Дочь выдающегося музыканта М. Л. Ростроповича и выдающейся певицы Г. П. Вишневской - Ольга Ростропович рассказывает о своих родителях, о работе Центра оперного пения, о фонде, фестивалях и своем понимании того, что значит продолжать дело своих родителей.

- Ольга Мстиславовна, когда я впервые пришла сюда, в Центр оперного пения на встречу с Галиной Павловной Вишневской в 2008 году, первое, что сильно поразило здесь - атмосфера. Очень открытая, доброжелательная, все мне рады и стараются помочь...

- Вы абсолютно правы. В нашем небольшом коллективе многие работают практически со дня основания Центра, и у нас действительно очень тёплые, почти семейные отношения. В этом огромная заслуга мамы. Ведь она в прямом и переносном смысле жила здесь, в этом доме, на пятом этаже... Я как-то, надо сказать, раньше не могла этого понять, говорила: «Мама, ведь у тебя всё «казённое», мебель «казённая»... А мама, конечно, привыкла жить в определённой обстановке, у неё великолепный вкус... Но она отвечала: «Мне это совершенно не интересно, мне так удобно, я спускаюсь на лифте на один этаж и сразу у себя в кабинете, где меня ждут студенты... Никаких других квартир мне не нужно, мне здесь хорошо».

Сейчас я живу на пятом этаже... И теперь прекрасно понимаю маму: вы знаете, у меня квартира через дорогу, но я не могу до неё дойти, потому что не выхожу из Центра. И у нас многие так - педагоги, например, могут преподавать здесь ночами. Бадри Маисурадзе, наш любимейший, блестящий педагог, может заниматься до 12 ночи - ведь он очень занят, у него работа, спектакли... Наш Оперный Центр - абсолютно семейный дом. Мы живём искусством, переживаем и болеем за какие-то каждодневно возникающие проблемы, радуемся, когда их разрешаем. Любим это место.

- Приятно это слышать. А какова была ваша воля в вопросе о выборе нового художественного руководителя после ухода Галины Павловны?

- Моей воли не было вообще. Более того: для меня это было большой неожиданностью. Несмотря на то, что последние пять лет я буквально жила с мамой, проводила с ней каждый вечер, мы очень тесно общались, и она заставляла меня - не то что заставляла, я это делала по доброй воле - но она очень обижалась, если я не приходила на репетиции... Я стала заниматься делами Фонда М. Л. Ростроповича, поэтому не всегда было время для репетиций. По прошествии этих лет, когда она перед своим уходом изъявила волю, чтобы я приняла эстафету и занималась Оперным Центром, я поняла, что, собственно, ею руководило. То есть - она знала гораздо раньше, что я должна и буду этим заниматься.

Она очень много работала, буквально до последних дней, с 11 часов утра и до 5 часов вечера занималась со студентами. Я очень деликатно старалась ей сказать: «Мамуль, ты знаешь, всё-таки, может быть, тебе нужно поменьше на себя брать, ты очень устаёшь, нужно готовить человека, который мог бы это делать, которому ты могла бы передать свое дело?» - «Да-да, но сейчас некому, я сейчас и не хочу, и не буду об этом думать... так, как я это делаю, никто не может» - и на этом разговоры всегда заканчивались.

Мама редко говорила о своих решениях. Она очень долго думала и принимала решения, которые у неё всегда были обоснованы. Сейчас я понимаю, почему она решила передать всё именно мне. Потому что у меня нет никакой финансовой заинтересованности вообще, понимаете? Никакой личной заинтересованности, кроме того, чтобы продолжать её дело, у меня нет. Это единственная моя мотивация - продолжать то дело, которым жила мама и в которое она свято верила. Вот это то, чем я руковожусь. Мама это знала, поэтому такова была её воля. Она мне сказала: «Я хочу, чтобы было так, Оля, обещай!» В такой момент, как вы понимаете, нельзя сказать: «Нет, я обещать не буду». Поэтому после какого-то времени, связанного с удивлением и неготовностью к такому разговору, я сказала, что обещаю.

- Очевидно, что Центр оперного пения должен жить, развиваться... Встретились ли вам какие-то неожиданные сложности? И что нового в работе Центра?

- Сложности, конечно, всегда возникают, когда начинаешь руководить таким большим делом. Нужно постепенно во всё вникать, знакомиться с какими-то тонкостями... Прошёл год с моего назначения, и я очень довольна тем, как всё происходит. Во-первых, у нас появился новый оркестр - очень большая благодарность Сергею Александровичу Капкову за то, что он поддержал, дал нам эту возможность. У нас теперь два дирижёра - Ярослав Ткаленко и Александр Соловьёв, новые блестящие педагоги - Елена Заремба, Маквала Касрашвили, Анатолий Лошак. Мы выпустили премьеру «Руслан и Людмила» ко дню рождения мамы 25 октября, сейчас готовим вторую - «Паяцы». Сначала хотели «Паяцев» сделать в июне, но потом у меня появилась идея: каждый день рождения мамы отмечать новыми достижениями, новыми постановками! И ей будет приятно, и мы будем получать её одобрение и благословение.

- Про своих студентов Галина Павловна говорила просто: «Да, я требовательна. Совершенства хочу». Хочется спросить: есть ли в учениках это стремление к совершенству, к очень высокому качеству, с представлением о котором связаны имена ваших родителей?

- Мы этого от них требуем. Стремление не возникает само по себе, должна быть фигура, на которую можно равняться. Конечно, когда была Галина Павловна, этот пример был. Она показывала пример тем, как она выглядела, своей собранностью, дисциплиной - в 11 утра она была уже у себя в классе, никогда ни на полминуты позже, всегда приходила так, словно идёт на приём к королеве. Она внушала своим студентам, что сцену, зрителей нужно уважать, что профессия тебя обязывает к тому, чтобы выглядеть достойно...

И конечно, с уходом мамы мы потеряли - о чём говорить - мы потеряли очень много. Но наши студенты... Она была таким ярким человеком, оставила такой яркий след в их жизни... Мы делаем всё, чтобы её дух поддерживался в нашем Центре. Ученики это чувствуют, они живут той памятью, тем наследием, которое мама оставила. У нас сохранились традиции, которые были установлены мамой. Перед каждым спектаклем обязательно она спускалась вниз, все держались за руки, говорили какое-то «заветное» слово, связанное со спектаклем, и - «с Богом!». Она как бы благословляла на спектакль, и у нас до сих пор сохранилась эта традиция, но теперь я выхожу перед каждым спектаклем, мы собираемся в маленьком коридорчике перед сценой, складываем руки...

- Ольга Мстиславовна, эксперименты в области оперного искусства - как осовременивание действия, постановка спектакля вразрез с композиторским замыслом и тому подобное - продолжают процветать? Ваши студенты, окончив обучение, будут вынуждены участвовать именно в таких постановках? Или - что им делать?

- Почему-то выбрали именно этот жанр - оперу, чтобы издеваться над ней... Знаете, что я вам скажу? Маму очень часто спрашивали студенты, как им быть в таких ситуациях? Галина Павловна говорила: «Вы не можете в этом не участвовать, потому что останетесь без куска хлеба. Но если вы участвуете в таких постановках, всё-таки должны быть верны своему искусству и, по крайней мере, петь так, как того хотел композитор. Потому что, в конце концов, талант останется, а бездарность отсеется. А то, что происходит вокруг вас - что делать, такова жизнь. Когда же профессия будет в руках и вы заработаете какое-то имя, тогда сможете позволить себе сказать: спасибо, но в этом я не буду участвовать»...

- Вы возглавляете также Фонд Мстислава Ростроповича - Фонд помощи талантливым молодым музыкантам. Я читала, что вы им покупаете инструменты, устраиваете гастроли...

- Инструменты мы им предоставляем по возможности, не покупаем. Гастроли стараемся проводить. Выдаём денежные стипендии.

- Что вами движет помимо памяти отца?

- Да папа! Папа, потому что он всегда всем помогал, сколько я себя помню. Для него это было чрезвычайно важно. Фонд был создан папой с тем, чтобы помогать молодым музыкантам, никакой другой задачи не было. Поэтому естественно, когда я стала заниматься Фондом, это стало и моей задачей. Вон висят фотографии стипендиатов, повешены самим папой. Как можно этими ребятами не заниматься? Это невозможно.

- Известно, что Мстислав Леопольдович буквально искал юные таланты, приглашал в Москву....

- Он их искал. И к нему приходили на концерты, кто-то хотел ему поиграть. Всегда: «Конечно, давай поиграй». Он испытывал потребность помогать людям. Теперь я сама нахожу талантливых детей, но те, кто хотят к нам поступить, быть стипендиатами Фонда, должны пройти определённый конкурс - за исключением тех случаев, когда я считаю нужным принять кого-то без испытания.

- Это второе ваше большое дело. Ещё есть третье - в виде международного фестиваля Мстислава Ростроповича, который в конце марта проходит в Москве уже в пятый раз. Сестра ваша, Елена Мстиславовна, занимается медицинским фондом Ростроповича-Вишневской, основанным в своё время родителями. Возникает вопрос: как же надо относиться к собственным детям, какое место занимать в их сердце, чтобы они стали всё это делать - взяли на себя, продолжали, развивали все профессиональные и благотворительные проекты отца и матери?

- Любить. Во-первых, любить. И своим примером показывать, как нужно жить. Нас с Леной, моей сестрой, так воспитывали родители. Они показывали своим примером, как надо, и никогда не говорили: нужно так или нужно так. Мы видели, как они живут. Те переживания, свидетелями которых мы были у нас в доме - было ясно, почему, зачем. И они всегда внушали нам, что самое главное - это семья. Что бы ни произошло. Самое главное - это преданность, порядочность, лояльность и семья, нет ничего крепче этого. Совесть должна быть абсолютно чиста.

И дальше, соответственно, идти от противного - чего никогда нельзя. Вот то, что никогда нельзя и что очень плохо, внушалось нам с самых малых лет. Потом представьте себе: после того, как ушел папа, как ушла мама - если я знаю, что «никогда нельзя» и что «может быть», неужели я буду сидеть, сложа руки, и смотреть, как кто-то так будет заниматься Оперным Центром? Что, как говорила мама, «Сандуновские бани» здесь откроют? Понимаете? Или будут, например, делать третьесортного качества фестиваль, для того, чтобы под имя Мстислава Ростроповича «пробивать» финансирование. Этого я не могу позволить. Я прекрасно знаю, как это может быть, и пока я жива, этого не будет.

- Вам не кажется, Ольга Мстиславовна, что в большинстве случаев, когда о ваших родителях делают сюжеты, передачи, что-то самое главное остаётся за кадром всегда? Что получается упор в основном хоть и на важный, но внешний, политический момент?

- У меня нет такого ощущения. Потому что я эти передачи очень мало смотрю, если только мне кто-то скажет, я посмотрю. Потом, я настолько жила их жизнью и знала их - лично мне этого достаточно. И мне трудно представить, что люди хотели бы о них знать. Потому что я всё о них знаю.

- Вы часто говорите с сестрой, с одной стороны, о строгости родителей, а с другой - об ощущении теплоты в семье.

- Здесь одно другому не противоречит. Нас с детства приучили, что папа может сделать всё. И мама. Они могут вспылить, но это совершенно ничего не значит. Объяснить это довольно сложно. Папа с мамой имеют на это право, потому что много работают, они большие музыканты, большие артисты, и поэтому если они нервничают, кричат, это не значит, что на этонужно обижаться, что они тебя меньше любят. Мы выросли с этим пониманием. Конечно, были какие-то обиды, когда мы были маленькие: предположим, не пускают куда-то пойти вечером или не дают тебе возможности посмотреть телевизор. Как сейчас помню: я принесла двойку, наврала, и выкручивалась, папа это понял, и меня наказали. Не за то, что я получила двойку, а за враньё. Мне не дали смотреть «Граф Монте-Кристо» по телевизору, по одной из тех двух программ, которые там были во время моей юности. «Граф Монте-Кристо» с Жаном Маре! Я так ждала этот фильм... Телевизор работал, так как папа был дома - но мне он не дал смотреть. Конечно, на это я обиделась. Но это обида маленькая.

- В книге Галины Павловны «Галина. История жизни» есть рассказ о том, как певцы Большого театра пришли уговаривать Ростроповича подписать письмо против одного из выдающихся деятелей. Не понимая причин его отказа, они выслушивают объяснение Вишневской: «Да чтобы наши дети не стыдились своего отца и не назвали его когда-нибудь подлецом». Многие ли думают об этом, многие ли поступают так...

- Да, нас так воспитывали. Я вам больше скажу: нас не воспитывали как в скорлупе, защищёнными от какой-то информации. И очень многим, как я сейчас думаю, рисковали. Потому что когда у нас в доме появился дядя Саня Солженицын, от нас не скрывали, кто он и что. Мы были маленькие девчонки. И нам объяснили доходчиво, так, чтобы мы это поняли, что этополитический писатель, он будет у нас жить, что это наказуемо, что можно сесть в тюрьму за то, что сохраняются, если они есть, его рукописи. Поэтому если к нам будут подходить на улице, не отвечать ни на какие вопросы, а говорить: «Спросите у папы с мамой». Нам, маленьким девочкам, это объяснили. Никогда не было никаких секретов от нас. Вот сейчас, когда я думаю о том, в какое мы время жили, - это же был колоссальный риск со стороны родителей. Сказать такое девчонке? А кто знает - может быть, я пойду и расскажу своим сверстникам, по телефону поболтаю, мало ли что... Так закаляется характер. Тут сразу на весах - что тебе хочется, что можно, что нельзя, что хорошо, что плохо, а что просто опасно. Вот и всё.

- Очень интересно читать интервью Галины Павловны последних лет. Ей непременно задают обязательный вопрос: «У вас же было много поклонников, наверняка и бриллианты дарили». И ответ: «Хотела бы я посмотреть на реакцию мужа, если мне будут дарить камни чужие мужчины! Это непристойно». Корреспондент не знает, что говорить дальше, и переходит на другую тему...

- У папы с мамой была история, когда их попросили записать музыку из оперы «Борис Годунов» к одноименному фильму. Они всё замечательно сделали, записали, а когда фильм вышел, увидели, что постельная сцена с молодой актрисой была на мамин голос. Родители сказали, что этого просто не может быть, они запрещают. Было целое судебное дело по этому поводу... А бриллианты, конечно, только папа маме дарил и больше никто и никогда, ни при каких обстоятельствах.

- Давайте вернёмся к фестивалю Мстислава Ростроповича, который открывается в Москве 27 марта. Что в его программе вы считаете наиболее интересным?

- Очень интересно то, что мы представляем неоконченную оперу «Оранго» Шостаковича, которая была найдена в архиве Музея Глинки только в 2004 году - до того она считалась потерянной. Опера была заказана Дмитрию Шостаковичу и Алексею Толстому Большим театром к 15-летию празднования революции. По ряду причин, в том числе и потому, что Дмитрий Дмитриевич начал работу над «Леди Макбет Мценского уезда», он не закончил «Оранго». И вот в 2004 году музыковедом Ольгой Дигонской рукопись была обнаружена. Оркестровку сделал в 2010 году Джерард МакБёрни, и 28 марта мы представляем российскую премьеру оперы с лондонским оркестром «Филармония», главный дирижёр - Эса-Пекка Салонен. Мне кажется очень интересным, что наконец к нам в Москву приедет Трулс Морк - этот блестящий норвежский виолончелист, который в силу разных причин очень долго не мог приехать.

Интересны гастроли симфонического оркестра Штутгартского радио, который был основан в 1945 году. Блестящий оркестр, который в первый раз приезжает в Россию и, видимо, в последний, потому что в связи с кризисом это последний сезон для Штутгартского оркестра и его объединяют с оркестром Баден-Бадена. Интересно послушать именно этот оркестр с его удивительным звучанием. Ну и конечно - «Военный реквием» Бриттена, которым будет дирижировать Юровский с Лондонским филармоническим оркестром, Государственной капеллой имени Юрлова и хором мальчиков училища имени Свешникова. Это тоже будет очень интересно, тем более, что Бриттен написал партию сопрано для мамы.

- Блестящий состав, как всегда. И это, насколько я знаю, без особой спонсорской помощи?

- Вообще без никакой. Не то что - «без особой». Её просто нет!

- Вы ведь много лет прожили в Америке и переехали сюда совсем не так давно. Есть что-то, что радует здесь больше всего и что здесь самое трудное?

- Здесь очень много трудностей. А радостное - это люди. Во всяком случае, то, чем я занимаюсь в нашем Центре. Мы настолько все любим своё искусство, что у нас нет такого: вот, например, репетиция, и сейчас час, а если будет три минуты второго, мы останавливаемся на половине ноты, на половине такта. А везде в Америке именно так: в две минуты после часа всё заканчивается, жизнь останавливается, все встают и уходят. У нас, по счастью, здесь этого нет.

- Скажите пожалуйста, ставил ли вам отец как пример для подражания Галину Павловну?

- Никогда в жизни. Нет. Она для него была на таком пьедестале, и для него было настолько очевидно, что она на пьедестале для всех, что ставить её в пример - это было даже как-то бессмысленно, потому что он её буквально носил на руках. И мы это видели, и мы маму носили на руках. Поэтому здесь не нужно было её ставить в пример, также как и папу. Он был как вихрь, который появлялся, всё переворачивал вверх дном своей работоспособностью, своей неординарностью, своим эксцентризмом в каком-то смысле. Мы к этому привыкли. Папа и мама просто были. А мы на это смотрели, с этим жили.

- Удивительны истории, которые вы рассказываете с сестрой про выражения любви отца к матери...

- Это очень личные вещи. И, конечно, удивительные. У папы была такая поразительная фантазия! Знаете, когда любишь человека, это какая-то такая сила, которая даёт возможность для совершенно неординарной экспрессии, для каких-то удивительных идей. Например, папа знал, что мама всю жизнь была очень благодарна Вере Николаевне Гариной, считала её своей единственной учительницей, которая ей дала голос. У мамы были проблемы с голосом - ее неправильно учили и у неё совершенно исчезли верхние ноты, а потом Вера Николаевна всё исправила. И у мамы где-то была спрятана маленькая чёрно-белая, уже ветхая ее фотография. И вот папа, когда в очередной раз подарил маме дом - а мама всегда этому противилась, не любила, потому что папа «увязал» в этих ремонтах... К сожалению, я унаследовала эту «карму» от папы и тоже в ремонтах «увязаю». Так вот, папа нашёл эту фотографию, заказал художнику сделать большой портрет пастелью и повесил у мамы в спальне. Когда мама пришла и увидела огромный, потрясающе красивый портрет пастелью Веры Николаевны Гариной, своей любимейшей учительницы... Ну, что тут можно сказать! Как, откуда - затёртая маленькая фотография - и большой портрет! Вот это любовь. Любовь к женщине, любовь к большой артистке, любовь к тому, что этой артистке дорого...

- Очень приятно, что вы это рассказываете. Я читала, что они даже венчались в 60-е годы. Как это было возможно?

- Это было позже, где-то в начале 70-х, я думаю, 72-й год. Был замечательный Дмитрий Евгеньевич Хмелевский - архиепископ Саратовский и Вольский Пимен. Я его помню очень хорошо, его называли всегда Дмитрием Евгеньевичем. Он приезжал к нам, останавливался у нас, жил. Он познакомился с папой еще в 60-х годах, когда служил в Подмосковье. Дмитрий Евгеньевич был удивительным человеком, очень любил и знал классическую музыку, имел совершенно феноменальное собрание пластинок. У него были сзади волосы в косичке, и всегда он ходил в штатском по городу, чтоб никто, видимо, на него сильно не обращал внимания. Венчались папа с мамой у него в доме в Саратове. Никогда об этом не говорилось никому, и даже папина двоюродная сестра, у которой папа с мамой останавливались тогда в Саратове, ничего не знала. Во-первых, потому, что это очень личная вещь, очень глубокая вещь, которая касается только двух любящих друг друга людей. Людей, которые верят в то, что вот им это нужно. Говорить об этом кому-то - зачем? Такими вещами не делятся. А то, что Дмитрий Евгеньевич никогда об этом никому не говорил - были такие времена. И, видимо, он хотел не навредить и уважал их право на личную тайну.

- Последний большой проект Галины Павловны - строительство Центра культурного наследия Ростроповича - Вишневской. Что сейчас с этим проектом?

- Это очень важный вопрос для нас, тем более что мама в последние годы жизни эту идею очень поддерживала. Всё сложно, очень длительный процесс. Сейчас идут работы по проектированию, мы работаем с архитекторами, с проектировщиками и надеемся, что к 2016 году Центр будет построен. Это не музей, нужно, чтобы люди имели доступ к изучению архивов, связанных с историей и культурой России.

Коллекция, лежащая в основе собрания, обширна и разнообразна: партитуры, музыкальные инструменты, рукописи Шостаковича, Шнитке, рукописи концертов, посвящённых Ростроповичу и Вишневской, письма Чайковского, Римского-Корсакова. Множество исторических материалов: архив Репина, его переписка с Толстым и Чеховым, переписка царских детей с Великой Княгиней Ксенией Александровной, дневник Царевича Алексия... Как и хотели родители, всё это должно быть доступно для изучения. Для этого, конечно, нужны определённые условия, сейчас мы над этим работаем.

- Какой всё-таки главный урок родителей для вас?

- Совесть. Совесть. Это очень важно. Знаете, я думаю, что они свой урок преподали своей жизнью. И папа, и мама никогда не отходили чуть-чуть вправо или чуть-чуть влево, а всегда придерживались того пути, который, как они считали, должен быть. Я думаю, это, наверное, самое главное.