Было прохладно. Я накинул на Валины плечи свой плащ, оказавшийся ей почти до пяток, и взялся за пустой, как у инвалида, рукав.
Застекленные двери железнодорожных касс, сверкая, беспрерывно мотались, и люди, как пчелы у летка, так неугомонно сновали туда-сюда, что даже странным казалось, что они не взлетают, как пчелы.
Валя кивнула на кассы.
– Эп, давай купим билеты куда-нибудь далеко-далеко и без числа. Когда захотим, тогда и уедем.
– Вдвоем?
– Вдвоем.
– Давай.
Я запустил руку в карман плаща, нащупал сквозь тонкую материю Валину руку и сжал ее.
– Эп, – шепнула она, – я тебе завтра что-то скажу.
– Что?
– Что-то… Очень важное!
Я вздрогнул.
– Скажи сейчас.
– Сейчас этого еще нет.
– Чего этого?
– Ну того, что я хочу сказать.
– А откуда ты знаешь, что это завтра будет?
– Да уж знаю.
– А раз знаешь, можешь сказать сейчас.
– Нет, Эп, пока не сделаю, не скажу!
– Хм!.. Э-э, а завтра мы не сможем встретиться, – огорченно протянул я. – Завтра моя комиссия будет весь день обрабатывать анкеты. Я же председатель.
– Значит, послезавтра, в субботу.
– Послезавтра форум.
– Ну, тогда в воскресенье.
– Нет, Валь, это очень долго!
– Не долго, Эп. Было дольше.
– Тогда вот что, – вздрогнув, сказал я, осененный внезапной мыслью. – Завтра в двадцать один ноль-ноль я выйду в эфир. Лови меня. Я тебе тоже что-то скажу, ладно?
– Ладно, – тревожно согласилась она.
– Сверим часы.
У перекрестка Валя свернула к трамвайной остановке. Я послушно брел рядом, не желая больше ни продлевать свидание, ни даже о чем-либо говорить. Таинственное обещание Вали и мое собственное, сумасшедшее, окутали меня вдруг каким-то усыпительным теплом. Мысленно я уже перенесся туда, в завтрашний день, пытаясь угадать ее слова и повторяя свои, и поэтому расстался с Валей легко, почти радостно, словно это расставание приближало миг неведомых откровений…