На экраны только что вышли «Гардемари­ны, вперед!», где я сыграл князя Олени­на. Харатьян и Жигунов «че­шут» с концертами по стра­не, собирая огромные залы и хорошие гонорары. По со­тому, тысячному разу поют: «Не вешать нос, гардемарины!» Я люблю Димку и Серегу, но ненавижу эту песню, а еще мне очень неловко, что фильм, в котором принимал участие, имеет такой успех. По-моему, «Гардемарины» — не кино, а бутафория. Попса. Вроде пе­сенного хита «Белые розы» на эстраде. Я понял это уже в на­чале съемок. Вслед за частным открытием пришло другое, бо­лее глобальное: в ближайшие годы только «попсовый» жанр и будет востребован.

Я не хочу участвовать в «шоу-кинематографе», откло­няю практически все предло­жения, поэтому и приходится стоять за стойкой бара в ре­сторане «Десерт-холл»: нали­вать в стаканы виски и водку, смешивать в шейкере коктей­ли, варить кофе. После дол­гих мытарств, старшему братуудалось, наконец, оформить аренду помещения рядом с Адмиралтейством, и его пред­ложение поработать вместе пришлось как нельзя кстати: мне нужно было чем-то себя занять и иметь возможность, спустившись с небес на зем­лю, обдумать свое будущее. Знакомства в милиции, по чьему заказу я только что сделал фильм о безопасности дорожного движения, страху­ют семейный бизнес от двух главных «геморроев»: навязы­вания ментовской «крыши» и наездов рэкетиров. В кон­це восьмидесятых подобных нейтральных территорий в Питере было раз-два и обчелся, поэтому очень скоро наш ресторан стал одним из главных тусовочных мест бандитов разных мастей и криминальных группировок. Именно в этом качестве на­ше заведение будет фигури­ровать в бестселлере «Бан­дитский Петербург», осно­ванном на реальных фактах. То время хранится в моей па­мяти нарезкой кадров и эпи­зодов. Вот в бар вваливает­ся компания и высыпает на стойку горсть женских укра­шений.

—          Привет. Плоскогубцы есть?

—          Не знаю. Надо спросить. А что это у вас?

—          Это, типа, наш бизнес.

Все понятно: ребята — на­персточники, дурят несчаст­ных теток, которые в надежде раздобыть хоть немного де­нег на еду для семьи ставят на кон свои перстеньки и сереж­ки. Парни выдирают плоско­губцами из цацек камушки, отодвигая их в одну сторону, покореженное золотишко — в другую. Спустя неделю — вжик! — кадр второй: у всех на шеях толстые золотые це­пи. Через месяц — вжик! — все на «БМВ» и «мерседесах». Еще через два — вжик! — короткие заметки в криминальной хро­нике: убили Петю, Васю, Юру, стаканы с водкой, накрытые кусками черного хлеба, и «братаны» с лицами чернее тучи. Пистолеты, заточки, ки­стени, выбитые зубы, перело­манные пальцы... Среду, пока­занную в фильмах «Брат», «Жмурки», я наблюдал изну­три. Своими глазами видел весь этот хаос, бессмыслен­ные зло и жестокость.

Кому-то покажется стран­ным, однако мыслей вроде: «Боже мой! Почему я, извест­ный на всю страну актер, вы­нужден обслуживать эту гопоту?!» — у меня не было. Во-первых, потому, что знал: своим присутствием за стой­кой обеспечиваю безопас­ность бизнеса, который кор­мит моих родных и меня са­мого. Во-вторых, я никогда не относился к себе с придыха­нием. Иронии в самооценке было навалом, а пафоса — ни грамма. Может, поэтому и не реагировал на ажиотаж, который вызывала моя пер­сона у части посетителей.

Если спрашивали:

—          А чего это вы тут делае­те? К новой роли готови­тесь? — спокойно отвечал:

—          Нет, просто работаю.

—          Вы что, профессию сме­нили? Насовсем?

—          Как получится...

Случалось, официантки до­кладывали шепотом:

—          Вон та девица уже час сидит, тебя гипнотизирует, ты что, слепой, что ли?!

—          Да? — я кидал короткий взгляд на столик с одинокой барышней. — Симпатичная...

С некоторыми из «люби­тельниц кофе» у меня случа­лись не то чтобы романы, а отношения, которые я на­зывал «точечно-постоянны­ми». Встречались примерно раз в месяц, не требуя друг от друга большего. Меня это вполне устраивало.

За стойкой простоял пол­года. А потом стало невмого­ту.

Кое-кто из «братков» — причем не залетных, а тех, чьи исповеди не раз выслу­шивал, — начал позволять се­бе реплики вроде «Ну где ты там? Наливай скорей!» Де­скать, халдей, давай пошеве­ливайся! Услышав такое в первый раз, я просто обалдел, во второй — еле сдержался, чтобы не ответить. Промол­чал и когда один из бандитов с разбегу — просто так, для развлечения — вдарил ногой в тяжелом ботинке по нашей кошке, и та, отлетев на десять метров, больше не поднялась. Последней каплей стал слу­чай, при воспоминании о ко­тором и сейчас, спустя поч­ти четверть века, саднит внут­ри. Захожу из ресторанного зала в бар. Играет тихая му­зыка, единственная посети­тельница — женщина лет ше­стидесяти пяти — заказывает кофе девушке, подменившей меня за стойкой. Через пару секунд дверь распахивается и впускает толпу братков в тре­никах и с золотыми цепями на бычьих шеях. Человек де­сять. Все наэлектризованные, злые. Один командует бар­менше:

—    Дай мне кофе!

—         Молодой человек, я же первая стояла, — укоризненно замечает женщина, которая по возрасту годится парню в бабушки. Тот выкатывает на­литые кровью глаза и орет:

—          Молчи, соска!

Я знаю, что должен сейчас подойти к нему и сказать: «Слышь, ты, урод, давай вый­дем, поговорим!», но остаюсь на месте и молчу. Женщина, заплакав, уходит, а вслед ей несется издевательское:

—          Гы-гы-гы!!!

Ощущение собственного бессилия переворачивает ду­шу. Я ничего не могу сделать, потому что страна не дала мне разрешения взять в ру­ки пистолет, а этим уркаганам дала уверенность в безнаказанности. Потому, что чиновники заняты дележом нефтяных скважин, заводов и фабрик, а бесправный, без­оружный народ бросили на волю парней со «стволами». Власть имущие сделали это для собственной безопасно­сти — чтобы бандиты не лез­ли в большой бизнес, а «элек­торат» не вздумал поднять бунт против разграбления страны.

За полгода работы за бар­ной стойкой я увидел и пере­жил столько, что навсегда пе­рестал писать стихи. Какое-то время мне даже казалось, что от питерского мальчика, во­сторженного, любящего свой город, его архитектуру, живо­писные и скульптурные ше­девры, который мог распла­каться над книгой или филь­мом, — от этого мальчика во мне не осталось ничего.

Мы жили в доме № 3 на Марсовом поле, в коммунальной квартире. По соседству с Эрмитажем и Зимним двор­цом, в нескольких минутах ходьбы от Русского музея, Мраморного дворца и Лет­него сада. Адрес школы, в ко­торой я и брат учились, — набережная Мойки, 13. А на­бережная Мойки, 12 — кто не помнит — музей-кварти­ра Пушкина. Видимо, именно город с его красотой, естеством культуры сформировал во мне то, что называется «ар­тистической натурой», хоть моя семья и была далека от искусства.

Мама родилась в Моршанске в многодетной се­мье, которую почти целиком выкосили репрессии и война. В Питер приехала совсем дев­чонкой, устроилась работать на фабрику. Отец — уроженец деревни Сорочинка, Тульской области, в Ленинграде остал­ся посте службы в армии, пят­надцать лет стоял у токарного станка, потом окончил один институт, второй, третий, стал ведущим инженером Киров­ского завода, ездил в длитель­ные зарубежные командиров­ки — в Ирак, Америку: Вскоре после моего появления на свет мама ушла с фабрики и устроилась уборщицей в Ин­ститут востоковедения. Вставала в пять, до восьми уби­рала свой участок — и бе­гом домой: проводить мужа на работу приготовить завт­рак сыновьям. Главной ее заботой и смыслом жизни была семья.

В четвертом классе учи­тельница повела нас на фильм «Муму», и я единственный из всех разрыдался в финале. Надо мной смеялись, тыка­ли пальцем. Наверное, после этого я научился не посвящать посторонних в то, во что они не вгонялись. На­пример, в свою любовь к по­эзии. Мне очень нравилось читать вслух стихи, особен­но Лермонтова — в них было ощущение полета, присутст­вовал какой-то магический смысл. Друзья догадывались, что натура у меня чувстви­тельная, но мои успехи в спарринге и легкой атлетике вполне это искушали.

Легкой атлетикой я зани­мался все школьные годы, а в середине выпускного клас­са бросил — надоело. Дорога в институт физкультуры — единственный вуз, поступле­ние в который было логич­ным, оказалась закрыта. Была у меня мечта стать юристом, но о ней тоже пришлось за­быть: уже в конце семидеся­тых конкурс на соответству­ющий факультет ЛГУ быт та­ким, что без связей нечего и соваться. И я стал студентом Ленинградского электротех­нического института. Попал туда по знакомству — за нас с другом походатайствовал его отец, который препода­вал в ЛЭТИ какой-то мудре­ный предмет. Почувствовать, моё это или нет, я попросту не успел. Накануне первой сессии пришлось взять акаде­мический отпуск из-за съемок в картине «В моей смерти прошу винить Клаву К.».

Физруком у нас в институ­те был классный дядька: умный, веселый, ироничный. И я ходил у него в любим­чиках. Не только потому, что мог подтянуться сто раз под­ряд, пробежать быстрее всех, прыгнуть дальше и выше лю­бых норм ГТО — из меня клю­чом били энергия и жизнера­достность, которые препода­вателю очень импонировали. Однажды физрук протянул бумажку с номером телефо­на: «Мой знакомый работает вторым режиссером на «Ленфильме». Они запускают кар­тину о подростках, ищут исполнителя главной роли. По­звони ему, если  позовет на пробы — сходи».

На киностудии я попал в совершенно другой мир, где вес было безумно странно и романтично. Мне только стукнуло семнадцать, а взрос­лые тетеньки, умные, краси­вые, изысканно одетые, раз­говаривали со мной как с ровней. И я чувствовал, что нравлюсь этим богиням, ин­тересен им...

Отбор длился два месяца, и в конце концов из сотни кандидатов осталось четверо: я и трое студентов театраль­ных вузов. На последние про­бы прибыл мэтр советского кино Николай Иванович Ле­бедев. Именно он значился на картине режиссером «номер один», хотя до этого никто из съемочной группы его не ви­дел. Подготовительным про­цессом заправлял «второй но­мер» — сорокадвухлетний Эр­нест Викторович Ясан, для которого «Клава К.» была ре­жиссерским дебютом и кото­рый в результате снял фильм. В советские времена так по­лагалось — прикреплять к начинающему постановщику кого-нибудь из мастодонтов.

Оглядев «финалистов» с ног до головы, Лебедев кивнул в мою сторону:

—          Давай, мальчик, начнем с тебя.

Первым быть не хотелось, и я схитрил:

—          Знаете, у меня что-то живот разболелся.

Николай Иванович недо­вольно поморщился:

— Ладно. Пусть другой на­чинает.

А я, обежав павильон, на­шел укромное местечко и стал оттуда наблюдать за конку­рентами. Когда подошла оче­редь, уже точно знал, что роль отдадут мне. Через пару дней на «Ленфильм» приехал отец, чтобы подписать контракт за не достигшего совершенноле­тия сына.

Первые две недели все про­исходящее на площадке каза­лось шуткой, веселой чушью, в которой, помимо сверст­ников, принимают участие солидные тетеньки и дядень­ки, с серьезным видом на­страивающие звук и устанав­ливающие свет, подолгу со­вещающиеся с режиссерами по поводу жестов, интона­ций, замены слов в репли­ках. Никого из взрослых ак­теров прежде я на экране не видел, и это усугубляло впе­чатление туфты. И вдруг на площадке появляется Любовь Полищук. Неделю назад, в но­вогоднюю ночь, по телевизо­ру показали фильм «31 июня», где актриса сыграла одну из главных ролей. Успех у те­лемюзикла был колоссаль­ный, его смотрела вся стра­на. И вот звезда — в нашем павильоне... Подхожу к Лю­бови Григорьевне и с иск­ренним недоумением инте­ресуюсь:

—         А вы что тут делаете?

Полищук не понимает во­проса:

—          В каком смысле?

—          Ну, вы же это... вооб­ще, круто... а здесь-то фигня полная...

И в это мгновение спиной чувствую леденящий холод — будто кто-то в паре метров от меня открыл морозильную ка­меру. Оборачиваюсь: вся группа во главе с режиссером сто­ит с каменными лицами и смотрит в упор.

—          Что ты сказал? — цедит сквозь зубы Ясан.

Пожимаю плечами:

—          А чего я такого... особен­ного?

—          Ты что, придурок, до сих пор не понял, что играешь главную роль в картине, кото­рую будут показывать во всех кинотеатрах страны?!

Этой фразы было доста­точно, чтобы я почувствовал себя звездой. Пребывал в этом самоощущении ровно две недели, пока группа не выехала в киноэкспедицию в Ростов-на-Дону и Краснодар. Там дяденьки из числа техни­ческого персонала быстро объяснили, что я никто и звать меня никак: «Сейчас сыграешь ролишку, потом те­бе дадут пендаля под зад, и через год-полтора о Вове Шевелькове никто не вспомнит, понял?»

Что при этом ими двига­ло, сказать не берусь. Может, зависть — у ограждения съе­мочной площадки уже соби­рались девчонки, смотрели на меня влюбленными глазами, дарили цветы, приглашали вечером на свидание. Допу­скаю и другой вариант: осве­тителям и «звуковикам», пови­давшим на своем веку звезд-однодневок, которые потом не смогли найти себя в жиз­ни, было попросту жаль пар­нишку. А может, в их отноше­нии ко мне присутствовало и то и другое. Это ведь у жен­щин все понятно и внятно, жестко и конкретно, а у мужи­ков все вперемешку, все в ку­че. Как бы то ни было, но на­пихали мне так, что «звездность» бесследно улетучилась, а на ее место пришли невеселые размышления о перспек­тиве быть отчисленным из ЛЭТИ и загреметь в ряды Со­ветской армии. Только я до­стиг понимания, что это и есть моя судьба, что никаких других вариантов не предви­дится, как получил предложе­ние пройти пробы на роль Гарри Хартли в фильме «При­ключения принца Флоризеля». В съемках «Клавы К» как раз был перерыв, и я отпра­вился к режиссеру Евгению Татарскому. Причем отпра­вился не «налегке», а точно зная, как буду играть своего героя. Перечитывая книгу, в какой-то момент увидел Гар­ри этаким большим червяком, мерзким, увертливым. И на пробах легко вошел в это со­стояние: стал по-другому го­ворить, улыбаться, подавать при знакомстве руку. Когда Татарский похвалил за точное попадание в рисунок роли, я был счастлив: не имея актер­ских навыков, не учась профессии, сумел придумать об­раз и воплотить его!

Актерский состав на «Флоризеле» был удивительный: Басов, Даль, Соловей, Дмитри­ев, Банионис, Новиков. Да и Любовь Григорьевна Поли­щук, которая уже держала ме­ня за своего. С Михаилом Ива­новичем Пуговкиным мы по-настоящему подружились: в перерывах он постоянно рас­сказывал мне разные исто­рии, подкармливал пирожка­ми и бутербродами. Не знаю, чем на площадке «Флоризеля» я дорожил больше: добрым отношением мэтров или тем, что они видели во мне коллегу — без скидок на воз­раст, отсутствие образования и опыта.

Помню, как получил первое свидетельство своей известно­сти. Трясся на заднем сиденье трамвая и думал о том, что на­до зайти в магазин — купить домой хлеб, молоко, макаро­ны и банку шпротов. Мимо проплыл кинотеатр «Проме­тей» с огромной афишей фильма «В моей смерти прошу винить Клаву К.» В голове про­мелькнуло: «О, круто — уже показывают!», и мысли снова вернулись к батону и шпро­там. И тут в вагон входит се­мья: отец, мать и сын лет две­надцати. Пару минут при­стально меня рассматривают, потом женщина спрашивает:

—         Это вы?

—          Да, это я.

На следующей остановке выхожу, пораженный своей реакцией на первую встречу со зрителем. Точнее, отсут­ствием реакции. Неведомо от­куда приходит понимание: главное, что связано с этим фильмом, уже произошло. На съемочной площадке, где я сделал все, что мог. Теперь от меня ничего не зависит — и, стало быть, малоинтересно. Кстати, подобные ощущения я испытывал после выхода на экран и всех последующих картин.

В январе 1980-го, через полтора года после поступ­ления в ЛЭТИ, я сдал свою первую сессию, а в марте от­правился в Киев на Неде­лю детского кино, в програм­му которого входила лента «В моей смерти прошу ви­нить Клаву К.» Там и состоялось мое знакомство с Рола­ном Антоновичем Быковым и его женой Еленой Всеволо­довной Санасвой. Ответ на вопрос «А ты где учишься-то, сынок?» их обескуражит: «Ка­кое еще Л ЭТИ?! Тебе во ВГИК надо!»

Подвели к председателю Гильдии детского кино, педа­гогу Института кинематогра­фии Кире Константиновне Парамоновой, объяснили си­туацию. Та сказала: «Приезжай в Москву — мы решим во­прос».

И я прямо из Киева махнул в столицу. Актерский курс в том году набирал Евгений Матвеев, подмастерьем у него была Елена Владимировна Савченко. Она, поговорив со мной минут десять-пятнадцать, решила: «Хорошо. Ско­ро начинается Олимпиада, и нам тут всем будет не до тебя. Приезжай к началутворчес­ких туров».

Вернувшись в Питер, я за­брал из ЛЭТИ документы и... сел с ними дома. Оказалось, проникнуть в Москву до окон­чания Олимпиады нечего и пытаться. Во ВГИКе я нарисо­вался только пятого августа и услышал от сотрудниц прием­но комиссии: «Все конкурсы уже закончились — вы свободны до следующего ле­та». Стою посреди коридора, будто ледяной водой окати­ли: «Что теперь делать-то?» И тут из деканата выходит девушка-секретарь: «Шевельков? Где тебя носит? Давай бы­стрее, на третьем туре ждут!»

Перед комиссией, которую возглавлял сам Матвеев, я прочел стихи Лермонтова, по­том приступил к отрывку из «Мастера и Маргариты», но он меня остановил:

—          А «Стихи о советском паспорте» знаешь?

—          Нет.

—          Почему?

—          Мне такая поэзия неин­тересна.

Матвеев метнул суровый взгляд:

— Попробуй все-таки про­честь.

Попробовал. Получилось не очень: тык-мык, «тут не пом­ню», «здесь забыл». Если бы сидевший сзади Боря Тока­рев не взял на себя роль доб­ровольного суфлера, точно не выплыл бы. Когда, красный и потный от напряжения, за­кончил декламацию, повисла долгая пауза. Наконец мастер проронил:

— Ну, не знаю... Ладно, так и быть, возьму тебя...

И я стал студентом ВГИКа. Как же мне там нравилось! Почти все, за исключением общественных дисциплин. Ис­торию КПСС пересдавал шесть раз и был кандидатом на от­числение. В общей сложно­сти меня пытались выгнать из института девять раз: и за неуспеваемость, и за то, что декана умудрился по­слать прямым текстом куда подальше. В седьмой чуть не вылетел за то, что с одним из однокурсников выступил в защиту польской «Солидар­ности», в восьмой — за «амо­ралку»...

Меня и подружку застукали ректор и проректор в аудито­рии. В самый что ни на есть интимный момент. Боже, ка­кой поднялся крик! Рефреном звучало гневно: «Обоих к от­числению!» Когда за руководством закрылась дверь, под­ружка разрыдалась, а я, про­крутив в голове ситуацию, решил, что все еще можно ис­править, и рванул за ректором и проректором вниз по лест­нице. Бежал и орал: «Я люблю ее!!! Поймите: я живу в обще­житии, где у нас нет никаких условий! Мы собираемся по­жениться, и сейчас вы рушите молодую семью!»

Начальство скрылось за дверьми деканата, а я стоял перед этими дубовыми «вра­тами» и продолжал орать: «Это несправедливо! Вы со­вершаете ошибку!»

Проходит десять минут, пятнадцать, полчаса. Во вре­мя коротких передышек меж­ду воплями слышу обрыв­ки фраз: «Приказ об отчисле­нии... сегодня же... чтоб духу не было...»

Потом наступает затишье, и внутри у меня все падает: «Под­писывают приказ». Из двери появляется педагог по сценической речи Алла Дмитриев­на Егорова, образец элегант­ности и изысканных манер, которым старались подражать наши девчонки.

—          Шевельков, хватит орать, — командует «короле­ва». — Мы решили вас оста­вить. Обоих.

—          Спасибо!!!

 А ты что, и вправду те­перь женишься? — в улыбке Егоровой видится то ли скеп­сис, то ли легкое презрение.

—          Нет.

—          Молодец! — одобритель­но кивает «королева». — Иди учись!

Посте «секс-инцидента» же­лание встречаться как-то ра­зом пропало и у меня, и у «соучастницы». Сталкиваясь в коридорах ВГИКа, оба чувст­вовали неловкость и старались не смотреть друг другу в глаза.

Кого-то этот случай может привести к неверному выво­ду, что Шевельков рассматри­вал представительниц проти­воположного пола исключи­тельно с утилитарной точки зрения. Вот уж нет. К женщи­нам я всегда относился искренне, восторгался ими, бо­готворил. Они были для ме­ня сродни ангелам. Но если обнаруживалось, что какой-то ангел лучше того, который сейчас находится рядом, я пе­релетал к нему — на новое об­лако. Делал это быстро, стараясь не оставлять за собой драм и трагедий. Время от времени и такое порхание — с облака на облако, от ангела к ангелу — становилось об­ременительным и я объявлял карантин. Не выходил на ули­цу без черных очков и на­двинутой на глаза кепки, пе­реставал отвечать на телефонные звонки. Мужчинам такое поведение объяснить будет трудно, зато женщины поймут, что называется, с хо­ду. Каждая из них в юности пережила такой момент, ког­да вдруг делала открытие: сто­ит, выходя из дома, надеть любимое платье, туфли на каблуке — и весь мир упадет к твоим ногам. Она выходи­ла — мир действительно па­дал, но красавица понимала, что это не дает ей права шпилиться со всеми подряд сим­патичными мужиками, смот­ревшими вслед...

Первый раз я сказал се­бе: «Хватит. Надо остановить­ся» в двадцать один год. Это­му предшествовала случайная встреча на трамвайной оста­новке. Я вышел из вагона и направился в сторону «Ленфильма». И вдруг наперерез бросились две тетки лет под тридцать. Высокие, красивые, холеные. Об отношениях с та­кими женщинами я даже меч­тать не смел. Одна повесила мне на шею свой шарф, вто­рая повисла сама. Потом они принялись меня тискать, щи­пать за щеки, дергать за ру­ки, тащить куда-то и визжать: «Красавчик, в жизни ты еще лучше, чем в кино! Пойдем с нами!»

Я был испуган и поражен. Испуган не самими тетками, а ситуацией, в которой все было так конкретно, так откровенно, так физически. По­сле этого на несколько меся­цев устроил карантин. Второй раз подобное «санэпидеми- ческое» мероприятие случи­лось в двадцать четыре, тре­тий — четыре года спустя. А в тридцать один я женился, по­сле чего присутствие в мире прочих ангелов перестало ме­ня интересовать. Но об этом чуть позже, пока же, вернув­шись к студенческим време­нам, расскажу, как с девятой попытки меня из ВГИКа все-таки выгнали.

Это отучилось в середине четвертого курса. После того как отработал съемочную сме­ну на «Мосфильме», затем озвучание уже другого фильма на Киностудии имени Горькою, я, стоял, чтобы меня «отчистили немедленно». Что стало при­чиной столь жесткой беском­промиссности, могу только догадываться. Возможно, на­кануне кто-то доложил Евге­нию Семеновичу, что у сту­дента Шевелькова уже выс­шая категория, а сам Матвеев, имея звание Народного арти­ста СССР, получает за съе­мочный день всего на двад­цать процентов больше. И это не могло не показаться Евге­нию Семеновичу неслыхан­ной наглостью.

Безусловно, я расстроится, даже порыдал, закрывшись дома в ванной. Но к утру успокоился, а в полдень уже ехал в Свердловск, где меня жда­ла съемочная группа фильма «Дорога к себе». Была такая лента о сельской молодежи, в которой мне выпало играть тракториста.

А диплом я все-таки полу­чил. Спустя год сам обзвонил членов Государственной экза­менационной комиссии, на­значил дату, время и... опоздал почти на час. С утра метался по «Мосфильму», пытаясь за­получить пленки с эпизодами из фильмов, в которых иг­рал, — хотел представить их экзаменаторам. Примчался с коробками во ВГИК, а там уже все разошлись. Последнего члена ПЭК застал на кафед­ре — натягивающим пальто. Сжалившись надо мной, педа­гог согласился задержаться. Посмотрел отрывки, погово­рил со мной и поставил «чет­верку».

Так что на съемки одного из самых дорогих мне филь­мов — «Поезд вне расписа­ния» — я ехал, уже имея за­конченное высшее. Ставил картину Александр Гришин. Мой первый настоящий друг, очень глубокий и добрый че­ловек, талантливейший ре­жиссер. На курсе Марлена Хуциева Саша был лучшим. «По­езд...» стал дебютом Гришина, после которого он выпустил еще две картины: «Всего один поворот», «Щенок» — и умер в тридцать пять лет. У него был врожденный порок сердца, вшит искусственный клапан, так что состоящая сплошь из нервных нагрузок режиссерская профессия не показана была категорически. Но отка­заться от возможности сни­мать во имя нескольких «до­полнительных» лет — нет, это не про Сашу...

Сейчас «Поезд...» называют классикой отечественного ки­но, «картиной-притчей», срав­нивают с лучшими западны­ми фильмами-катастрофами.

А ведь изначально Гришину достался довольно слабень­кий сценарий «на производ­ственную тему». Он перепи­сал его с первой до послед­ней страницы и сочинил стихи для двух замечатель­ных песен — «Вдвоем» и «Бе­лый конь». А атмосферу на съемках создал такую, что за два месяца каторжной рабо­ты — рано утром мы все сади­лись в поезд, а на землю сту­пали ближе к полуночи — ни­кому в голову не приходило пожаловаться на усталость или что из-за мизерного бюд­жета постоянно не хватает то одного, то другого. Многие трюки мы с Игорем Шавлаком выполняли без дублеров: бегали по крышам вагонов, платформам, тушили огонь, глотая дым. Обходилось без ЧП почти до самого конца съемок...

Отработав в последнем эпизоде с моим участием, я за­брался на верхнюю полку и заснул. Группа меж тем про­должала трудиться - готови­лись снимать, как неуправляе­мый поезд (тот самый, в кото­ром я досматривал десятый сон) собирается затормозить посланный на выручку тепло­воз. По сценарию он совсем немного не успевал нас до­гнать, поскольку врезался в за­стрявшую на рельсах фуру. Сцену снимали из автобуса. Когда закончили, дали коман­ду «Стоп!», но по недосмотру рация оказалась только в по­езде. То есть машинист тепло­воза не остановился и реально влетел в зад нашему составу. Все двери в вагоне выбило, тамбур покорежило. А я улетел в противоположный угол ку­пе, шарахаясь головой обо все, что попадалось на пути. Полу­чил неслабую контузию, поте­рял зрение. Не то чтобы со­всем ослеп, но было ощуще­ние, будто голову засунули в кастрюлю с густым серым ки­селем. Прибежали Наташа Ва­вилова с Игорем Шавлаком. Попытался объяснить им, что ничего не вижу, но вместо слов из горла вырывались ка­кие-то невнятные звуки.

Случись такое сейчас, я бы, наверное, испугался. А тогда было по фигу — интересно даже. Часа через два зрение и речь восстановились, но еще с неделю, не меньше, я по сто раз на дню отвечал на вопрос о своем самочувствии. Мне не стали диагностировать ни контузию, ни сотрясение моз­га, иначе пришлось бы класть в больницу — и тогда руко­водству съемочной группы грозила уголовная статья за несоблюдение техники безопасности. Сейчас о том ЧП напоминают лишь «черные мухи», которые нет-нет да на­чинают роиться у меня перед глазами.

Из «Десерт-холла» я ушел, по сули, в никуда. Сидел дома, тупо пялясь в телевизор. И од­нажды увидел в «ящике» ре­кламу — дурацкую пеструю заставку с объявлением: «Про­дается... Звонить по такому-то номеру». Да это же то самое, чем я хочу и могу заниматься! Хочу снимать, пускай и рекламу! О режиссуре я начал думать давно, когда еще иг­рал в «Принце Флоризеле». И вот, возможно, получится самостоятельно снять фильм. Длиной всего в тридцать-со- рок секунд, но с законченным сюжетом, необычной средой, выстроенными образами. На­бираю показанный по телеку телефонный номер:

— Хотите хорошую, а не ту, что у вас, рекламу?

-    А ты кто такой?

Представляюсь.

—          Можно попробовать.

Начинаю работать и по­нимаю, что это доставляет мне колоссальное удовольст­вие. Сам процесс съемок, творчество, по которому я — не признаваясь самому се­бе! — оказывается, страшно тосковал, варя кофе и сме­шивая коктейли.

Первый опыт был принят заказчиком на ура. Я нашел специалиста, который зани­мался финансами, творческий и технологический процессы контролировал сам. И дело пошло! Именно я открыл пер­вый в Питере независимый кино-видео продакшн — «Сту­дию ТМ-100». Потом студию «Актер», рекламное агентст­во Classic. Вслед за ними — рекламное агентство DA&N, (ДС-продакшн. Сегодня моя компания — это киностудия «Арго». И она занимается тем, чего я хотел всю жизнь, — кинопроизводством.

Но это сейчас. А тогда мы снимали ролики для торго­вавшей электроникой ком­пании «Рубикон», продвигали бананы и фруктово-ягодные соки, рекламировали «вольво» и «мерседесы». Я крутился как белка в колесе, спал по два часа — и зарабатывал очень неплохие по меркам начала девяностых деньги. Тридцать долларов в месяц. К слову, моя будущая жена, приглашен­ная на работу как демонстра­тор одежды одним из круп­ных итальянских модельных агентств, получала сто долла­ров в день. И если меня раз­ница в наших доходах немно­го смущала, то Ирину — ни­сколько...

Мы познакомились на од­ной из вечеринок, куда ее пригласили приятели, а ме­ня притащил брат. При пер­вой встрече я отметил, что девушка необычайно хороша собой, при второй, третьей и четвертой понял, что за идеальной внешностью кро­ется личность с удивительными человеческими качествами. Помню, не уставал пора­жаться: «Ни фига себе, она еще и умная!», «И добрая!», «И не заносчивая!», «И не меркан­тильная!» В конце концов, ста­ло ясно: судьба подарила мне встречу с женщиной, ради ко­торой я готов круто изменить свою жизнь. Ирина дала со­гласие не сразу. Почему? Да кто ж знает? Разве есть на све­те мужчина, способный разо­браться в том, что творится в голове женщины? Как бы то ни было, но спустя три года Ира сказала «да».

Расписались мы в 1992-м. Мне шел тридцать второй год, Ирине «стукнуло» двад­цать два. В 1994-м у нас родился сын Андрей, через семь лет — дочь Саша. Став моей женой, Ирина ушла с работы и с тех пор занимается до­мом. Во взглядах на роль муж­чины и женщины в семье у нас разногласий нет: муж за­рабатывает деньги, жена ве­дет хозяйство.

Поначалу случались перио­ды, когда с этими самыми деньгами было туговато, но вскоре до богатых дяденек до­шло, что реклама — и впрямь двигатель торговли. Теперь уже не мы бегали за заказчи­ками, а они — за нами. У меня даже создалось впечатление, что при таком налаженном процессе я без ущерба для дела могу принять предложе­ние сняться в фильме «Сердца трех» по роману Джека Лондо­на. И во время работы бар­меном, и когда раскручивал рекламный бизнес, мне нет- нет да звонили из актерских агентств — приглашали на пробы. Как правило, отвечал отказом. Отечественный ки­нематограф ушел в «шоу», и картины другого жанра случа­лись нечасто. С 1987 по 1992 год я снялся всего в шести фильмах: только в «Вишневых ночах» сыграл главную роль офицера НКВД, а в осталь­ных — «Щенке», «Нечистой силе», «Поездке в Висбаден», «Ловкаче и Хиппозе» и «Жаж­де страсти» — персонажей второго плана. Эти работы не требовали моего долгого от­сутствия в рекламной компа­нии, другое дело — съемки в «Сердцах трех». Но я, повто­рюсь, был уверен: поскольку механизм идеально отлажен, он очень даже спокойно смо­жет действовать и без моего руководства.

Да и команда на «Сердцах трех» подобралась такая, что грех было отказаться от уча­стия:            друзья-«гардемарины»

Жигунов и Харатьян, Игорь Владимирович Кваша, Влади­мир Борисович Сошальский, Алена Хмельницкая! Первый фильм имел успех, стали сни­мать продолжение. Играл я с огромным удовольствием, но вырываясь на пару дней в Питер, видел: рекламное агентство без меня развалива­ется. Кое-как «залатывал ды­ры», возвращался на площад­ку, а в следующий раз находил бизнес, куда было вложено столько сил, в еще более пла­чевном состоянии. И я дал се­бе зарок: десять лет не снима­юсь. По окончании работы в «Сердцах трех-2» взял в ки­но тайм-аут и даже не десять, а двенадцать лет отказывался практически от всех предло­жений — исключение сделал только для детской фантасти­ческой комедии «Время «X»: новые приключения Электро­ника». У меня уже была семья, которой я должен был обеспе­чивать достойный уровень жизни, а кино такой возмож­ности не давало.

Став специалистом в рек­ламе, я обнаружил, что есть еще одна сфера, в которой хо­тел бы себя попробовать, — музыкальное видео. И вскоре судьба предоставила такую возможность: я познакомился с Татьяной Булановой. Без

ложной скромности скажу, что сделанные мной клипы на песни «Только ты», «Мой не­наглядный», «Ясный мой свет», Вот и солнце село» остаются лучшими у Тани. Они и сегод­ня — живые. От них не пахнет нафталином.

Всего сняли семь клипов — и расстались. Мы немного устали друг от друга, а главное, если мне и в голову не при­ходило советовать Булановой, как петь, то ее продюсер и тог­дашний муж начал «фонтани­ровать идеями» по поводу съемок и монтажа. Распрощав­шись с Таней, я сделал еще несколько музыкальных видео для других исполнителей, а потом вдруг отчетливо понял: рекламой мне заниматься го­раздо интереснее. Постанов­щик клипов связан определен­ным форматом, который с каждым годом все настойчи­вее требует присутствия вкад­ре «поющих трусов», дешевой эротики, примитивных штам­пов. А в роликах — простор для творчества. В них можно создать среду где будут рыца­ри, кони, каркающие вороны, срываемые ветром листья, струн дождя, сверкающие мол­нии... И не важно, что действо продлится на экране всего полминуты, — главное, я все это пережил. А еще получил очередной бесценный опыт как режиссер.

К середине ну­левых у меня за плечами было же с полтысячи таких «опытов», поэтому, приняв предложение сыграть роль старшего лейтенанта Павла Иконникова в сериале «Опера. Хроники удойного отдела», попросил продюсеров дать возможность самому что-то снять. Главный продюсер сериала Ольга Манеева не сразу, но доверила мне одну серию. А после это­го — еще и еще одну.

Постановщики в «Операх» постоянно менялись, и я, по­ка работал как актер, таких клоунов насмотрелся, такого сброда режиссерского! По­становщиками были и недоучившийся студент, и артист-эпизодник... И каждый пытался внести свою лепту в отношения внутри давно сло­жившегося «ментовского кол­лектива». Приходит очеред­ной «мэтр» на площадку и де­лится посетившим его ночью «озарением»:

—         А давайте, у Ларина и Дукалиса теперь плохие отно­шения будут?

Я шалею:

—          Ты что, дурак, что ли? Они пятнадцать лет вместе, родней родных друг другу стали! Какие плохие отноше­ния, откуда?!

—          Я так вижу. Пускай Дукалис на Ларина обидится.

И начинает пороть такую ахинею, что волосы дыбом!

Сам я, став режиссером «Оперов», своей главной зада­чей считал — не мешать акте­рам. Если замечал, что кто-то из ребят заскучал — только представьте: пятнадцать лет в одном и том же образе, в одних и тех же интерьерах, играя похожие ситуации! — предлагал:

—          А хочешь, в жанр уйдем?

—          В какой?

—          В комедию.

—          Давай!

И человек сразу оживал, глаз загорался — атмосфера на площадке становилась со­всем иной, запах плесени испарялся.

Я снял пять серий «Оперов», в том числе последнюю, счи­таю, что у меня нет оснований стыдиться этих работ, хотя они, по сути, были моим ре­жиссерским дебютом. Не мо­гу без улыбки вспоминать, ка­кой стресс испытал накану­не первого съемочного дня. Казалось бы: чего переживать? В моих рекламных роликах снимались все питерские суперзвезды, поэтому перед все­народно любимыми артистами я не робел. Крайне сжатые сроки? Так предшественники же в них как-то укладывались. Мизерный бюджет, неотлаженность рабочего процесса? Ничего, справимся. Всю ночь я занимался аутотренингом, а утром глянул на себя в зерка­ло и обомлел. Лицо и тело по­крылись красной сыпью, ко­торая к тому же начала не­стерпимо чесаться!

Позвал жену:

—          Ир, что это у меня?

—          Ничего себе! Может, от нервов? Всю же ночь прово­рочался...

Выпив выданное женой успокоительное, отправился на площадку. Народ погляды­вал на меня с опаской: а вдруг заразный?

Сняли первый эпизод, ре­шили выпить кофейку. «Во­лодь, а сыпь-то у тебя про­шла!» — изумленно восклик­нул кто-то из ребят. Глянул в зеркало: точно — ни единого пятнышка. Как рукой сняло! Подумал сначала: «Мистика какая-то!» А потом понял: ни­чего мистического — чистый материализм. Просто я загнал себя своей гиперответствен­ностью, а когда начал снимать и оказалось, что «Опера» по сравнению с теми же реклам­ными роликами — детский лепет на лужайке, мигом успо­коился.

Иной раз слышу от друзей: «Другой бы строгал рекламу, получал хорошие деньги и жил в свое удовольствие, а ты по­стоянно куда-то встраиваешь­ся! Не сидится тебе на месте».

Что тут ответишь? Правы, сто раз правы. Одно из дока­зательств тому — мое участие в проекте «Ледниковый пе­риод». В 2008 году я успел сделать два фильма — «Стер­ву» с Екатериной Родниковой и «Васильевский остров» с Алисой Бруновной Фрейнд­лих и Екатериной Сергеевной Васильевой. В запасе была еще пара хороших сценариев, но тут грянул финансовый кризис, найти денег на кино стало большой проблемой. Да и захотелось после съемок очистить мозг и как-то от­влечься. Случай немедленно представился — в результате мозг очистился полностью, как отмытая до скрипа тарел­ка в рекламном клипе.

Началось все со звонка Сереги Жигунова:

— Я тут в ледовое шоу впи­сался, но на одной из трени­ровок сильно повредил ногу. Ты ж, помнится, когда-то в хоккей играл — значит, на коньках стоять можешь.

—         Когда это было!

—          И что? Это как езда на велосипеде: один раз научил­ся — и на всю жизнь.

—          Ты же знаешь, для меня любое выступление на лю­дях — мегастресс. Я поэтому и в театре никогда не играл, и на ведение всяких шоу не со­глашаюсь.

И тут Серега выдвинул главный аргумент:

—          У этого проекта рейтин­ги зашкаливают! Соглашайся, в самый центр тусовки ныр­нешь, обзаведешься полезны­ми связями. Глядишь, среди новых знакомых продюсеры найдутся, денег на кино дадут.

Пришел домой, говорю же­не и сыну: так и так, зовут на Первый канал, в самом крутом шоу на льду танцевать.

Родст­венники сначала посмотрели на меня недоверчиво, а по­том благословили: «Поезжай, попробуй». И я отправился в Москву, добровольно подпи­савшись на действительно се­рьезное испытание. Сразу по прибытии попросил, чтобы поселили где-нибудь рядом со спорткомплексом: «Понимае­те, ребята, я за семнадцать лет семейной жизни ни разу так надолго от жены не уезжал. Если остановлюсь в каком- нибудь отеле в центре или на квартире, может появить­ся соблазн. Мне оно надо? Чтобы потом жить с этим гру­зом на душе?»

«Ребята» поухмылялись, од­нако пожелание выполни­  — поселили в гостинице хоккейной команды ЦСКА, расположенной в полсотне метров от ледового поля. Уже после первой недели трени­ровок стало понятно: опасе­ния, будто могу вдали от дома и жены что-то замыслить, до крайности смешны (не пото­му ли устроители ухмыля­лись?). Каждый день катался по шесть-восемь часов. Один. До начала тренировок с парт­нершей нужно было привык­нуть к фигурным конькам и избавиться от хоккейной ПО­ЗЫ: спина — сутулая, ноги со­гнуты в коленях. А еще — на­работать какую-никакую рас­тяжку, чего у меня даже по молодости не было. В гости­ницу приползал чуть ли не на карачках от усталости, но но­чами не спал — нестерпимо болели мышцы. Ни горячий душ, ни согревающие мази не помогали, и утром, совершен­но не отдохнув, снова шел на лед. Спустя пару недель полег­чало — мышцы привыкли к нагрузкам. Однако главный жестяк ждал впереди. С танцами я никогда не дружил. Поколбаситься на вечеринке — пожалуйста, но выучить элементы хореогра­фии, да еще и запомнить их последовательность — увы! По этому поводу еще во ВГИКс педагоги со мной намучились. Ну нет в моем мозге зоны, которая отвечает за запоминание рисунка тан­ца! Прибавьте постоянное чувство вины перед профессионалом высочайшего клас­са, девушкой с железным ха­рактером Ириной Лобачевой, которая клянет всех и вся (чаще про себя, но иногда — и вслух) за то, что «выдали» такого партнера. И еще дикий цейтнот, поскольку на подго­товку каждого номера отво­дится меньше недели. Коро­че — катастрофа. Теперь я не мог спать не только от того, что не находил места гу­дящим рукам-ногам и про­чим частям тела, но и потому, что в голове постоянно зву­чали музыка, счет «раз-два-три, раз-два-три» и отчаян­ные внутренние монологи: «Не получается, потому что ты говно! Только попробуй упади или урони ее!»

Мучился месяц, не меньше, а потом вдруг сделал откры­тие: если выпиваешь на ночь стакан виски — часа на два-три музыка замолкает и внут­ренний голос затыкается. Про­изошло это в прекрасный ве­чер, когда я просто налил стакан до краев, махнул его разом и закутил жвачкой с блестками. С тех пор ни один вечер не обходился без двух­сот граммов вискаря. Да, ква­сил я на этих коньках кон­кретно! Слава богу, у меня нет склонности к алкоголиз­му, иначе наркологи приоб­рели бы нового пациента.

Первый «алкогольный опыт» я получил в восемнадцать лет, когда с картиной «В моей смерти прошу винить Клаву К.» колесил по городам и ве­сям родной страны. Это сей­час многое изменилось, а тог­да люди сидели безвылазно по своим глухим углам и единственным развлечением были редкие визиты столич­ных певцов и актеров. Приез­жаем мы с Ясаном на твор­ческую встречу в сельский клуб, а там уже и стол накрыт. Ко мне подсаживается какой- нибудь сорокалетний дядька, начинает разговор: «Ты па­рень образованный, в сто­лице живешь — вот и ответь мне на вопрос...» Разговор мог касаться чего угодно — от мировой политики до стои­мости бутылки водки, но за­канчивался всегда одинако­во: «Давай-ка выпей со мной.

Если откажешься, решу, что брезгуешь». И я выпивал. От пятидесяти граммов водки или бокала ви­на на сцену выходил слегка «поплывши» и начинал вы­пендриваться: дескать, смот­рите, какой я крутой! Конечно, Ясану подобное поведе­ние казалось наглостью, и он ставил меня на место. Однако делал это мягко, щадя само­любие. А потом и вовсе стал ограждать от мужиков, непременно желавших выпить с молодым артистом. По сей день с большой нежностью и благодарностью отношусь к Эрнесту Викторовичу. Наде­юсь, нечто подобное и он ис­пытывает ко мне.

Возвращаясь к «леднико­вой» теме, скажу — бывало, восклицал в отчаянии: «Шевельков, кой черт занес тебя на эти галеры?!» Но варианта уйти из проекта не допускал даже в мыслях. Есть в моем характере особая черта — упер­тость. Я такой, если ввязался во что-то, пойду до конца. К тому же — справедливости ради стоит сказать — случа­лись и счастливые моменты. Например, в новогодней про­грамме меня поставили в па­ру с Катей Гордеевой. Боюсь оказаться излишне востор­женным, но это было божест­венно! Совсем по-иному, чем с Лобачевой...

Когда мне исполнилось пятьдесят, я получил реаль­ный удар по мозгам. Внутрен­ний голос нудил: «Твой люби­мый Лермонтов написал «Ма­скарад» в двадцать один год, а в двадцать шесть уже ушел в вечность. Тебе — «полтинник», а тешишь себя мыслью, что все впереди, рисуешь перспективы... Роли Печорина и Коровьева, о которых мечтал, не сыграл и уже не сыгра­ешь... Имей мужество при­знаться, что все сложилось совсем не так, как ты хотел!»

Дня два подепрессировал, а потом взял себя в руки: «Окстись, Вова! Тебе есть что вспомнить, есть кого любить, есть семья, которой ты мо­жешь гордиться! И глав­ное — тебе не стыдно за то, что сделал!»

Сейчас я закончил съемки двенадцатисерийного сериа­ла «Станица». Авторы сценария отталкивались от реаль­ных событий — расследова­ния массового убийства в станице Кущевская. Осенью 2010 года бандитская группи­ровка зверски расправилась с семьей фермера, в том числе с четырьмя детьми, младшему из которых не было года... Для меня этот фильм — не об одном конкретном случае, а о всей нынешней жизни...

Вот уже год в Министерст­ве культуры лежит мой сцена­рий по книге удивительного питерского прозаика Влади­мира Корнева «О чем молчат французы». Если в Мин культуры на него все-таки найдут­ся деньги и вообще все сто­жится, должен получиться от­личный фильм.

Только к пятидесяти я от­четливо понял:  большую часть своей жизни, своего времени нужно вкладывать в детей. Не в работу, не в вос­питание коллег и подчинен­ных, а в родных дочек и сыновей.­

К сожалению, такое по­нимание приходит зачастую слишком поздно, особенно к отцам и матерям, с головой погруженным в творчество и прочую лабуду. Я, к счастью, не опоздал. И Андрей, и Саша считают меня своим лучшим другом, которому можно все рассказать, обо всем посове­товаться. И который не станет давить.

Когда год назад сын заявил, что хочет быть юристом, я об­радовался: круто, если парень осуществит мою юношескую мечту! Все родители — немно­го эгоисты, жаждущие увидеть в ребенке осуществление сво­их несбывшихся фантазий. Сейчас Андрей студент уже второго курса юридического факультета Санкт-Петербург­ского университета, очень ув­лечен этой профессией. Саша пошла в четвертый класс. Сфе­ра се интересов — помимо уче­бы, конечно, — музыка, танцы и верховая езда. Чем будет за­ниматься «по жизни», дочка по­ка не определилась. Не исклю­чаю, что когда-нибудь одного из моих детей (а может, и обо­их) потянет в актерство или режиссуру. Отговаривать не стану. Более того, сам введу в профессию. И сделаю это так хорошо, как никто другой.

По материалам публикаций журнала "Караван Историй"