-то получится. Так что, вперед.
Конечно, хотелось начать рассказ о поэте, которого я люблю, с пластинки. С небольшой пластинки, где кто-то – сорок лет, а то и более, прошло! – читал стихи Давида Самойлова. Козаков? Да, наверное, Козаков. И о своем потрясении...
Но...
Просматривая материалы к этому своему очерку, вспомнил я о стихотворении, которое автор никогда не видел напечатанным. Я прочел его как-то в «Юности», спустя немного времени после смерти поэта, и поразился концентрированности мыслей, которые покоя не давали и мне, и моим друзьям, и отцу, прошедшему войну.
- Папа, ты на войне боялся? – как-то спросил я.
- Нет, именно на войне, не боялся! – ответил папа.
Я был мал и задал следующий идиотский вопрос:
- Но могли же убить?
- Это не самое страшное! - ответил папа. Он вообще о войне почти не говорил.
Я тогда его не понял. А уже в одном из последних классов помню комсомольское собрание, когда мы осуждали – дружно и в ногу! – поэта Е.Евтушенко, осмелившегося сказать, что война была самым искренним периодом в истории народа. Я не выступал на том собрании. Ведь я уже много знал. И о войне, и о культе, и о заградотрядах, и о том, что были партизаны, а были и просто бандиты, и иногда грань провести было трудно, и о полицаях, и о предателях, и о власовцах, и о соседях родителей, спасавших евреев, и о других соседях, которые евреев выдавали...
В общем, в войну, в это каленое время, отчетливо видно было, кто есть кто.
Война была событием и оселком. И надеждой, что потом, после войны страх и ужас коца тридцатых уже не вернутся, что наступит новая, красивая и веселая жизнь. И Давид Самойлов написал об этом с пугающей, но жесткой и четкой ясностью и честностью. А это знак очень большого поэта.
Если вычеркнуть войну, 
Что останется - не густо. 
Небогатое искусство 
Бередить свою вину.
Что еще? Самообман, 
Позже ставший формой страха. 
Мудрость - что своя рубаха 
Ближе к телу. И туман...
Нет, не вычеркнуть войну. 
Ведь она для поколенья - 
Что-то вроде искупленья 
За себя и за страну.
Простота ее начал, 
Быт жестокий и спартанский, 
Словно доблестью гражданской, 
Нас невольно отмечал.
Если спросят нас юнцы, 
Как вы жили, чем вы жили? 
Мы помалкиваем или 
Кажем шрамы и рубцы.
Словно может нас спасти 
От упреков и досады 
Правота одной десятой, 
Низость прочих девяти.
Ведь из наших сорока 
Было лишь четыре года, 
Где прекрасная свобода 
Нам, как смерть, была близка.
Я не прошу прощения за длинную цитату. Такое стихотворение надо читать полностью. Ибо оно – образующее!
И еще: мне прислали правку двух строк. Привожу.
...Где нежданная свобода 
Нам как смерть было сладка.
А теперь, только теперь о пластинке. Я не помню порядок стихов, но четко и ясно помню, что для себя разделил стихи поэта на Пушкинские и... остальные. Причем, в Пушкинские вошли стихи не обязательно об Александре Сергеевиче, а вообще о творчестве. Этому я следовал и тогда, когда всерьез принялся читать стихи Давида Самойлова.
Особняком для меня еще стоят стихи о войне. Но больше о них не стану.
Разве что одну цитату еще:
Как это было! Как совпало -
Война, беда, мечта и юность!
И это все в меня запало
И лишь потом во мне очнулось!..
Да. Потом... Мне сдается, что первые военные стихи, которыми Самойлов мог гордиться, появились у него спустя лет пятнадцать, а то и двадцать после войны. Они созрели в нем и пришли к нам настолько полными, сформировавшимися, что «ни убавить, ни прибавить».
И тем не менее...
У Самойлова есть стихи, которые люблю, стихи, к которым равнодушен, а есть стихотворение, которое не принимаю и принять не могу. Наверное, начну эту часть очерка именно с него, чтоб, избавившись, любить и восхищаться другими стихами. Стихотворение названо «Оправдание Гамлета».
Врут про Гамлета,
Что он нерешителен.
Он решителен, груб и умен.
Но когда клинок занесен,
Гамлет медлит быть разрушителем
И глядит в перископ времен.
Тут меня все раздражает. И то, что про нерешительность Гамлета ВРУТ, и то, что он ГРУБ и, главное, этот безвкусный ПЕРИСКОП ВРЕМЕН. Какой-то подводнолодочный образ.
И дело не в том, что я вижу и ощущаю Гамлета совсем другим. Гамлет для меня, прежде всего, благороден. Мой Гамлет не способен на хладнокровное убийство!
...Ах, он знает, что там за портьерою,
Ты, Полоний, плоский хитрец...
Но даже такой Гамлет сопротивляется автору.
...Гамлет медлит застывшей пантерою,
Ибо знает законы сердец,
Ибо знает причины и следствия,
Видит даль за ударом клинка...
Но автор подгоняет Гамлета, не дает ему ни секунды. Не жалеет...
...Бей же, Гамлет! Бей без промашки!
Не жалей загнивших кровей!
Быть — не быть — лепестки ромашки,
Бить так бить! Бей, не робей!
Не от злобы, не от угару,
Не со страху, унявши дрожь,—
Доверяй своему удару,
Даже
если
себя 
убьешь!
Как будто поэт не знал, что Гамлет, прежде всего, убивал себя! Прежде всего...
А теперь...
Теперь к тем стихам, которые я люблю. К Пушкинским. В конце концов, надо радоваться и восхищаться. Только так!
ПЕСТЕЛЬ, ПОЭТ И АННА
Это стихи о столкновении гениальности и жестокости. Ведь Пушкин был гением, а Пестель одним из самых жестоких командиров русской армии. В его полку процветали самые страшные телесные наказания, во время которых нижние чины погибали, забитые по приказу командира. И такой человек рвался к власти, собирался стать российским диктатором. Более того, он собирался «направлять» и Пушкина.
...Он думал: "И, конечно, расцветет
Его талант, при должном направленье,
Когда себе Россия обретет
Свободу и достойное правленье"...
А Пушкин? О, Пушкин сходу понял, кто такой Пестель. И про себя назвал его Брутом. А кто такой Брут, известно всем.
...А Пушкин думал: "Он весьма умен
И крепок духом. Видно, метит в Бруты.
Но времена для брутов слишком круты.
И не из брутов ли Наполеон?"
Их разговор-спор продолжался. Каждый говорил о своем. Уж не тогда ли задумал Пушкин написать «Моцарт и Сальери»? 
- Но, не борясь, мы потакаем злу,-
Заметил Пестель,- бережем тиранство.
- Ах, русское тиранство-дилетантство,
Я бы учил тиранов ремеслу,-
Ответил Пушкин.
"Что за резвый ум,-
Подумал Пестель,- столько наблюдений
И мало основательных идей".
- Но тупость рабства сокрушает гений!
- На гения отыщется злодей,-
Ответил Пушкин...
И здесь имеется разночтение.
В политике кто гений, тот злодей (а не На гения отыщется злодей). 
Так оно и было!
Так оно и было...
СТАРИК ДЕРЖАВИН 
Рукоположения в поэты
Мы не знали. И старик Державин
Нас не заметил, не благословил...
В эту пору мы держали
Оборону под деревней Лодвой.
На земле холодной и болотной
С пулеметом я лежал своим...
Вот, вот как соединяют несоединимое. Поэзию и войну, Пушкина и войну! Старик Державин, тот, кто «...в гроб сходя благословил...». Тот, кто на тогдашнем Олимпе, расставлял всех по рангу. И не смог, и не захотел отдать место Пушкина, не отдавал лиру! НИ-КО-МУ!
Потому что место Пушкина священно! И это знали и Державин, и Самойлов. Потому что они были настоящие!
....По ночам бродил в своей мурмолочке,
Замерзал и бормотал: "Нет, сволочи!
Пусть пылится лучше. Не отдам!"
Был старик Державин льстец и скаред,
И в чинах, но разумом велик.
Знал, что лиры запросто не дарят.
Вот какой Державин был старик!
Самойлов был поэт. Настоящий. Поэтому его не заботила формула творчества. Она проявлялась сама в легких, как табачный дым строках. И становилась правилом. 
Для него.
Для других.
Для меня...
...Две жизни не прожить.
А эту, что дана,
Не все равно — тянуть
длиннее иль короче?
Закуривай табак,
налей себе вина,
Поверь бессоннице
и сочиняй полночи...
И невозможно уберечься ни от чего. И беда и счастье одинаково приходят в творчество. Да, беда, горе, ужас и потери ранят, но раненая строка, наверное, нет, точно, еще сильней. Я приведу несколько строк, а вы послушайте, послушайте, как великий Зиновий Гердт читает Самойлова. Я слушал Зиновия Ефимовича, стоя подле лавочки в Доме творчества театральных работников в Черноморке. А вы послушайте это в записи. Найдите сами эту запись и послушайте. И тогда вам станет легче и трудней. Потому что вы задумаетесь о жизни и творчестве. И еще. Гердт плохие или лживые стихи не читал!
Давай поедем в город,
Где мы с тобой бывали.
Года, как чемоданы,
Оставим на вокзале.
.....................................
Так много сверху неба,
Садов и гнезд вороньих,
Что и не замечаешь
Людей, как посторонних...
О, как я поздно понял,
Зачем я существую,
Зачем гоняет сердце
По жилам кровь живую,
И что, порой, напрасно
Давал страстям улечься,
И что нельзя беречься,
И что нельзя беречься...