Это потрясающая поэма Ольги Ермолаевой о посёлке Бира - её Родине, Всё в этом глобальном произведении узнаваемо, называемо: сохранило запах, вкус, цвет, освещение... Есть места от которых щемит сердце и текут слёзы. ДАВНО ТАКОГО НЕ ЧИТАЛА.

 

ПОСЁЛОК

Который, господи, годок
Тебе — и не сочту во страхе...
Земляк мой, Коля Шелудок,
Ты жил напротив нас, в бараке.
Зачем наш край слезой дрожит
В ресницах?.. Колет, как иголка.
Так ярко цепь огней горит
По всей окраине посёлка, Где зона...
Зеки поутру
Колонной шли по Лесопильной
И возвращались ввечеру
Серёдкою дороги пыльной.
Как привиденья шли всегда,
Все на одно лицо, в молчанье...
И мы привыкли никогда
Не обращать на них вниманья.
Я здесь росла, страшась всерьёз
Вещей вполне определённых:
Чудовищных по силе гроз
И диких маршей похоронных.
Всё детство воздух сторожить!
Так слушает акустик бездны,
И так зенитчик, может быть,
Вперяет взоры в сад небесный...
(И то: на несколько веков
В те годы грустные, чудные
На сонмы летних облаков
На перистые, кучевые
Я нагляделась.) Ввысь глаза!
Так и жила в своём угаре:
Нейдёт ли с Маяка гроза?
Не духовой оркестр ударил?
Чей вздох, чей первый грозный такт
Покой воздушный вдруг нарушит...
...Кому понадобилось так
Пытать бесхитростную душу?
Меж тем как фантастично мир
Сверкал в таёжном океане.
Посёлок, живописно-мил,
Как на подводной стал поляне,
На грунте серо-золотом,
И солнце в толщу мглы палило,
Как будто бы нас всех стеклом
Увеличительным накрыло.
И всё, что прело на земле,
Корьё, опилки, лист опалый,
Благоухало в душной мгле —
Нигде так не благоухало!
(Хоть плавал в воздухе секрет:
Здесь место гибельно-жестоко —
Всё то, что горный наш хребет —
Сплошь в радиации высокой.
Возможно, кто и проверял,
А может — вражеская злоба...
Но каждый третий умирал
От рака. Женщины — особо.)
...Под низким облаком со мной
Речная галька, косогоры,
Ложбины с дождевой водой,
Атласно-серые заборы...
...Как одинокость сознаю!
Как пахну ветром и загаром...
Одна отрада — тень свою
Гнать по дощатым тротуарам.
Глядеть в окошки: сплошь герань.
За тюлем — фикусы в кадушках.
Сплошь вата серая вдоль рам
В толчёных ёлочных игрушках...
Казалось: сказочной красы
В быту бесхитростно-унылом
Висят настенные часы,
Что с самобойным репетиром...
Машинка швейная. Накрыт
Росток стаканом запотелым.
И традесканция висит
В консервной банке, между делом.
И целлулоидный голыш
Подвыцвел, к публике спиною...
Да что! Кого тут удивишь
И наготой и нищетою.
Завалинки. На крышах толь,
Простеган перепрелой рейкой.
Какой тоской и немотой...
Ты что? Попробуй пожалей-ка...
Под коромыслами воды,
За вёдрами с печной золою
Я знала, как зовут цветы:
Бегония, герань, алоэ.
Зачем всё так распалось тут?
Поумирали наши деды.
И Лесопильную зовут — «Сорокалетия Победы»

Когда же это начались
Печальные метаморфозы?
Как паровозы с рельс снялись,
Вослед за ними — тепловозы...
Снесли на горке Дом бригад —
Он был единственным пристойным
Казённым зданьем, на мой взгляд, —
Чуть старомодным, белым, стройным...
Что там с депо произошло,
Не знаю... Но представить можно.
Всё, всё меж пальцев утекло —
От школы железнодорожной...
(Три года мне. Совсем одна
В учительской. Ем мел упрямо.
Сукно зелёное стола... Указки... На уроке — мама.
В луче, что празднично прилёг
На яркое сукно сухое,
Пылинки пляшут... Дай мне бог
Во скорби — вспомянуть такое.)
Наш клуб, больница, магазин —
Всё железнодорожным было.
Хозяин добрый был — один...
А тут — развал...
Как подкосило...
Посёлок тычется в стекло,
Как будто вдруг утратил зренье.
Всё, всё меж пальцев утекло,
От детских яслей до снабженья.
И — всё к удару не привык
Ум, долго спавший в человеке! —
Десяток тысяч нужных книг
Родной моей библиотеки!
Так выяснилось вот, что мы
Не узел железнодорожный
Довольно крупный, а, увы,
Лишь населённый пункт ничтожный.
При нас — обшарпанный вокзал,
Перрон асфальтовый разбитый...
Хоть бог бы гарнизон послал
В посёлок наш незнаменитый,
Но удалённый от очей
Имперьялистов...Жаль девчонок:
Средь разрушенческих страстей
Цветут здесь будто бы спросонок.
Конечно же тайга, река...
А пьют — помногу и подолгу...
А эта вечная тоска
На утлых магазинных полках!
И вот, устало возмущён
Тем, что снабжение бездарно,
Посёлок преступил закон
И браконьерит регулярно.
Когда кормили бы людей...
А так — клянусь, не виноваты!
«...Вот изюбрятина. Из ней
Котлет накрутишь — жестковаты...»
Когда к тебе, посёлок мой,
То равнодушны, то жестоки...
«...Да я за этой... за икрой...
Радикулит схватил в протоке!..»
Хоть по-людски бы, говорю,
Чтобы душа не голосила...
«...На похороны, так твою...
Дай водку!Нет, не отпустила...»
Библиотека наша где?
А где бригадная столовка,
Та, прежняя? Твержу везде:
Где? Где?Самой уже неловко.
Что спрашивать? Любой дурак
Легко мне это объясняет:
Всё миновалось. Лишь Улаг
Один в посёлке процветает.
Да вот ещё (к нему всерьёз
Не относились как к работе)
Богаче стал пчелосовхоз.
Там Понизов директор вроде?..
 ...Всё, что свершили старики,—
Всё задарма — дома, усадьбы...
Беснуются, как ведьмаки,
Инструментальные ансамбли
По телевизорам...Как жить
В развале?.. Но могу, к примеру,
Я, как свидетель, подтвердить:
Не силы нет, а нету веры.
Мне сорок лет. Как ни была,
Живя в смятенье и сомненье,
А пятерых пережила
Глав государства тем не мене.
Но где он, воздух перемен?..
...Все щепки влагою набухли.
Ты поднял голову с колен.
А ну-ка глянь: остались угли?
Золу слепую ворошу:
Насквозь туманом прознобило...
И про себя произношу
То, что тебе сказать решила:
Который, господи, годок
Тебе — и не сочту во страхе...
Земляк мой, Коля Шелудок,
Ты жил напротив нас, в бараке.
Ты помнишь, школа наша шла
На демонстрацию колонной?
Какая музыка была,
Какой восторг был окрылённый!
Как я ждала всегда прилёт
Октябрьских или Первомая,
Чтоб этой вот колонны ход
Всем телом слышать, замирая.
И с Лесопильной, подходя
Пока что к клубу, мы слыхали:
Как звук гигантского дождя,
О виадук уже стучали
Колонны первые ряды...
Ах, за неделю-две прегрозно
Даны всей школе «на цветы»
Те стопки пухлой папиросной
Бумаги... И теперь, теперь —
Сплошной шумящий сад цветущий
Идёт... И все бегут за дверь Смотреть...
Смеющийся, поющий...
О этот звук — дрожит настил
От слитных многих сот ударов,
И паровоз внизу пустил —
Ой, прямо в нас! — клубище пара.
Совсем не страшно: пар —вода...
Я и похлеще пар видала.
Прабабушка меня всегда
Так от простуды врачевала:
На табуретке предо мной
Поставит чугунок с картошкой,
Кипевшей только... С головой
Иль одеялом, иль одёжкой
Какой-нибудь нас с чугунком
Накроет крепко, и не ною —
Бессмысленно. И шепотком:
«Дыши сильней, господь с тобою…»09:53Да, да, такие мысли шли,Пока с колонной веткой машешь.Вон там базарчик наш вдали.

Мы с милой бабонькою наши
Носили сливы продавать,
Когда была я младше... В серый
Денёк. Мне нравилось стоять.
Отпускники и офицеры
Нас очень быстро обошли,
И мимолётно оглядели,
И на вокзал, смеясь, ушли,
А сливы брать не захотели.
Но шёл чудесный серый свет
От серых туч, и так счастливо,
Как драгоценные,— В ответ
Светились маленькие сливы
Глубокой, тёплой желтизной...
И тёмно-серый тёс базарный
Был всех темней... Они со мной:
И серый свет, и блеск янтарный...
А слив никто у нас не брал.
И я глядела в ту низину
У бани, где белел, стоял
Дом для продажи керосину.
Бежишь с канистрою скорей —
Старик Плюшкевич как стеклянный
Во мгле чудовищной своей...
И как там дышит, окаянный?..
Все щёки втянуты, один
Средь бочек, весь поросший травкой...
И мне казалось: керосин
Старик Плюшкевич пьёт украдкой...
А если выше посмотреть,
То сразу не минуешь бани.
Ей весело всю жизнь белеть
Там, за большими тополями.
Не признавалась никогда,
Как я любила втихомолку
Двор бани, пахнущий всегда
По-госпитальному — карболкой.
Как нравилось сюда взбежать,
Дыханьем согревая руки...
Начнёшь, пожалуй, предвкушать
Едва ли не на виадуке
Блаженство банное в снега...
А здесь-то радость!
Пар. Парная.
И с кранов, с окон, с потолка
За каплей капелька живая,
Помедлив, упадает вниз...
...И мил легчайший холод в вихре
Волос отжатых... И сошлись
И шкафчика и шайки цифры.
(«Пространщица» — должна сказать,
Да не хочу...) Идёт, зевая,
Крючком мой шкафчик открывать
К нам наша банщица хромая.
...И к зеркалу я подхожу.
О, справив все дела, старухой
Сюда вернусь и погляжу
На жизнь мою со смертной мукой.
Сегодня, через тридцать лет,
Всё те же подзеркальник, рама,
Стекло... Но вечный пар и свет
Стекло изъели... Из тумана
Чешуек серо-золотых
Ловлю знакомое пространство
Ослизлых стен лохматых...Их
С каким-то диким постоянством
Решают здесь всю жизнь в одном
Зелёном цвете... Да, старухой
Сюда вернусь. Перед стеклом
Тут стану, как перед разлукой...
Сместится слой передо мной,
И женщиной зеленоглазой
И тёмно-алой от парной
Себя увижу я, и сразу —
Невзрачной девушкою той —
Восторженною неуместно
Пред строгостью и простотой
Твоей, дымящаяся бездна...
И ту, что более всего
Близка мне, собраной и хмурой,—
Фигурку детства моего —
Очкастой девочки сутулой —
Увижу... Чей так странен вид,
Чьё сердце малое тоскует,
Что Юра рядышком зарыт
С прабабушкой Перепетуей...
И вот уже перед собой
Я вижу малого ребёнка:
Пред отпотевшей глубиной
Стоит, поднявши головёнку...
И тщится локти поместить
На подзеркальник этот волглый,
И чёлкою сырой блестит,
И в платьице каком-то долгом...
И вдруг жемчужно-серый слой
Испарины — рукой стирает,
 И пред слепящей чистотой
Зеркальной бездны — замирает...
весна 1987