«Я пришел за советом к мулле. Мулла сказал: иди к раввину!»

В центральный зал Синагоги эту картину внесли закатанной в рулон. Стали разворачивать – места на полу не хватило, мешали скамьи. Шутка ли: размер холста 10 на 6 метров.

– Эта картина называется «Реквием Холокосту», – рассказывает Вагиз Адизянович Адельшин, 76-летний петербургский художник, татарин по национальности. – Слева оркестр заключенных. Их заставляли играть в то время, когда пытали и мучили других евреев. Потом всех музыкантов расстреляли. В центре картины – восстание в Варшавском гетто. На заднем плане – поезда, доставлявшие евреев в концлагеря.

Вагиз Адельшин готовил эту картину около 4 лет. А как закончил – начался кошмар.

– Души убитых евреев приходят ко мне во сне, протягивают руки, о чем-то просят, – содрогаясь, рассказывает художник. – Что они хотят? Может быть, какую-то молитву просят? Может, я должен что-то для них сделать? Я человек верующий, пошел к мулле. А он – посоветовал обратиться к раввину! 

Так Вагиз Адизянович оказался в кабинете у раввина Цви Пинского. А потом и принес свою картину, чтобы показать ее в Синагоге.

Как вышло, что татарин, мусульманин, так проникся трагедией еврейского народа?

Все началось с рассказа польской дамы.

После перестройки Вагиз Адизянович – любитель путешествий и лингвистический самородок – колесил по всей Европе, подрабатывал портретами и копиями, быстро осваивал разговорные языки. История картины о Холокосте началась в Варшаве. Художник пришел к одной очень немолодой даме – писать ее портрет. На стене у той висела маленькая плакетка, на ней выемка, а внутри – рисованный углем колос пшеницы и надпись по-польски: «Дай нам, Б-же, хлеб насущный».

Художнику стало интересно, что за картинка такая. И услышал страшную историю.

История плакетки. Рассказ польской дамы

«Это было в войну. Кто-то постучал в дверь. Открываю – на пороге высокий, худой мужчина. Одежда на нем висела, как на вешалке.

– Пани! Дайте кипятку! У меня в гетто семья умирает.

Гетто находилось совсем рядом, на соседней улице.

Я предложила ему поесть. Он отказывался. Но я его усадила, накормила – он каждую крошку подбирал. Звали его Йозек, он был художник, ювелир. Я дала ему хлеба для семьи. И сказала, чтобы постарался выбраться ко мне и на следующей неделе – я шила мундиры для немцев, и мне должны были выдать продуктовую карточку. Он пришел и подарил мне плакетку – новенькую, блестящую. Я была изумлена, велела снова приходить. Но он не пришел. Вскоре я увидела его из окна трамвая, выскочила…

– Йозек, почему не пришел?

– Пани, мне неудобно брать у тебя хлеб. Мне больше нечего дать тебе взамен.

Я с трудом выспросила у него, где находится его барак. Через несколько дней раздобыла бутылку вина, сунула охране – пропустили. Я принесла Йозеку еды – но там уже не было ни его самого, ни его семьи. Мне рассказали, что все его родные умерли, а сам Йозек развел в ведре мел и на стене написал: «Leben und leben lassen» («Живи сам и давай жить другим – ред.»). За это его расстреляли. В память о Йозеке я берегу эту плакетку. Видать, уголь потом у него кончился, он больше не мог для меня ничего нарисовать, и ему было неловко брать у меня хлеб…»

Польские художники сказали: «Гениуш»

– Благородство Йозека меня потрясло, – рассказывает Вагиз Адизянович. – У него семья умирает, а ему неловко, видишь ты… Сначала я думал написать портрет этого Йозека. Потом побывал в еврейском музее. Видел фотографии. Мертвые дети на земле, столько трупов… Самое страшное – я смотрел на этих детей и ужасался: ведь это мои одногодки! Думал, с ума сойду. Потом я поехал по лагерям: Освенцим, Майданек. Общался с выжившими. Материалов накопил – одних набросков полмашины. Сделал сначала экскиз метр на метр. Но что передашь на таком маленьком холсте? Решил увеличить в 10 раз. Большую картину писать недешево: нужно арендовать мастерскую, покупать холсты, краски. До обеда я занимался халтурой – брался за любые заказы. А после обеда писал картину. Девять с половиной месяцев работал. Как закончил – пригласил польских художников. Они посмотрели и сказали: «Гениуш!».

А вот собственная родня, как признается Вагиз Адизянович, его порыв не оценила.

– Они меня упрекают: лучше бы ты себе на квартиру заработал! И вообще, где ты и где евреи? Я отвечаю им: мы все рождаемся одинаковыми! Истребление нации – разве можно относиться к этому равнодушно?

И то сказать: пример неравнодушия и героической помощи евреям Вагиз Адизянович видел в собственной семье.

Он не иуда, он татарин!

В годы войны дядя Вагиза Адизяновича с товарищами попал под Севастополем в плен. Среди них был горбоносый лейтенант-еврей. Немцы привели пленников в церковь. Переводчик сказал еврею: «А тебя, иуда, мы расстреляем!». И тут дядя неожиданно для себя выкрикнул: «Это не иуда, это татарин!». «А чем докажешь?» – поинтересовались немцы.

И тут дядя сделал то единственное, что в этой ситуации оставалось: снял штаны. И татарин, и «иуда» были обрезаны. Немцы поверили, лейтенант остался жив. Он дружил с дядей и приезжал к нему до самой смерти.

Да, так что же сказал раввин?

Вагиз Адельшин с фотокопией своей картины

в Большой Хоральной Синагоге

Мы начали наш рассказ с того, что Вагиз Адизянович оказался в Синагоге, в кабинете у раввина. Что же сказал ему рав Цви Пинский?

– В еврейской традиции есть несколько дат, когда читается молитва за умерших. Тогда же мы молимся и за души погибших в Холокост. Эти люди попали сразу в рай. Б-г принял их с распростертыми объятиями. Их души не страдают.

После этих слов Вагизу Адизяновичу стало легче. В любом случае, он ни о чем не жалеет:

– Я выполнил свой долг. Оставил память.

В целом, трагические сюжеты для художника совсем не свойственны. Все остальные его картины позитивные и жизнеутверждающие.

Анна Бродоцкая

 источник

***

«Реквием холокосту» - огромное полотно, его размер 60 кв. м. Художник Вагиз Адельшин работал над картиной много лет: ездил в бывшие концлагеря Германии, Беларуси, Польши. Чтобы принести огромный холст в Синагогу и показать главному раввину Петербурга, понадобилась помощь троих мужчин. Развернуть холст целиком не удалось - в синагоге не хватило места.

Менахем-Мендел Певзнер, главный раввин Санкт-Петербурга:

«Картина очень впечатляет, она очень большая. Нужно будет подумать, где повесить это полотно. Но задача картины – вызывать у человека определенные реакции и эмоции. И я считаю, эту картину должны увидеть как можно больше людей, чтобы они смогли обдумать то, что на ней изображено».

На картине изображено восстание евреев в концентрационном лагере Треблинка, недалеко от Варшавы в августе 1943-го года. Сам художник по национальности - татарин, но его всегда волновала тема уничтожения евреев фашистами. Два его дяди жили в еврейском местечке и чудом уцелели, когда пришли оккупанты.

На одном из фрагментов картины художник изобразил музыкантов, которые самовольно устроили концерт в честь своего погибшего дирижера. Всех оркестрантов после этого расстреляли. В нижней части холста нарисован ребенок на голой земле. Это девочка, погибшая в концлагере, ровесница художника. Он однажды увидел ее на фотографии и теперь видит во сне почти каждую ночь.

Вагиз Адельшин, член Союза художников:

«Она встает в белом одеянии, протягивает вверх руку и что-то шепчет. Я думал, сойду с ума. Меня спасло то, что аренда мастерской очень дорогая – и мне приходилось половину дня рисовать портреты, чтобы заработать на аренду».

В мастерской художника в Люблинском переулке, в Петербурге, тесно, поэтому для «Реквиема холокосту» Вагиз Адельшин арендовал в Варшаве просторную студию. Летом картину, возможно, покажут в Русском музее - сейчас ее оценивает группа экспертов, чтобы допустить к выставке.  

источник