http://komsomolsk-amur.livejournal.com

Журнал «Знамя». Январь. 1989 год.

Мемуары. Архивы. Свидетельства. 

Письма Николая Алексея Заболоцкого 1938-1944 годов. 

19 марта 1938 года Н.А.Заболоцкий пришел домой в квартиру на канале Грибоедова в Ленинграде в сопровождении двух сотрудников НКВД, которые предъявили ему ордер на арест. 

5 октября 1938 года <Ленинград, тюрьма «Кресты»>
Я получил пять лет лагерей. Срок исчисляется со дня ареста. 
27 февраля 1939 года <Район Комсомольска-на-Амуре>
Родная моя Катенька, милые мои дети! Мой адрес: г.Комсомольск-на-Амуре, Востоклаг НКВД, 15 отделение, 2 колонна, мне. 

Работаю на общих работах. Хотя с непривычки и трудно, но все же норму начал давать. …нуждаюсь в витамине С (ц)…хорошо бы луку, чесноку. Очки бы мне нужно от близорукости – 1,75 Д. Пошли, если можно заказать, в футляре. 
Я работаю чертежником и мне положено премиальное вознаграждение 30 рублей в месяц. Это вполне достаточная по нашему положению сумма – ее хватит на сахар, на махорку. 
Почти все время работаю в конторе, черчу… Здесь в глухой тайге, даже такой городок, как Уржум, кажется очень культурным местом. 
Пока извещения о пересмотре дела еще нет, но я уверен, что оно будет…
Нужны из продуктов сало, сахар, лук, чеснок . Из одежды – портянки, носки, рукавицы, носовые платки. Ты спрашиваешь – курю ли я – да, курю, – махорку. 
Послал еще одно заявление Верховному Прокурору… Говорят, теперь пересматривают многие дела. 
Чувствую себя хорошо, так как верю в скорое свое оправдание. На днях мы проводили на свободу одного из своих товарищей. 
Довольно регулярно читаем газеты. Это нам разрешено. 
Нет денег – продай мои книги, в первую очередь – Брокгауза и Ефрона – Шекспир, Байрон, Шиллер и пр. Костюмы мои можно продать. Не в них счастье. 
Сахару и жиров не имею уже больше месяца. Хлеб и каша, впрочем, имеются без ограничений. Но нужен витамин С. 
Всю зиму живет с нами в бараке маленький бурундук – нечто вроде белочки – полосатый, маленький. Слушаем радио, и оно все время говорит сердцу о другом мире – свободном и далеком. 

Вчера я был очень удивлен. Как всегда, склонившись над столом, я работал. В другом конце барака говорило радио. Транслировалась Москва. Вдруг слышу – артист читает, что-то знакомое. Со второй строчки узнаю – мой перевод Руставели! 
Представляю себе, как ты замоталась и измучилась, родная моя. Как хочется тихо, молча посидеть рядом с тобой, ничего не говорить, так, чтобы понемногу отходили и успокаивались наши души. 

Мечтаю о вас теперь, как когда-то мечтал о будущих поэмах и стихах. Почти каждую ночь вижу во сне детей. Во сне всегда вижу себя свободным, и это дает счастье. Счастье во сне. 
Самая страшная острота этого несчастья прошла; осталось тяжелое утомление души, насквозь изболевшей. 
Я всегда твердо верил, в то, что мой приговор будет отменен и я буду реабилитирован. 
Очень дождливая погода перемежается туманными теплыми днями; тайга цветет, а настоящего лета нет и нет… Зарабатываю я 45 рублей в месяц, но покупать почти нечего. 
Мой душевный инструмент поэта грубеет без дела, восприятие вещей меркнет, но внутренне я чувствую себя… …целостным человеком, который еще мог бы жить и работать. 
Что мне нужно? Штаны. Какие-нибудь старые, что ли, только чтобы были прочные и потеплее. Пропадаю без табаку и достать негде. Впрочем, и штаны и табак не важны, ибо можно обойтись и без них. 
Зато работаю теперь в настоящем большом каменном здании. Я так отвык за эти годы от настоящих домов… 
Видишь ли: невозможно оправдаться, не зная конкретно, в чем тебя обвиняют. 
Любопытный здесь край… 
31-го пришел с работы, пью свою кружку чая – слышу: по радио из Москвы поздравляют с Новым годом. Слышатся тосты и звон новогодних бокалов… 

Сыну Никите. 
9 января 1941 года <Комсомольск-на-Амуре>
Вот тебе уже 9 лет. И это уже совсем не тот Никитка – маленький, которого я оставил в Ленинграде около 3-х лет назад. Придется нам с тобой снова знакомиться, сынок. 
И нужно сказать тебе, что горько становится: не имею возможности писать сам. И приходит в голову вопрос – неужели только я один теряю от этого? 
Если бы я мог теперь писать, я бы стал писать о природе... Чем старше я становлюсь, тем ближе мне делается природа. 
Силы жизни еще живы во мне. 
А с Наташенькой мы будем играть в лошадки. Она еще не очень большая, и ей будет удобно сидеть у меня на спине. …из меня получится недурная лошадка. 

Из письма 19 марта 1943 
На днях, очевидно, уезжаю отсюда на Алтай. 

Телеграмма 4 июля 1943
Здоров. Вышлите костюмы, немного белья. Кулунда Омской, Михайловское, п/я 308 дробь 13. Коля. 
…появились овощи – много огурцов, арбузов. Огурцы мы можем покупать по твердым ценам и кормят лучше, чем в Комсомольске. 
Здесь установилась настоящая русская зима. Она мягче и солнечнее, чем в Комсомольске, много снега… 
Милая Катя, вчера я сдал большое заявление о пересмотре моего дела… 
…у меня начинает работать голова, и несмотря на работу я теперь довольно много думаю… наблюдаю природу, и это доставляет мне величайшее наслаждение. …режим смягчился, ходили без конвоя. 
Сплю на воздухе, спасаясь от клопов. 

29 августа 1944 <Михайловское>
Милая моя Катя! Уже 10 дней прошло после моего освобождения, и я только теперь могу написать тебе письмо. …по постановлению Особого Совещания в Москве я был освобожден 18 августа с оставлением здесь в качестве вольнонаемного до конца войны. 
Я – так называемый «директивник», то есть освобожденный по директиве…это не совсем полное освобождение… я не пользуюсь всеми правами гражданства. 
Любящий вас Коля. 

Телеграмма 23 октября 1944 <Михайловское>
…найди транспортный отдел Алтайлага. Прокопенко устроит переезд Михайловку. Заболоцкий. 

ЖЕНА

Откинув со лба шевелюру,
Он хмуро сидит у окна.
В зеленую рюмку микстуру
Ему наливает жена.

Как робко, как пристально-нежно
Болезненный светится взгляд,
Как эти кудряшки потешно
На тощей головке висят!

С утра он все пишет да пишет,
В неведомый труд погружен.
Она еле ходит, чуть дышит,
Лишь только бы здравствовал он.

А скрипнет под ней половица,
Он брови взметнет,- и тотчас
Готова она провалиться
От взгляда пронзительных глаз.

Так кто же ты, гений вселенной?
Подумай: ни Гете, ни Дант
Не знали любви столь смиренной,
Столь трепетной веры в талант.

О чем ты скребешь на бумаге?
Зачем ты так вечно сердит?
Что ищешь, копаясь во мраке
Своих неудач и обид?

Но коль ты хлопочешь на деле
О благе, о счастье людей,
Как мог ты не видеть доселе
Сокровища жизни своей?

 
О КРАСОТЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ЛИЦ

Есть лица, подобные пышным порталам,
Где всюду великое чудится в малом.
Есть лица - подобия жалких лачуг,
Где варится печень и мокнет сычуг.
Иные холодные, мертвые лица
Закрыты решетками, словно темница.
Другие - как башни, в которых давно
Никто не живет и не смотрит в окно.
Но малую хижинку знал я когда-то,
Была неказиста она, небогата,
Зато из окошка ее на меня
Струилось дыханье весеннего дня.
Поистине мир и велик и чудесен!
Есть лица - подобья ликующих песен.
Из этих, как солнце, сияющих нот
Составлена песня небесных высот.

 
ПРИЗНАНИЕ 

Зацелована, околдована,
С ветром в поле когда-то обвенчана,
Вся ты словно в оковы закована,
Драгоценная моя женщина!

Не веселая, не печальная,
Словно с темного неба сошедшая,
Ты и песнь моя обручальная,
И звезда моя сумашедшая.

Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами и стихотвореньями
Обожгу тебя, горькую, милую.

Отвори мне лицо полуночное,
Дай войти в эти очи тяжелые,
В эти черные брови восточные,
В эти руки твои полуголые.

Что прибавится - не убавится,
Что не сбудется - позабудется...
Отчего же ты плачешь, красавица?
Или это мне только чудится?