ГАЛИЛЕЙ (Galilei), Галилео
15 февраля 1564 г. – 8 января 1642 г.

Итальянский физик, механик и астроном, один из основателей естествознания, поэт, филолог и критик Галилео Галилей родился в Пизе в знатной, но обедневшей флорентийской семье. Отец его, Винченцо, известный музыкант, оказал большое влияние на развитие и формирование способностей Галилея. До 11 лет Галилей жил в Пизе, посещал там школу, затем семья переселилась во Флоренцию. Дальнейшее воспитание Галилей получил в монастыре Валломброса, где был принят послушником в монашеский орден.

Здесь познакомился с работами латинских и греческих писателей. Под предлогом тяжёлой глазной болезни отец взял сына из монастыря. По настоянию отца в 1581 г. Галилей поступил в Пизанский университет, в котором изучал медицину. Здесь он впервые познакомился с физикой Аристотеля, с самого начала показавшейся ему неубедительной. Галилей обратился к чтению древних математиков – Евклида и Архимеда. Архимед стал его настоящим учителем. Увлечённый геометрией и механикой, Галилей бросил медицину и вернулся во Флоренцию, где провёл 4 года, изучая математику. Результатом этого периода жизни Галилея были небольшое сочинение «Маленькие весы» (1586, изд. 1655), в котором описаны построенные Галилеем гидростатические весы для быстрого определения состава металлических сплавов, и геометрическое исследование о центрах тяжести телесных фигур.

Эти работы принесли Галилею первую известность среди итальянских математиков. В 1589 г. он получил кафедру математики в Пизе, продолжая научную работу. В рукописях сохранился его «Диалог о движении», написанный в Пизе и направленный против Аристотеля. Часть выводов и аргументация в этой работе ошибочны, и Галилей впоследствии от них отказался. Но уже здесь, не называя имени Коперника, Галилей приводит доводы, опровергающие возражения Аристотеля против суточного вращения Земли.

В 1592 г. Галилей занял кафедру математики в Падуе. Падуанский период жизни Галилея (1592–1610) – время наивысшего расцвета его деятельности. В эти годы возникли его статические исследования о машинах, где он исходит из общего принципа равновесия, совпадающего с принципом возможных перемещений, созрели его главные динамические работы о законах свободного падения тел, о падении по наклонной плоскости, о движении тела, брошенного под углом к горизонту, об изохронизме колебаний маятника. К этому же периоду относятся исследования о прочности материалов, о механике тел животных; наконец, в Падуе Галилей стал вполне убеждённым последователем Коперника. Однако научная работа Галилея осталась скрытой от всех, за исключением друзей. Лекции Галилея читались по традиционной программе, в них излагалось учение Птолемея. В Падуе Галилей опубликовал только описание пропорционального циркуля, позволяющего быстро производить различные расчёты и построения.

В 1609 г., на основании дошедших до него сведений об изобретённой в Голландии зрительной трубе, Галилей строит свой первый телескоп, дающий приблизительно 3-кратное увеличение. Работа телескопа демонстрировалась с башни св. Марка в Венеции и произвела громадное впечатление. Вскоре Галилей построил телескоп с увеличением в 32 раза. Наблюдения, произведённые с его помощью, разрушили «идеальные сферы» Аристотеля и догмат о совершенстве небесных тел: поверхность Луны оказалась покрытой горами и изрытой кратерами, звёзды потеряли свои кажущиеся размеры и впервые была постигнута их колоссальная удалённость. У Юпитера обнаружилось 4 спутника, на небе стало видно громадное количество новых звёзд. Млечный Путь распался на отдельные звёзды. Свои наблюдения Галилей описал в сочинении «Звёздный вестник» (1610–1611), которое произвело ошеломляющее впечатление. Вместе с тем началась ожесточённая полемика. Галилея обвиняли в том, что всё виденное им – оптический обман, аргументировали и просто тем, что его наблюдения противоречат Аристотелю, а следовательно, ошибочны.

Астрономические открытия послужили поворотным пунктом в жизни Галилея: он освободился от преподавательской деятельности и по приглашению герцога Козимо II Медичи переселился во Флоренцию. Здесь он становится придворным «философом» и «первым математиком» университета, без обязательства читать лекции.

Продолжая телескопические наблюдения, Галилей открыл фазы Венеры, солнечные пятна и вращение Солнца, изучал движение спутников Юпитера, наблюдал Сатурн. В 1611 г. Галилей ездил в Рим, где ему был оказан восторженный приём при папском дворе и где у него завязалась дружба с князем Чези, основателем Академии деи Линчеи («Академии Рысьеглазых»), членом которой он стал. По настоянию герцога Галилей опубликовал своё первое антиаристотелевское сочинение – «Рассуждение о телах, пребывающих в воде, и тех, которые в ней движутся» (1612), где применил принцип равных моментов к выводу условий равновесия в жидких телах.

Однако в 1613 г. стало известно письмо Галилея к аббату Кастелли, в котором он защищал взгляды Коперника. Письмо послужило поводом для прямого доноса на Галилея в инквизицию. В 1616 г. конгрегация иезуитов объявила учение Коперника еретическим, книга Коперника была включена в список запрещенных. Имя Галилея в постановлении не было названо, но частным образом ему было приказано отказаться от защиты этого учения. Галилей формально подчинился декрету. В течение нескольких лет он принуждён был молчать о системе Коперника или говорить о ней намёками. Единственным большим сочинением Галилея за этот период был «Пробирщик» (1623) – полемический трактат по поводу трёх комет, появившихся в 1618 г. В отношении литературной формы, остроумия и изысканности стиля это одно из наиболее замечательных произведений Галилея.

В 1623 г. на папский престол под именем Урбана VIII вступил друг Галилея кардинал Маффео Барберини. Для Галилея это событие казалось равносильным освобождению от уз интердикта (декрета). В 1630 г. он приехал в Рим уже с готовой рукописью «Диалога о приливах и отливах» (первое название «Диалога о двух главнейших системах мира»), в котором системы Коперника и Птолемея представлены в разговорах трёх собеседников: Сагредо, Сальвиати и Симпличо.

Папа Урбан VIII согласился на издание книги, в которой учение Коперника излагалось бы как одна из возможных гипотез. После длительных цензурных мытарств Галилей получил долгожданное разрешение на напечатание с некоторыми изменениями «Диалога»; книга появилась во Флоренции на итальянском языке в январе 1632 г. Через несколько месяцев после выхода книги Галилей получил приказ из Рима прекратить дальнейшую продажу издания. По требованию инквизиции Галилей был вынужден в феврале 1633 г. приехать в Рим. Против него был возбуждён процесс. На четырёх допросах – от 12 апреля до 21 июня 1633 г. – Галилей отрекся от учения Коперника и 22 июня принёс на коленях публичное покаяние в церкви Maria Sopra Minerva. «Диалог» был запрещен, а Галилей 9 лет официально считался «узником инквизиции». Сначала он жил в Риме, в герцогском дворце, затем в своей вилле Арчетри, под Флоренцией. Ему были запрещены разговоры с кем-либо о движении Земли и печатание трудов. Несмотря на папский интердикт, в протестантских странах появился латинский перевод «Диалога», в Голландии было напечатано рассуждение Галилея об отношениях Библии и естествознания. Наконец, в 1638 г. в Голландии издали одно из самых важных сочинений Галилея, подводящее итог его физическим изысканиям и содержащее обоснование динамики, – «Беседы и математические доказательства, касающиеся двух новых отраслей науки..."

В 1637 г. Галилей ослеп; он умер 8 января 1642 г. В 1737 г. была исполнена последняя воля Галилея – его прах был перенесён во Флоренцию в церковь Санта-Кроче, где он был погребён рядом с Микеланджело.


Влияние Галилея на развитие механики, оптики и астрономии в XVII в. неоценимо. Его научная деятельность, огромной важности открытия, научная смелость имели решающее значение для победы гелиоцентрической системы мира. Особенно значительна работа Галилея по созданию основных принципов механики. Если основные законы движения и не высказаны Галилеем с той чёткостью, с какой это сделал Исаак Ньютон, то по существу закон инерции и закон сложения движений были им вполне осознаны и применены к решению практических задач. История статики начинается с Архимеда; историю динамики открывает Галилей. Он первый выдвинул идею об относительности движения, решил ряд основных механических проблем. Сюда относятся прежде всего изучение законов свободного падения тел и падения их по наклонной плоскости; законы движения тела, брошенного под углом к горизонту; установление сохранения механической энергии при колебании маятника. Галилей нанёс удар аристотелевским догматическим представлениям об абсолютно лёгких телах (огонь, воздух); в ряде остроумных опытов он показал, что воздух – тяжёлое тело и даже определил его удельный вес по отношению к воде.

Основа мировоззрения Галилея – признание объективного существования мира, т.е. его существования вне и независимо от человеческого сознания. Мир бесконечен, считал он, материя вечна. Во всех процессах, происходящих в природе, ничто не уничтожается и не порождается – происходит лишь изменение взаимного расположения тел или их частей. Материя состоит из абсолютно неделимых атомов, её движение – единственное, универсальное механическое перемещение. Небесные светила подобны Земле и подчиняются единым законам механики. Всё в природе подчинено строгой механической причинности. Подлинную цель науки Галилей видел в отыскании причин явлений. Согласно Галилею, познание внутренней необходимости явлений есть высшая ступень знания. Исходным пунктом познания природы Галилей считал наблюдение, основой науки – опыт. Отвергая попытки схоластов добыть истину из сопоставления текстов признанных авторитетов и путём отвлечённых умствований, Галилей утверждал, что задача учёного – «... это изучать великую книгу природы, которая и является настоящим предметом философии». Тех, кто слепо придерживается мнения авторитетов, не желая самостоятельно изучать явления природы, Галилей называл «раболепными умами», считал их недостойными звания философа и клеймил как «докторов зубрёжки». Однако, ограниченный условиями своего времени, Галилей не был последователен; он разделял теорию двойственной истины и допускал божественный первотолчок.

Одарённость Галилея не ограничивалась областью науки: он был музыкантом, художником, любителем искусств и блестящим литератором. Его научные трактаты, большая часть которых написана на народном итальянском языке, хотя Галилей в совершенстве владел латынью, могут быть отнесены также к художественным произведениям по простоте и ясности изложения и блеску литературного стиля. Галилей переводил с греческого языка на латынь, изучал античных классиков и поэтов Возрождения (работы «Заметки к Ариосто», «Критика Тассо»), выступал во Флорентийской академии по вопросам изучения Данте, написал бурлескную поэму «Сатира на носящих тогу». Галилей – соавтор канцоны А. Сальвадори «О звёздах Медичей» – спутниках Юпитера, открытых Галилеем в 1610 г.


Источник:

Большая советская энциклопедия. В 30 тт.


Хронология событий и открытий в химии:
До XIX века • 1801–1850 • 1851–1900 • 1901–1950 • 1951–2000

История

Астролябия впервые появилась в Древней Греции. Принцип стереографической проекции, переводящей окружности на сфере в окружности на плоскости, открыл в III в. до н. э. Аполлоний Пергский. Витрувий в своём сочинении «Десять книг об архитектуре», описывая астрономический инструмент, называемый «пауком», сообщает, что его «изобрёл астроном Евдокс, а иные говорят — Аполлоний». Одной из составных частей этого инструмента служил барабан, на котором, по словам Витрувия, «нарисовано небо с зодиакальным кругом».
Стереографическую проекцию описал во II веке н. э. Клавдий Птолемей в сочинении «Планисферий». Впрочем, «астролабоном» сам Птолемей называл другой инструмент — армиллярную сферу. Окончательный вид астролябии был разработан в IV в. н. э. Теоном Александрийским, который называл это устройство «малый астролабон». Первые дошедшие до нас трактаты об астролябии принадлежат александрийскому философу и математику VI века н. э. Иоанну Филопону, а также сирийскому учёному и христианскому епископу Северу Себохту, жившему в VII веке н. э.
Учёные исламского Востока усовершенствовали астролябию и стали применять её не только для определения времени и продолжительности дня и ночи, но также для осуществления некоторых математических вычислений и для астрологических предсказаний. Известно немало сочинений средневековых исламских авторов о различных конструкциях и применении астролябии. Таковы книги ал-Хорезми, ал-Аструлаби, аз-Заркали, ас-Сиджизи, ал-Фаргани, ас-Суфи, ал-Бируни, Насир ад-Дина ат-Туси и др.
С XII века астролябии становятся известны в Западной Европе, где вначале использовали арабские инструменты, а позднее стали изготовлять свои по арабским образцам. В XVI веке их стали делать на основе собственных расчётов, чтобы применять в европейских широтах.
Пика своей популярности в Европе астролябия достигла в эпоху Возрождения, в XV—XVI столетиях, она наряду с армиллярной сферой была одним из основных инструментальных средств астрономического образования. Знание астрономии считалось основой образования, а умение пользоваться астролябией было делом престижа и знаком соответствующей образованности. Европейские мастера, подобно своим предшественникам арабам, уделяли большое внимание художественному оформлению, так что астролябии стали предметом моды и коллекционирования при королевских дворах.
Одним из лучших инструментальщиков XVI века был фламандский мастер Гуалтерус Арсениус. Его астролябии отличались точностью и изяществом форм, поэтому разные знатные особы заказывали ему их изготовление. Одна из них, изготовленная Арсениусом в 1568 году и принадлежавшая в своё время австрийскому полководцу Альбрехту фон Валленштейну, хранится ныне в Музее М. В. Ломоносова.
Современным потомком астролябии является планисфера — подвижная карта звёздного неба, используемая в учебных целях.


Устройство астролябии



Схематическое устройство астролябии, построенное в программе ShadowsPro. Роль паука здесь выполняет прозрачная пластина с картой звёздного неба.
Основой классической астролябии служит «тарелка» — круглая деталь с высоким бортом и подвесным кольцом для точной нивелировки прибора относительно горизонта. Внешний лимб тарелки имеет шкалу, оцифрованную в градусах и в часах.
В эту «тарелку» вложен «тимпан» — круглый плоский диск, на поверхности которого нанесены в стереографической проекции точки и линии небесной сферы, сохраняющиеся при её суточном вращении: это находящийся в центре тимпана полюс мира и концентрические с ним окружности небесного экватора, северного тропика и южного тропика (который обычно служил границей тимпана); затем — прямая вертикальная линия небесного меридиана; наконец, горизонт, его параллели («альмукантараты»), точка зенита и проходящие через неё азимутальные круги. Положение горизонта и зенита будет разным для разных широт места наблюдения, поэтому для наблюдений, производимых в разных широтах, должны быть изготовлены разные тимпаны.
На тимпан накладывается «паук» — круглая фигурная решётка, на которой в этой же стереографической проекции с помощью изогнутых стрелок указано расположение самых ярких звёзд, расположенных севернее южного тропика. На «пауке» обозначен также зодиакальный круг со шкалой, показывающей годовое движения Солнца по эклиптике. Шкала некоторых астролябий отражает даже неравномерность этого годового движения.
Удобство применения стереографической проекции в астролябии состоит в том, что в этой проекции все окружности на сфере отображаются в окружности или прямые на плоскости; но прямые и окружности проще всего строятся и гравируются при изготовлении тимпана и паука. Альмукантараты образуют на тимпане гиперболический пучок окружностей, азимутальные линии — сопряжённый с ним эллиптический пучок окружностей.
Всё скрепляется осью, проходящей через центральные отверстия перечисленных деталей. На этой же оси с тыльной стороны тарелки крепится алидада — визирная линейка с диоптрами. На тыльной стороне нанесена круговая градусная шкала, по которой производятся визирные отсчёты. Здесь также могут находиться разнообразные номографические шкалы, такие как шкала тангенсов («прямая тень», umbra recta) и котангенсов («обратная тень», umbra versa), шкала для пересчёта равных часов, возникающих при делении суток на 24 части, в так называемые «неравные часы», шкала для определения киблы и т. д.

Применение астролябии

Измерив высоту Солнца или звезды с помощью алидады, поворачивают паук так, чтобы изображение точки эклиптики, в которой Солнце находится в данный момент года, либо изображение звезды попало на изображение альмукантарата, соответствующего этой высоте. При этом на лицевой стороне астролябии получается стереографическое изображение неба в момент наблюдения, после чего определяется азимут светила и точное время, а также гороскоп (букв. «указатель часа») — градус эклиптики, восходящий над горизонтом в момент наблюдения.
Все остальные многочисленные приёмы обращения с астролябией являются производными от этого основного приёма.





Другие виды астролябий



Сферическая астролябия
Челнообразная астролябия. Как писал ал-Бируни, устройство этой астролябии, изобретённой ас-Сиджизи, происходит «из убеждения некоторых людей в том, что упорядоченное движение Вселенной принадлежит Земле, а не небесной сфере». На её тимпане изображаются эклиптика и звёзды, а на подвижной части — горизонт и альмукантараты.
Совершенная астролябия. В этой астролябии, изобретённой ас-Сагани, за центр проектирования принимается не северный полюс мира, а произвольная точка небесной сферы. В этом случае основные круги сферы изображаются на тимпане уже не кругами и прямыми линиями, но кругами и коническими сечениями.
Универсальная астролябия. В этой астролябии, изобретённой аз-Заркали, за центр проектирования взята одна из точек равноденствия. В этом случае небесный экватор и эклиптика изображаются на тимпане прямыми линиями. Тимпан этой астролябии, в отличие от тимпанов обычных астролябий, пригоден для любой широты. Функции паука обычной астролябии здесь выполняет линейка, вращающаяся вокруг центра тимпана и называемая «подвижным горизонтом».
Сферическая астролябия. Небесная сфера представлена в этой астролябии в виде сферы, и её паук также имеет сферическую форму.
Наблюдательная астролябия. Эта астролябия представляет собой комбинацию армиллярной сферы и обычной астролябии, встроенной в кольцо, изображающее меридиан.
Линейная астролябия. Эта астролябия, изобретённая Шараф ад-Дином ат-Туси, представляет собой стержень с несколькими шкалами, с прикреплёнными к нему визирными нитями.
Морская астролябия. Это устройство, изобретённое португальскими мастерами в начале XV века, представляет собой чисто наблюдательный прибор и не предназначено для произведения аналоговых вычислений.

""Литература

[править]Трактаты об астролябиях
John Philoponus. Concerning the using and arrangement of the astrolabe and the things engraved upon it. In: Gunther R. T. Astrolabes of the World. Oxford, 1932, pp.61-81.
Severus Sebokht. Description of the Astrolabe. In: Gunther R. T. Astrolabes of the World. Oxford, 1932, pp.82–103.
Geoffrey Chaucer. A Treatise on the Astrolabe. The Works of Geoffrey Chaucer. Boston, 1957.
[править]Исследования
Розенфельд Б. А. Аполлоний Пергский. М.: МЦНМО, 2004.
Таги-Заде А. К., Вахабов С. А. Астролябии средневекового Востока. Историко-астрономические исследования, 12, 1975, с. 169—225.
Morrison J. E. The astrolabe. Janus, 2007.
Neugebauer O. The Early History of the Astrolabe. Studies in Ancient Astronomy IX. Isis, Vol. 40, No. 3 (Aug., 1949), pp. 240-256
North J. D. The Astrolabe. Scientific American, 230:1, January 1974, p.96-106
[править]Ссылки

Астролябия // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: В 86 томах (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
The Astrolabe. Сайт Дж. Е. Моррисона
Программа ShadowsPro для моделирования астролябий и солнечных часов
ASṬORLĀB (Encyclopædia Iranica)
Robert T. Gunther, The astrolabe. An extract from Astrolabes of the World (1932)
[править]Гипатия и астролябия (свидетельства)
The Letters of Synesius
Did Hypatia invent the Astrolabe?
Synesius, Catastasis
[править]См. также

Астролябия в Викисловаре?
Astrolabe на Викискладе?
Армиллярная сфера
Астрономические часы
Небесная сфера
Планетарий
Планисфера
Секстант""

ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНАЯ ФИЗИКА


Нашумевшая книга профессора Цельнера [1] об экспериментальном исследовании теории о четвертом измерении пространства при содействии д-ра Генри Слейда, американского медиума, является одной из наиболее ценных работ, которые когда-либо появились в связи с медиумическими феноменами. Современный спиритуализм произвел практически столько же книг, сколько икры могла бы создать самка сельди, но лишь немногим из них стоило бы появляться на свет. Однако, снова и снова исследование этой проблемы приносит нам такие работы, которые по праву являются безусловным и постоянным вкладом в научный прогресс. Сочинение профессора Цельнера принадлежит к их числу. Это запись серии сеансов с человеком, обладающим одними из самых удивительных "психических способностей" в наше время. Слейд — это человек, который кажется окруженным некой аурой, или магнетической атмосферой, способной до такой степени пропитать предметы около него, что они могут стать субъектами разрушения или восстановления по воле некой разумной силы, которая слышит, соглашается, изъявляет желание и наказывает. Он воображает, что это находящаяся рядом душа его умершей жены, которая, однако, как полагают, время от времени уступает свое место другим "духам", чтобы записать их собственные послания своим (живым) друзьям на их языках, — языках, которые никогда не были известны ни Слейду, ни ей. Большинству медиумов свойственна одна или две формы феноменов. Так, Уильям Эдди создает ходящие и, время от времени, говорящие фигуры умерших людей; мадам Тайер, [2] из Америки, и Гуппи-Волкмен, из Англии, производят целые ливни цветов; Давенпосты показывали из окна кабинета руки, не связанные с телом, и музыкальные инструменты, парящие в воздухе; Фостер показывал написанные кровью имена, которые постепенно исчезали под кожей его руки, и выбирал те же самые имена из разбросанных на столе листков, на которых были написаны различные имена; и так далее. Главная особенность Слейда состоит в создании автоматических надписей на грифельных досках в условиях доскональной проверки; но временами он также бывает ясновидящим, вызывает появление в комнате туманных фигур, и, под наблюдением профессора Цельнера, он вызвал серию неизвестных и поразительных феноменов, показывающих прохождение материи через материю. Следует отметить, что этот лейпцигский ученый является одним из наиболее выдающихся астрономов и физиков. Он также глубокий метафизик, друг и коллега самых ярких умов современной Германии. В течение долгого времени он подозревал, что кроме длины, ширины и глубины, существует четвертое измерение пространства, и если это так, то это подразумевает наличие другого бытийного мира, отличного от нашего трехмерного мира, с его собственными обитателями, приспособленными к его четырехмерным законам и условиям, как и мы приспособлены к нашим трехмерным. Он не был изобретателем этой теории; Кант и, позднее, метафизический геометр Гаусс, предвидели возможность этой концепции. Но, из-за отсутствия экспериментальной демонстрации, она оставалась просто интеллектуальным предположением, пока Цельнер не смог решить эту проблему и убедить своих великих коллег: Вебера, Фехнера и Шайбера. Публикация данных этих экспериментов вызвала сильный интерес повсюду в научном мире и породила активные, и даже гневно-обличительные, дискуссии между партиями прогрессивных и консервативных мыслителей. Размеры нашей статьи не позволяют нам дать исчерпывающий обзор книги профессора Цельнера, и поскольку она должна быть в библиотеке каждого человека, который хотел бы придерживаться разумных представлений о силе, материи и духе, мы должны предоставить читателю искать большую часть ее удивительных сообщений на ее страницах.

Вкратце эти факты таковы: Цельнер начал с предположения о том, что, если принять ради аргумента существование мира четырех измерений с его четырехмерными обитателями, то эти последние должны быть способны выполнить простой опыт по завязыванию крепких узлов на веревке без концов (то есть, со связанными концами). Ибо четвертое измерение пространства — или, должны сказать мы, четвертое качество материи — должно быть проницаемостью. Так, когда он узнал, что медиум Слейд прибыл в Лейпциг, он взял веревку, связал два ее конца вместе и залил их воском, который запечатал своей собственной печатью. Слейд пришел, и профессор Цельнер сел вместе с ним за стол, средь бела дня, их четыре руки лежали на столе, ноги Слейда также были видны, а веревка с запечатанными концами находилась у профессора, причем петля свисала вниз на его колени. Слейд впервые услышал о такого рода эксперименте, и никто не испытывал этот опыт с каким-либо другим медиумом. Через несколько секунд профессор почувствовал слабое движение веревки, (до которой никто не дотрагивался) и, взглянув на нее, к своему удивлению обнаружил, что его желание было удовлетворено. Только, вместо одного узла, на его веревке было завязано сразу четыре. Для такого ученого как он, этот результат, хотя и неизмеримо менее сенсационный, чем сотни медиумических феноменов, был убедительным и очень важным доказательством теории четырех измерений, как падение одного лишь яблока было для Ньютона подтверждением его бессмертной теории притяжения. Это был явный пример прохождения материи сквозь материю, короче говоря, — краеугольного камня всей системы космической философии. Этот эксперимент он повторял много раз в присутствии нескольких свидетелей. В качестве следующего теста он задумал предложить ему освободить два кольца из цельных кусков дерева разного рода (одно из дуба, другое из ольхи), которые он связал кетгутовой веревкой. Он также одел на нее чехол, который он вырезал из резиновой камеры. Затем он запечатал концы веревки, как и в предыдущем эксперименте, и, как и прежде, поместил печать перед собой на столе, позволив петле с двумя деревянными кольцами и чехлом свисать между его коленями. Слейд и он сели — опять-таки, средь бела дня — по обе стороны от стола, все четыре их руки были на виду, также профессор мог видеть и ноги медиума. У дальнего конца стола стояла небольшая подставка с круглым верхом, или чайный столик, с одной прочной ножкой, к которой крепился верх, и с тремя отходящими от нее вниз ножками. Через несколько минут раздался сильный звук, доносившийся со стороны небольшой подставки, как если бы дерево ударялось о дерево, и этот звук повторялся трижды. Они оставили свои сидения и огляделись вокруг; деревянные кольца исчезли с кетгутовой веревки; сама веревка была завязана двумя незатянутыми узлами, через которые свисала неповрежденная резиновая оболочка. Два цельных деревянных кольца были — где бы вы думали? Они были надеты на главную ножку подставки, без малейшего разрыва или нарушения последовательности своих волокон или волокон этой ножки! Это было наиболее неопровержимое свидетельство того, что материя может проходить сквозь материю; короче, для простых людей — "чуда".

В ходе тридцати сеансов, проведенных профессором Цельнером со Слейдом, были получены и многие другие феномены такого рода. Среди них: изъятие монет из герметично закрытой коробки и их проникновение через стол на грифельную доску, которая лежала горизонтально под нижней поверхностью крышки стола; одновременно два кусочка грифеля, которые лежали на ней в начале опыта, были обнаружены в его конце внутри запечатанной коробки. Опять-таки, две кожаные полоски без концов, свободно лежащие под руками профессора Цельнера на столе, соединились друг с другом прямо под его руками, при этом не были нарушены печати и не произошло изменение в волокнах кожи. Книга, взятая с книжной полки и положенная на грифельную доску, которую Слейд частично держал под краем стола, исчезла, и после того, как участники сеанса безуспешно искали ее в течение пяти минут по всей комнате, а затем вновь уселись за стол, она упала прямо с потолка комнаты на стол с громким звуком. В комнате было светло, сеанс происходил в восемь часов утра, и книга упала из точки, противоположной тому месту, где сидел Слейд, поэтому никакая человеческая рука не могла бросить ее. Маленький столик, или подставка, о которой уже упоминалось и до которой никто не дотрагивался, начала медленно качаться. О том, что произошло дальше, пусть расскажет сам д-р Цельнер:

"Очень скоро движения усилились, и весь столик, приближаясь к карточному столу, оказался под последним, причем три его ножки были обращены в мою сторону. Ни я, ни, по-видимому, м-р Слейд, не знали о том, как будет дальше развиваться этот феномен, [3] поскольку в течение следующей минуты ничего не произошло. Слейд должен был взять доску и грифель, чтобы спросить своих «духов», должны ли мы ожидать еще чего-либо, в то время как я захотел ближе рассмотреть положение круглого столика, лежащего, как я полагал, под карточным столом. К моему великому удивлению, а также к удивлению м-ра Слейда, мы обнаружили пространство под карточным столом совершенно пустым, и мы не могли найти во всей остальной комнате этого столика, который еще минуту назад был доступен для нашего восприятия. В ожидании его появления мы вновь уселись за стол, Слейд сел ближе ко мне, в том самом углу стола, который был противоположен тому, у которого стоял до того круглый столик. Мы просидели пять или шесть минут в напряженном ожидании его появления, когда внезапно Слейд снова заявил, что он видит свечение в воздухе. Хотя я, как и обычно, был не восприимчив к такого рода вещам, все же я непроизвольно направил свой взгляд в том направлении, куда повернул свою голову Слейд, и в течение всего этого времени наши руки постоянно оставались на столе, сложенные вместе (uber-einander liegend); под столом моя левая нога во всю ее длину касалась правой ноги Слейда, что было совершенно непреднамеренно и вызвано тем, что мы сидели рядом у одного и того же угла стола. Смотря в воздух с напряжением и удивлением в различных направлениях, Слейд спросил меня, не вижу ли я сильного свечения. Я уверенно ответил, что нет; но как только я повернул мою голову, следя за взглядом Слейда в сторону потолка комнаты за моей спиной, я внезапно обнаружил на высоте около пяти футов до сих пор невидимый стол с ножками, обращенными вверх, очень быстро опускающийся по воздуху на поверхность карточного стола. Хотя мы непроизвольно отдернули наши головы в стороны, Слейд налево, а я направо, чтобы падающий стол не причинил нам вреда, все же мы оба, прежде чем столик приземлился на поверхность карточного стола, столь сильно ударились своими головами с одной стороны, что я чувствовал боль в ее левой половине в течение четырех часов после этого происшествия, которое имело место около половины одиннадцатого."

Англоязычная публика многим обязана м-ру Массею за его перевод и краткий обзор немецкого издания работы д-ра Цельнера. Эта задача, возложенная им на себя добровольно и безо всякой заинтересованности со своей стороны (он не получил за нее никакого денежного вознаграждения), была тем более сложна, поскольку он совершенно самостоятельно выучил немецкий язык, и потому его хороший перевод этой книги заслуживает еще большего восхищения. В почти сорокастраничном введении м-р Массей знакомит нас с несколькими личностями, которые связаны с достопамятными лейпцигскими экспериментами, и с очевидностью показывает их честность и надежность; в то же время в послесловии более чем в двадцать страниц, он со всей ясностью излагает вопрос о двух сторонах предположения о том, что доказательство, чтобы оно внушало уважение, должно быть пропорциональным возможности и невозможности того факта, который должен быть доказан.

Елена Петровна Блаватская
КРАТКИЙ ОЧЕРК ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА
Борис Цырков

Елена Петровна Блаватская, основательница современного теософического движения, родилась в Екатеринославе, городе на Днепре (ныне Днепропетровск), 31-го июля 1831 г. по юлианскому, или так называемому старому стилю, который тогда был принят в России. По григорианскому календарю дата её рождения приходится на 12-е августа. Её родителями были полковник Петр Алексеевич фон Ган и Елена Андреевна Ган, урождённая Фадеева, известная романистка, умершая совсем молодой. Её бабушкой с материнской стороны была княгиня Елена Павловна Долгорукая; женщина в высшей степени одарённая, она была известна своими научными трудами. По линии бабушки родословная Блаватской восходит к княжескому роду Рюриковичей, предки её со стороны отца принадлежали к Макленбургскому графскому роду Hahn von Rottenstern-Hahn. Рано осиротевшая Елена воспитывается в доме бабушки и дедушки по матери.

Елена была необыкновенным ребёнком и рано стала ощущать, что отличается от окружающих. Своими незаурядными психическими способностями она изумляла домашних и друзей. Крайне своевольная, Елена не признавала никаких авторитетов, однако была наделена очень чуткой натурой и самыми разнообразными дарованиями. У неё были блестящие способности к языкам, она превосходно играла на фортепиано и рисовала, кроме того была отважной наездницей, бесстрашно совершавшей верховые прогулки на полуобъезженных лошадях, — она вообще необыкновенно тонко чувствовала природу. Ещё в детстве она начала сознавать, что её жизнь станет каким-то высоким служением, что ею руководят, её оберегают. Елене было всего восемнадцать, когда она вышла замуж за немолодого уже Никифора Васильевича Блаватского, назначенного незадолго до свадьбы вице-губернатором Еревана; поступок этот в действительности был продиктован желанием обрести полную независимость. Она никогда не воспринимала своё замужество всерьёз, этот брак так и остался фиктивным. Через несколько месяцев она бежит из дома и путешествует по Турции, Египту и Греции, живя на деньги, которые ей присылает отец. В 1851 г., когда ей исполняется двадцать лет, в Лондоне она встречает того, кого знает по своим детским видениям — посвященного с Востока, из раджпутов, Учителя Морью, или М. — под этим именем он стал впоследствии известен среди теософов. Он поведал Елене о том, что ей предстоит совершить, и с этого момента она безоговорочно подчиняется его руководству — и на пути внутреннего оккультного совершенствования, и во внешней деятельности.

Вскоре после этой встречи она садится на пароход, который отплывает в Канаду, чтобы совершить полное приключений путешествие по США, Мексике, Южной Америке и островам Вест-Индия, а в следующем, 1852 году, уже спешит в Индию, — мимо мыса Доброй Надежды и через Цейлон. Её первая попытка проникнуть в Тибет кончается провалом. В 1853 г. она возвращается в Англию, успев побывать ещё и на Яве. Следующим летом она снова едет в Америку и с караваном переселенцев совершает переход через Скалистые Горы. В конце 1855 г. она вновь отправляется в Индию, посетив по дороге Японию и британскую колонию Стрейтс-Сетлментс. И вот теперь ей наконец удаётся проникнуть в Тибет через Кашмир и Ладакх, где под руководством Учителя она проходит определённые этапы своей оккультной подготовки. В 1858 г. она возвращается в Европу, посещает Францию и Германию, далее едет на родину, в Россию, неожиданно объявившись в своём семействе на Рождество, а потом некоторое время гостит у сестры во Пскове. С 1860 по 1863 гг. она странствует по Кавказу, переживая очень мучительный духовный и физический кризис, и обретает в итоге полный контроль над своими оккультными способностями. Осенью 1863 г. она снова покидает Россию и много путешествует по Балканам, Египту, Сирии и Италии. Не исключено, что тогда же она ещё раз проникает в Тибет, но для прочего мира все её передвижения этого периода сокрыты завесой тайны. В 1870 г. она возвращается в Грецию, оттуда плывёт в Египет и терпит кораблекрушение близ острова Спеце, но её спасают; затем она добирается до Каира, где основывает Societe Spirite, которое, однако, вскоре распадается. Далее она странствует по Ближнему Востоку и в 1872 г. на короткое время возвращается к своим родным в Одессу. Весной 1873 г. по указанию Учителя она едет в Париж, а затем и в Нью-Йорк; 7 июля 1873 г. она сходит на американский берег. Примерно к этому же времени относится начало её общественной деятельности. В ту пору Блаватской исполняется сорок два года, она наделена многими, самыми невероятными психическими и оккультными способностями, которые целиком подчиняются её контролю. Как позднее отмечают те, кто занимался её обучением, она была лучшим доступным инструментом для совершения задуманной ими работы — представить миру в новой форме, хотя и в общих чертах, древнюю Теософию, "Знание, которое накапливалось веками, которое уточнялось и выверялось многими поколениями мудрецов...", это родительское древо истины, имевшее многочисленные ветви и побеги в виде религий, больших и малых. В задачу Блаватской входило, с одной стороны, бросить вызов укоренившимся представлениям и догмам скомпрометировавшей себя теологии, и, с другой, — оспорить не менее догматические воззрения науки своего времени. Правда, к тому моменту в этом двойном ряду фортификаций уже была пробита брешь, и произошло это благодаря спиритуализму, который захлестнул тогда всю Америку. Как говорила сама Е. П. Блаватская: "Я была послана доказать реальность существования феноменов и выявить ошибочность спиритуалистической теории относительно духов".

Вскоре после прибытия в Нью-Йорк Е. П. Блаватская обретает истинного друга и помощника в лице полковника Хенри Стила Олькотта, юриста, человека высоких нравственных достоинств, который приобрёл известность в годы Гражданской войны благодаря своей безупречной службе. К ним примыкает Уилльям Куон Джадж, молодой ирландский адвокат, сыгравший впоследствии выдающуюся роль в теософическом движении. 7-го сентября 1875 г. преимущественно стараниями Блаватской, Олькотта и Джаджа, а также ещё нескольких человек была создана организация, которую нарекли Теософическим Обществом, так как перед ним ставилась цель содействовать распространению древних учений Теософии, или той Мудрости в делах Божественных, которая послужила духовной основой для многих великих философских систем прошлого, таких как неоплатонизм, гностицизм и античные школы мистерий. 17 ноября 1875 г. президент-основатель полк. Олькотт официально известил о создании Общества, и с тех пор эту дату принято считать днём его основания. Провозгласив целью Общества "собирание и распространение знаний о законах, управляющих Вселенной", Основатели вскоре изложили задачи более детально; и претерпев лишь несколько незначительных редакционных поправок, они остаются всё теми же:

1. Создание ядра Вселенского Братства Человечества без различия рас, вероисповедания, пола, касты или цвета кожи.
2. Содействие изучению сравнительной религии, философии и науки.
3. Исследование необъяснённых законов Природы и сил, сокрытых в человеке.

В сентябре 1877 г. в нью-йоркском издательстве J.W. Bouton'a вышел в свет первый монументальный труд Е.П. Блаватской "Разоблаченная Исида", и первый тираж в тысячу экземпляров был распродан в течение двух дней, оказав мощное воздействие на умы читающей и мыслящей публики. По мнению нью-йоркской Herald-Tribune, книга явилась одним из "выдающихся творений века", другие газеты и журналы высказались в таком же духе. Очертив предмет оккультных наук и историю их развития. "Разоблаченная Исида" раскрывает природу и происхождение магии, корни христианства, ошибки богословия и заблуждения признанных научных авторитетов, трактуя их в свете тех тайных учений, которые золотой нитью проходят через века, проявляясь время от времени в виде различных мистических движений. Сегодня этот труд столь же актуален, как и в те дни, когда он впервые увидел свет, и всё так же велика потребность в его новых изданиях.

8 июля 1878 г. Е. П. Блаватская стала первой русской женщиной, принявшей американское гражданство, это событие получило самую широкую огласку на страницах различных газет.

Проработав ещё три года в США, Е. П. Блаватская и полковник Олькотт отбывают в Бомбей, в Индию, где устраивают штаб-квартиру Общества. Вскоре с ними знакомится Алфред Перси Синнетт — в то время редактор правительственной аллахабадской газеты "The Pioneer". Это знакомство оказалось чрезвычайно важным. Синнетт всерьёз заинтересовался учением теософического движения и его деятельностью, вследствие чего Е. П. Блаватская дала согласие на попытку установить контакт посредством переписки между ним и двумя адептами, оказывавшими содействие движению — Учителем Морьей и Учителем Кут Хуми, из кашмирских браминов. Переписка продолжалась с 1880 по 1884 гг., и многочисленные ответы этих мудрецов на вопросы Синнетта и другого англичанина, А. О. Хьюма, были впоследствии опубликованы в виде книги под названием "The Mahatma Letters to A. P. Sinnett" (Письма Махатм к А. П. Синнетту), London, 1923. Оригиналы писем Учителей хранятся в Британском музее как большая ценность, но к ним можно получить доступ с особого разрешения Отдела редких рукописей.

Посетив многие города и селения Индии, основатели возвращаются в Бомбей и в октябре 1879 г. приступают к изданию первого теософического журнала The Theosophist (выходящего по сей день), редактором которого становится Е.П. Блаватская. В это время Общество быстро расширяется, к нему примыкает ряд выдающихся людей из Индии и других стран. В мае 1880 г. основатели едут на Цейлон, где полковник Олькотт начинает работу по возрождению буддизма в этой стране. Они оба принимают "панча шила", то есть официально становятся буддистами, — факт, который Олькотт впоследствии объяснил как "формальное подтверждение наших давних убеждений". В мае 1882 г. в Адьяре, близ Мадраса, было куплено поместье, куда в конце года переезжает штаб-квартира Общества. Адьяр вскоре становится центром всемирной деятельности, и основатели вместе с небольшой группой соратников отдаются ей целиком. Предпринимаются поездки в самые отдалённые районы Индии, основываются филиалы, принимаются посетители, ведётся обширнейшая переписка, готовятся к публикации в основанном незадолго до этого теософическом журнале ценнейшие научные материалы. Эти труды преследовали цель пробудить в индусах интурес к тем духовным ценностям, которые заключали в себе древние Священные Писания их родины. В 1884 г. полк. Олькотт отбывает в Лондон с петицией к Британскому правительству от буддистов Цейлона. Е. П. Блаватская, состояние здоровья которой в это время резко ухудшилось, едет в Европу вместе с ним. После недолгого пребывания в Париже и Лондоне осенью она поселяется в Германии, в Эльберфельде, и с головой уходит в работу над "Тайной Доктриной". Между тем в Адьяре иезуиты спешно готовят заговор, в котором участвуют двое слуг Е. П. Б., Алексис и Эмма Куломы. В конце декабря Е. П. Б. возвращается в Адьяр, чтобы на месте ознакомиться с ситуацией. Она намерена предъявить судебный иск супругам Куломам за грубую клевету о якобы мошенническом характере производимых ею феноменов. Однако другие члены, стоящие во главе Общества, по разным причинам решают не предавать это дело огласке, и Е. П. Б., не добившись справедливости, в марте 1885 г. уезжает в Европу, чтобы уже никогда не вернуться в Индию.
Как выяснилось впоследствии, всё это "дело" было целиком состряпано иезуитами, ненавидевшими и Общество, и Е. П. Б. Обвинения были построены на поддельных, частично и полностью, письмах, написанных якобы Е. П. Блаватской и содержавших указания относительно того, как устраивать всевозможные фальшивые феномены, — письмах, с которыми непредвзятым исследователям не дозволили ознакомиться.* В конце концов все эти злобные нападки самым губительным образом отразились на здоровье Е. П. Блаватской. Сначала она поселяется в Вюрцбурге, в Германии, затем перебирается в Остенде, а весной 1887 г. по приглашению английских теософов переезжает в Лондон. Не обращая внимания на своё вконец пошатнувшееся здоровье и всяческие злоключения, она всё так же упорно работает над своим великим трудом; он был завершен и опубликован в двух больших томах в октябре 1888 г. Помогали Блаватской Бертрам Китли и д-р Арчибалд Китли, они переписывали и редактировали рукописи, они же и финансировали издание. "Тайная Доктрина" венчает литературную деятельность Е. П. Блаватской, это эпохальное творение только теперь начинает обретать признание выдающихся умов современности, и не приходится сомневаться в том, что в двадцать первом веке оно встретит ещё больший отклик и получит самую высокую оценку.

* Через сто лет после этих событий Общество Психических Исследований дезавуировало свой знаменитый "Отчёт", объявлявший Блаватскую шарлатанкой, как необъективный

Так как Е. П. Блаватская к тому времени фактически утратила всякий контроль над своим первым журналом "The Theosophist", то в 1887 г. она основывает в Лондоне ежемесячный журнал "Lucifer", который, как гласит надпись на его титульном листе, был задуман, чтобы "осветить предметы, сокрытые во мраке". Всего вышло двадцать томов этого периодического издания, после чего ему на смену пришло "The Theosophical Review".

В 1889 г. европейская штаб-квартира Общества обосновывается в Лондоне, Сент-Джонз-Вуд, на Авеню-Роуд 19, и здесь Е. П. Б. пишет "The Key to Theosophy" (Ключ к Теософии), "изложение Этики, Науки и Философии, для изучения которых и было основано Теософическое Общество"; "The Voice of the Silence" (Голос Безмолвия), жемчужину теософической литературы, произведение, в которое вошли переводы избранных отрывков из священной восточной книги золотых правил, которую она выучила наизусть за время своего оккультного обучения в Тибете.

В 1888 г. Е. П. Блаватская основывает Эзотерическую Секцию, для более глубокого изучения эзотерической философии, и пишет "Наставления" для тех, кто занимался в этой секции.

Е. П. Блаватская скончалась 8 мая 1891 г. во время эпидемии гриппа, которая в те дни свирепствовала в Англии; её останки были преданы сожжению в Воукингском крематории в Суррее.

Непредвзятое знакомство с жизнью Е. П. Блаватской, её трудами, беззаветным служением Истине, её духовными способностями и достижениями раскрывает перед нами величественный облик женщины, которая по праву считается одним из величайших адептов в истории западной цивилизации, прямым посланником Транс-Гималайского Братства.
ТЕОСОФИЯ В РОССИИ

ПЕРВОИСТОЧНИКИ
Е.П. Блаватская ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНАЯ ФИЗИКА

Блаватская
Елена Петровна
(1831-1891)

Основательница современного теософического движения.
Ее род по материнской линии восходил к князьям Долгоруким и знаменитому французскому гугеноту Банд-рэ де Плесси, отец принадлежал к роду меклен-бургских принцев Ган фон Роттенштерн-Ган. Мать Блаватской писала увлекательные романы. Ее называли русской Жорж Санд

В детстве Елена страдала лунатизмом: во сне вставала, рассказывала сказки, пела песни; иногда уходила далеко от дома. Однажды после долгих поисков ее нашли в пещере, где она разговаривала с невидимыми духами. Чаще всего, по ее словам, такое общение происходило с каким-то величественным индусом в белом тюрбане, которого Елена называла Хранителем.

В семнадцать лет девушка неожиданно дала согласие на брак с эриванским вице-губернатором Блаватским, который был намного старше ее. Елене хотелось как можно скорее обрести самостоятельность. Через несколько месяцев она покидает мужа и начинает путешествовать. В Англии она случайно повстречалась со своим Хранителем уже воочию. Он настоятельно советовал Елене добраться до Гималаев, побывать в таинственном Тибете. Попасть туда удалось лишь в 1864 г., а до этого Блаватская увидала своими глазами Северную и Южную Америку, Египет, Японию, Китай, Малую Азию, Индию.

В 1867 г. она оказалась в Италии среди повстанцев Гарибальди. Полковник Олькотт, ее постоянный спутник во всех зарубежных поездках, писал:
"Она сражалась вместе с Гарибальди в Мента-не, в кровавом бою. Как доказательство она мне показала перелом левой руки в двух местах от ударов сабли и попросила прощупать в своем правом плече пулю от мушкета и еще другую пулю в ноге. Также показала мне рубец у самого сердца от раны, нанесенной стилетом...

Мне иногда кажется, что никто из нас, ее коллег, вообще не знал действительную Елену Блаватскую, кажется, что мы имели дело только с искусно оживленным телом, настоящая ее душа была убита в битве под Ментаной, когда она получила эти пять ран и ее как умершую извлекли из канавы".

Раны залечили, но с этого времени последовало невероятное духовное обновление Блаватской.
"...Я начала ощущать странную двойственность. Несколько раз в день я ощущала, что во мне существует кто-то совершенно независимо от меня. Я никогда не теряю сознание своей индивидуальности и чувствую, что сама храню молчание, а моим языком говорит мой внутренний гость.
К примеру, я знаю, что никогда не была в местах, описанных моим "вторым Я", но этот второй не лжет, рассказывая о местах и предметах, мне незнакомых, потому что он видел и хорошо знает их".

О семи годах своей жизни, проведенных в Тибете, Блаватская почему-то старалась не распространяться. Тамошние древние высокогорные монастыри, как полагают некоторые ученые, хранят загадки прошлых цивилизаций, свидетельствуют о несомненном контакте землян с инопланетянами.

В 1875 г. Блаватская выпускает объемистый двухтомник "Разоблаченная Изида" – энциклопедию по истории и философии восточной мудрости. Глубиной содержания и блеском изложения этот труд поставил научный мир в тупик: как могла женщина, не имеющая даже высшего образования, разобраться в бездне разнообразнейшего материала, систематизировать, прокомментировать, заменив собою, по существу, целый научный институт?

По этому поводу сама автор писала сестре, Вере Желиховской:
"Ты вот не веришь, что я истинную правду пишу тебе о своих учителях. Ты считаешь их мифами...Но разве ж самой тебе не очевидно, что я сама, без помощи, не могла бы писать о Байроне и о материях важных?. . Что мы с тобой знаем о метафизике, древних философиях и религиях? О психологии и о разных премудростях?. . Кажется, вместе учились, только ты лучше меня...А теперь посмотри, о чем я не пишу?. . И люди, да какие – профессора, ученые – читают и хвалят...А я тебе говорю правду: передо мною проходят картины, древние рукописи, числа, я только списываю и так легко пишу, что это не труд, а величайшее удовольствие".

Одни считали Блаватскую колдуньей, продавшей душу дьяволу. Другие высоко ценили ее стремление сблизить культуры Запада и Востока. Не кто иной, как великий Махатма Ганди писал: "Я был бы более чем удовлетворен, если бы смог коснуться края одежды мадам Блаватской".

Путятин (Евфимий Васильевич, 1803 - 1883) - граф, русский государственный деятель, адмирал, генерал-адъютант. Окончив курс в морском кадетском корпусе, в 1822 - 1825 годах совершил кругосветное плавание к северо-западным берегам Америки под командой М.П. Лазарева . В 1827 году участвовал в Наваринском сражении. В 1838 - 1839 годах, командуя фрегатом, участвовал в высадке при занятии мыса Ажер, местечек Туапсе и Шапсуху и мыса Субаши и здесь был ранен. В 1842 году состоялась первая поездка Путятина, с дипломатической целью, к персидскому шаху. По указаниям Путятина была учреждена в Астрабадском заливе военная станция; им были усмирены туркмены; он убедил персидское правительство уничтожить прежние стеснения русской торговли на Каспийском море и в самой Персии; принял меры для разграничения водных пространств и настоял на установлении пароходного сообщения между устьем Волги, Кавказом и Персией. По возвращении в Петербург, Путятин председательствовал в комитете по составлению урочного положения для судостроения. В 1852 году Путятин был командирован, с целой экспедицией, в Японию, где, несмотря на препятствия со стороны японцев и политические затруднения вследствие разрыва Англии и Франции с Россией, успел заключить в Симоде (в 1855 году) выгодный для России торговый трактат, открывавший русским купцам японские порты. По возвращении из этой экспедиции, важной и в научном отношении (см. "Фрегат Паллада" Гончарова и "Воспоминания старого моряка бар. Шиллинга" - в "Русском Архиве", 1892, № 5 и 6), Путятин был награжден графским достоинством. Новые осложнения на Востоке заставили правительство снова отправить туда Путятина. Он заключил с Китаем трактат в Тзян-Тзине (1858), по которому русские приобретали право свободного посещения внутренних провинций Китая и китайских портов для производства морской торговли. В то же время Путятин успел выговорить у японцев новые торговые привилегии, право путешествия русских внутри Японии и право содержания русского дипломатического агента при японском дворе. В 1858 - 1861 гг. Путятин состоял военно-морским агентом при русском посольстве в Лондоне; в 1861 году назначен министром народного просвещения, но через 5 месяцев уволен от этой должности, с назначением в члены государственного совета. Ко времени управления его министерством относятся беспорядки в университетах Санкт-Петербургском и Московском, вызванные введением матрикул. Печатные труды Путятина: "Всеподданнейший отчет о плавании отряда военных наших судов в Японию и Китай, за 1852 - 1855 гг." ("Морской Сборник", 1856, кн. 10); "Соображения об устройстве морского воспитания в России на новых началах" (ib., 1859, кн. 11 и 12, 1860, кн. 2) и "Проект преобразования морских учебных заведений, с учреждением новой гимназии" (Санкт-Петербург, 1860). Некрологи - в "Московских Ведомостях" (1883, № 294), "Новом Времени" (№ 2746), "Кронштадтском Вестнике" (1883, № 124). См. барон Остен-Сакен "Памяти графа Е.В. Путятина" (в "Известиях Императорского Географического Общества", т. XIX, № 5); Петриченко "Астрабадская станция и влияние ее на развитие края" (в "Морском Сборнике", 1863, № 12); "Общий Морской Список" (т. VIII, 1894); "Морской Сборник" (1856 год, тома XX и XXIII; 1859 год, т. XXXIX, кн. 1 - известия о путешествиях Путятина). В. Р-в.

2001 Корбина Воробей

Inventor / дизайнер Майк Корбин длинный ветеран времени электрического развитие транспортного средства. В 1974 году на квартиры Bonneville Salt он установил рекорд скорости на земле электрической мощности транспортного средства по индивидуальному заказу мотоцикл на круглом среднем поездка 165,367 миль / ч с максимальной скоростью 171,102 миль / ч, скорость записи, что означает непрерывную по сей день. С этого времени он хотел развить энергоэффективных транспортных средств, которые могут изменить лицо транспорт как мы его знаем. Введите Воробья.

Воробей Модуль Персональных Transit (PTM) представляет собой новый тип 3-колесных транспортных средств. Это один легковой автомобиль представляет собой электрический автомобиль, который может управляться с мотоциклом лицензии. Легкий монокок шасси изготовлены из высокотехнологичных композитов на прочность и безопасность пассажиров, а также низкий центр тяжести делает Воробей очень стабильно. В диапазоне от 30 до 60 миль, Воробей может заполнить счет на почти 87% пассажиров в США, и делать это очень эффективно. Мотоцикл обозначение дешевле застраховать и позволяет Воробей водителей автобазы использовать полосы, что позволит избежать затора в час пик. Воробей есть все удобства стандартного автомобильного исключением того, что это не перевозка дополнительные три или четыре неиспользованных пассажирских мест с собой в поездку.

Как Корбин был давним поставщиком послепродажного мест, интерьер хорошо продуманной. Благодаря 8 длина ног и 4 фута шириной требуется лишь небольшая парковка, большое преимущество в городских условиях.

Производитель: Корбина-Тихоокеанского Inc, Hollister, Калифорния, США .

Модель: Воробей 2000

Двигатель: Brush DC Тело: Стеклопластик
Год постройки: после 2000 года Количество цилиндров: N / A Шасси: сталь Подрамники
Номер выпуска: Водоизмещение: N / A Передняя подвеска: катушки
Количество выживших: Мощность: 13 кВт Задняя подвеска: катушки
Длина: 8 " Коробка передач: Автоматическая Рулевое управление: стойки и шестерня
Ширина: 4 " Автор: Нет Тормоза: гидравлические
Вес: 612 кг Электрика: 220 или 110 В 3 колеса: 155R13
Интерьер: одно место Зажигание: N / A Максимальная скорость: 70 миль / ч

Peel P50 (Великобритания)

Длина 1370 мм, ширина 1040 мм, высота 1170 мм
Масса: 59 кг
Максимальная скорость: 80 км/ч
Цена: $11 000


Этот автомобиль, разработанный еще в 60- годах, попал в Книгу рекордов Гиннесса как самый маленький серийный автомобиль в мире. Недавно производство миникаров решили возобновить и продавать по 6 995 фунтов (дороже большинства современных аналогов).

Одноместный P50 можно при необходимости просто унести или перекатить вручную (для этого на задней части машины даже есть специальная ручка).

Современные Peel будут оснащают бензиновым или электрическим двигателем мощностью до 4 л. с. Такая «игрушка» может развивать скорость до 80 км/ ч, но ради безопасности максимальную планку ограничили 45 км/ ч.

Peel Engineering уже начала прием заявок на P50 и двухместный вариант -Trident. Несмотря на высокую стоимость, более 40 автомобилей купили еще до старта производства.

http://auto.bigmir.net/autonews/autoworld/1515296-Forbes-vybral-desjat--samyh-malen-kih-mashin-v-mire

На автомобильном рынке появилось новое чудо — Extra Terrestrial Vehicle, что в переводе означает «инопланетная машина». В прошлом авто представляет собой малолитражку Chevrolet Aveo, из которой сделали подобие летающей тарелки.



В списке автомобилей Chevrolet Aveo значится как наиболее доступная машина на российском и американском рынках.



Теперь это авто имеет кузов из композитных материалов, но технические характеристики остались прежними. За основу был взят автомобиль Aveo с мотором в 106 лошадиных сил. Модернизированный Aveo оценили в 86 тысяч долларов.





ИСТОЧНИК http://tachkiblog.ru/author/gerda/

Один из самых интересных капотированных мотоциклов послевоенной поры – 250-кубовая Aermacchi Chimera 1956 года.


Даже мопеды в ту пору стремились делать капотированными (французский Peugeot BB104M начала 60-х годов).



И такие спортивные мотоциклы, как этот 600-кубовый Norton Dominator 1960 года, выпускали в «люксовом» закрытом исполнении.




200-кубовый Velocette Vogue 1963 года – один из последних капотированных мотоциклов «мотороллерной» волны.




В 1956 году редакция англий- R7, можно понять. ского журнала The MotorCycle совместно с компанией Royal Enfield провела конкурс среди читателей на лучший проект капотированного мотоцикла. Победителя воплотили в металле и пластике.




Представленный в 1950 году Maicomobil, хоть и был оснащен всего 150-кубовым двигателем, может считаться предком современных туреров.



Vincent Black Knight 1955 года. Многие считают, что именно уродливые стеклопластиковые «латы» и погубили марку.



Итальянский Motom T98 1955 года с «закапсулированным» 100-кубовым четырехтактным мотором.




Руководство кон- церна BMW так и не решилось запустить в серию капотированный прототип R7.



Victoria KR8 выглядела очень футуристично для 1934 года, но ее двигатель, укрытый облицовками, страдал от перегрева.



Francis-Barnett Cruiser 1934 года. В кожухе силового агрегата спрятан маслобак – у 250-кубового двухтактного двигателя раздельная система смазки!



Итальянский конкурент – Miller-Balsamo. На снимке – уже послевоенная (1947 год) 250-кубовая модель Jupiter.



http://cache.zr.ru/wpfiles/uploads/2009/11/200911171721_5.jpg



Coventry-Eagle Pullman, модификация 1937 года с 250-кубовым двухтактным двигателем и рессорной подвеской заднего колеса.



AJW Super Four 1928 года с «литровым» автомобильным двигателем так и остался экстравагантным прототипом.



Немецкий Aristos 1923 года – первая попытка тотально закапотировать мотоцикл.

ВОТ ЭТО ДА ...!

Михаил Турецкий бросил дочь.

Михаил Турецкий уже много лет скрывает, что у него в Германии растёт ещё одна дочь. Его дочери Белле сейчас уже десять лет. Родила её гражданка Германии Татьяна Бородовская, с которой у Турецкого был бурный роман. Однако, когда Татьяна находилась уже на последнем месяце беременности, Михаил Турецкий познакомился в Америке со своей теперешней женой Лианой. После этого он о Татьяне забыл. Не помогал ей несколько лет. Сейчас Михаил выделяет на воспитание дочери всего триста евро в месяц. Признавать дочку он категорически отказывается. В этом с ним солидарна Лиана. У пары за эти годы родились две дочери Эммануэль и Беата. К тому же Михаил Турецкий официально удочерил падчерицу, дочь Лианы от первого брака Сарину. У него и самого от первого брака есть уже взрослая дочь Наталья Турецкая, которой сейчас уже под тридцать. Видимо Михаил опасается, что на всех его дочек и родных и приёмных не хватит наследства, вот и не хочет удочерять собственное дитя. Хотя, по словам самого же Турецкого, "евреи своих детей не бросают". Но видимо жадность отцов делает для некоторых детей исключение. Михаил Турецкий на сегодняшний день один из самых богатых певцов на российской эстраде. Но он спокойно относится к тому, что его родная дочь многого недополучает в своём детстве. Ведь Татьяна Бородовская растит их дочку одна...


http://enasiwa.livejournal.com/499346.html

11.08.1809 - 18.11.1881)
Назначение Муравьева генерал-губернатором Восточной Сибири вызвало массу пересудов. Преобладала зависть: "Всего 38 лет, а ему дали полцарства - от Оби до Тихого океана!"
Он прибыл в Иркутск в марте 1848 года. При знакомстве с чиновниками никому не подал руки - все они были плохо помянуты в отчетах ревизии сенатора Толстого. Страху навело заявление, поминавшее казненного декабриста Муравьева-Апостола: "Я не из тех Муравьевых, которых вешали. В случае чего, сам буду вешать!" И начал борьбу против махинаций золотопромыш- ленников, которая оказалась небезопасной - звенья преступной цепочки вели в Петербург. Еще сложнее было с откупными делами - злоупотребления вошли в плоть и кровь большинства купцов, решавших все с помощью взяток. Отказавшись от "благ", которыми пользовались его пред- шественники. Муравьев вел аскетический образ жизни - работал допоздна, вставал в 5 утра. Выпив чаю с ромом и закусив сухарем, выходил в город в простой шинели, без охраны, навещал присутственные места, рынки, магазины.
"Столица Сибири погрязла в разврате и взяточничестве", - решил он.
Некоторые его методы выглядели диковинно, если не сказать - диковато. Для борьбы с проституцией Муравьев распорядился выдавать женщин легкого поведения замуж за штрафников. Свадьбы проходили так: солдаты и женщины выстраивались по росту друг против друга, затем каждый солдат подходил к стоящей перед ним девке и вел в церковь. После венчания и празднич- ного стола новобрачные проводили первую брачную ночь в общей казарме. Затем их отправляли на Амур. Как ни странно, большинство браков оказалось крепкими. Получив бесплатно по одной лошади, лес на строительство дома, сохи, бороны, молодожены обзаводились хозяйством, детьми. Такие меры оказались понятны и даже привлекательны.
Прослышав о справедливом начальнике, к Муравьеву стали приезжать буряты, тунгусы, якуты с жалобами на притеснения от своих родовых и русских начальников. Решение их проблем генерал-лейтенант поручил молодому чиновнику особых поручений Бернгарду Струве, который стал защищать их интересы и в корне изменил отношение к инородцам.
Посетив улусные школы, Муравьев распорядился ввести в них преподавание русского языка. Это стало эпохой в просвещении инородцев. Обладая чутьем на таланты, он пригласил к себе выпускника Казанского университета Доржи Банзарова, первого бурятского ученого. В свите генерал-губернатора оказался и крещеный бурят Епифан Сычевский, знаток китайского языка, который стал переводчиком при заключении Айгунского договора (1858).
Особое внимание Муравьев уделял религии - тесно сотрудничал с архиепископами, помогал им строить церкви, способствовал утверждению царем нового Положения о буддийском духовенстве, по которому хамбо-лама утверждался Высочайшей грамотой. Поначалу он настороженно отно- сился к шаманству. Однако увидев, что инородцы все дела - от охоты до пахоты - проводят с шаманскими молебнами, стал и сам принимать шаманские напутствия перед своими путешествиями, "За амурское дело, - говорил он, - готов молиться Будде, Христу, Магомету и шаманским духам".
"Амурское дело" было главной целью молодого генерал-губернатора.
ПОСЛЕ НЕРЧИНСКОГО ДОГОВОРА 1689 г. русские не имели права плавать по Амуру. Пользуясь отсутствием в Охотском море российского флота, англичане и французы наводнили его своими судами, которые добывали рыбу, котиков, били китов. Муравьев говорил царю перед отъездом в Иркутск: "Амур должен стать стратегическим каналом для защиты Дальнего Востока". Николай I согласился: "Трудно защищать Амур из Кронштадта". Тем временем экспедиция Невельского исследовала низовья Амура, на которые китайцы не претендовали.
Первое официальное плавание по Амуру Муравьев провел в мае 1854 года. Пароход "Аргунь", построенный в Шилке, возглавил флотилию из 77 барж и плотов, загруженных пушками, порохом, солдатами. Все это было доставлено в низовья Амура; часть пошла оттуда на Камчатку, где Муравьев выбрал места батарей в Авачинской бухте.
Крымская война, неудачная для России, шла и на Дальнем Востоке. Англичане и французы направили эскадру из 6 военных кораблей в Авачинскую бухту. Петропавловск обороняли всего 347 солдат и моряков. Они сумели отразить штурм. Особую роль сыграли батареи, установленные Муравьевым. Метким огнем были сильно повреждены корабли неприятеля, сбит флагманский флаг, убит адмирал Прайс. Исход сражений решили рукопашные бои.
Весть о победе пришла в Иркутск лишь 2,5 месяца спустя, 6 и 7 ноября здесь шли торжественные молебны, а по улицам возили знамя англичан, захваченное на Камчатке...
Автокраны одесского з-д. КРАЯН возможна доставка в любую точку СНГ. (договорная) - продажа.
Кабельно-проводниковая продукция приборы КИПиА. (ниже рыночных) - продажа.
противогазы ДП-2, 6000 шт (тт) - продажа.
Продам машину "Скания-143"-рефрижератор)+ прицеп-рефрижератор (30000 USD) - продажа.
Китайские власти вначале противились установлению границ по Амуру. Но Муравьев сумел убедить их в дружелюбии России. 16 мая 1858 г. в Айгуне был подписан исторический трактат о границах между Россией и Китаем по Амуру. Китайцы отметили это событие небывалой иллюми- нацией в Пекине. Большие торжества прошли в Благовещенске, Чите, Иркутске, других местах Сибири.
"Европа смотрит на нас с завистью, Америка с восторгом, - говорилось на торжестве в Иркутске. - Не все могут представить, как приобрести реку почти в четыре тысячи верст и пространство в миллион квадратных верст, не порезав пальца, без треволнений и страха не только для России, но и для мест, прилегающих к этому краю..."
Добиться этого мог лишь человек, прошедший через массу сражений и потому знающий цену жизни и смерти. Муравьев воевал на Балканах и на Кавказе, он ненавидел напрасную кровь. Новая граница включала в состав России Приамурье, Хабаровский и Приморский края, Сахалин.
26 августа 1858 г. из Петербурга поступил царский рескрипт о возведении Муравьева в графское достоинство с титулом Амурский.
14 ЛЕТ ПРОБЫЛ МУРАВЬЕВ-АМУРСКИЙ на посту генерал-губернатора Восточной Сибири. Мог бы поработать еще, но считал: "Никто не должен быть на одном месте более 10 лет, иначе он обрастает жиром, и толку от него нет". Его уговаривали, но он отвечал: "Переслуживать - преступление".
Улицы и площади Иркутска полны народа, все знают, что генерал-губернатор уезжает навсегда. Люди со слезами на глазах прощаются с ним. Граф едет в Вознесенский монастырь. После молебна его выносят на руках соратники, на улице перехватывают крестьяне, затем - инородцы. "Им и выпало на долю, - вспоминал Б. Милютин, - сказать последнее прости: "Мы, граф, тебя не забудем. Не забудь и ты нас!" Тронулись повозки. Все стояли без шапок, кто крестился, кто бежал сзади... Шибче и шибче двигались повозки, а народ долго стоял без шапок. И невольно пришло в голову: "Закатилась зорька Сибири".
Умер он через 20 лет в Париже. Еще через 10 лет, в 1891-м, пятиметровая бронзовая скульптура работы Опекушина была доставлена поездом из Петербурга в Одессу, оттуда южными морями - на Дальний Восток, а там - через озеро Ханка, реку Уссури в Хабаровск, где ее установили на вы- соком утесе Амура. В 1929-м Муравьев был снят, вместо него установлен Ленин; он простоял 60 лет.
Через год после провозглашения независимости России прах Муравьева-Амурского был вывезен из Парижа и торжественно захоронен в центре Владивостока, а еще через год восстановлен на прежнем месте памятник в Хабаровске.
Муравьев-Амурский стоит со свитком Айгунского договора в руках.

ДА ВОТ НАДО БЫ КУПИТЬ НОВЫЙ НОУТ ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫМИ ПАРАМЕТРАМИ
КАМЕНЬ КОЛЕЧЕСТВО ЯДЕР НЕ ВАЖНО , ЧАСТОТА 1 септиллион Гц,
С ОПЕРАТИВКОЙ ГДЕ ТО 100GB,
ВИДЮХОЙ ИГРОВОЙ ....... 50GB,
С ХАРДОМ ХОТЯ БЫ 0,5 септиллион ВАЙТ ,
ДА КАК ЖЕ ЭКРАН ДУМАЮ ДЮЙМОВ НА 25 - 35.......
НУЖНО БЫ ..... ПОД СТАТЬ ТАКОМУ ТИТАНОВЫЙ КОРПАУСОК ......

100 сто
1000 тысяча
10 000 десять тысяч
100 000 сто тысяч
1 000 000 миллион
1 000 000 000 миллиард
1 000 000 000 000 триллион
1 000 000 000 000 000 квадриллион
1 000 000 000 000 000 000 квинтиллион
1 000 000 000 000 000 000 000 секстиллион

Морфологические и синтаксические свойства
падеж ед. ч. мн. ч.
Им. септиллио́н септиллио́ны
Р. септиллио́на септиллио́нов
Д. септиллио́ну септиллио́нам
В. септиллио́н септиллио́ны
Тв. септиллио́ном септиллио́нами
Пр. септиллио́не септиллио́нах
сеп-тил-ли-о́н

Существительное, неодушевлённое, мужской род, 2-е склонение (тип склонения 1a по классификации А. Зализняка).
Корень: --.
[править]Произношение
МФА: ед. ч. [], мн. ч. []
[править]Семантические свойства
[править]Значение
число, равное 1024 и записываемое в десятичной системе как единица с 24 нулями ◆ Для этого значения не указан пример употребления. Вы можете оказать помощь проекту, добавив пример употребления из литературного произведения или повседневного общения.
[править]Синонимы
[править]Антонимы
[править]Гиперонимы
[править]Гипонимы
[править]Родственные слова
Ближайшее родство: [показать]
[править]Этимология
Происходит от ??
[править]Фразеологизмы и устойчивые сочетания
[править]Перевод
См. также в других словарях:
Септиллион — Именные названия степеней тысячи в порядке возрастания Название Значение Американская система Европейская система тысяча 10³ 10³ миллион 106 106 миллиард 109 109 биллион 109 1012 триллион 1012 … Википедия
септиллион — септиллион, септиллионы, септиллиона, септиллионов, септиллиону, септиллионам, септиллион, септиллионы, септиллионом, септиллионами, септиллионе, септиллионах (Источник: «Полная акцентуированная парадигма по А. А. Зализняку») … Формы слов
септиллион — Mathematics: quadrillion (1E+24, Великобритания), septillion (1E+24 в США, 1E+42 в Великобритании) … Универсальный русско-английский словарь
ДЕСЯТИЧНАЯ СИСТЕМА СЧИСЛЕНИЯ — ДЕСЯТИЧНАЯ СИСТЕМА СЧИСЛЕНИЯ, способ записи чисел, при котором один и тот же знак (цифра) из десяти: 0, 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9 имеет различные значения в зависимости от того места, где он расположен. Десять единиц 1 го разряда (места,… … Современная энциклопедия

Список чисел — Содержание 1 Натуральные числа 1.1 от 1 до 2099 1.2 «Круглые» числа от 200 до 10000 1.3 Степени двойки … Википедия
Дециллион — Именные названия степеней тысячи в порядке возрастания Название Значение Американская система Европейская система тысяча 10³ 10³ миллион 106 106 миллиард 109 109 биллион 109 1012 триллион 1012 … Википедия
Додециллион — Именные названия степеней тысячи в порядке возрастания Название Значение Американская система Европейская система тысяча 10³ 10³ миллион 106 106 миллиард 109 109 биллион 109 1012 триллион 1012 … Википедия
Квадриллион — Именные названия степеней тысячи в порядке возрастания Название Значение Американская система Европейская система тысяча 10³ 10³ миллион 106 106 миллиард 109 109 биллион 109 1012 триллион 1012 … Википедия
Квинтиллион — Именные названия степеней тысячи в порядке возрастания Название Значение Американская система Европейская система тысяча 10³ 10³ миллион 106 106 миллиард 109 109 биллион 109 1012 триллион 1012 … Википедия
Нониллион — Именные названия степеней тысячи в порядке возрастания Название Значение Американская система Европейская система тысяча 10³ 10³ миллион 106 106 миллиард 109 109 биллион 109 1012 триллион 1012 … Википедия

Теория палеоконтакта гласит, что в далеком прошлом нашу планету посещали представители планет – могущественные и высокоразвитые, именно они обеспечили прогресс нашей цивилизации, поделившись знаниями с древними людьми. Мало того, возможно именно они и создали нашу расу, о чем в завуалированной форме и повествуют все основные священные тексты людей.

Теорию палеоконтакта развил швейцарский археолог-любитель Эрих фон Дэникен. Неудачливый предприниматель, он нашел свое призвание в археологии, взбудоражив общественность в начале своей книгой под названием «Воспоминания о будущем», а после и одноименным фильмом.

Конечно же, с точки зрения официальной науки теория палеоконтакта не выдерживает никакой критики, однако дерзкий Дэникен не унывал и, несмотря на многочисленные критические отзывы продолжал развивать свою теорию. Убежденный в собственной правоте, этот великий энтузиаст с командой лезет на пирамиды, штурмует непролазные джунгли, спускается в глубь древних пещер, штудирует древние тексты под сводами библиотек и везде находит многочисленные подтверждения своих предположений.

Так, в шедеврах наскальной живописи наших доисторических предков ему видятся фигуры людей в скафандрах, в каменных барельефах майя – то человек на роликах, то некие высокотехнологичные устройства, которыми эти самые полуголые майя управляют, дергая за рычаги. А упоминание в индийском эпосе о летающей колеснице – ничто иное, как первое описание НЛО.

У Дэникена не только много противников, есть и верные последователи, которые пишут книги и тоже выдвигают одну сенсационную идею за другой.

Еще одним апологетом теории палеоконтакта является Захария Ситчин. В отличие от Дэникена он не самоучка – окончил Лондонский университет, специализируется в изучении древних языков, Ветхого Завета, истории и археологии Ближнего Востока. Он автор ряда научно-популярных книг, суть которых сводится к тому, что жители древнего Вавилона и Ассирии были на короткой ноге с обитателями некоей Двенадцатой планеты под названием Нибиру. При этом египетские пирамиды, рисунки в долине Наска и прочие монументальные постройки седой древности служили ни чем иным, как гигансткими маяками и взлетными площадками для осуществления мягкой посадки и взлета космических кораблей инопланетян. Именно последних в древнем мире считали богами, которые и создали человечество.

Загадочные пришельцы из космоса знали, что их планета обречена и искали на Земле способ остановить грядущий Конец Света. В частности, не только древние шумерские и египетские тексты содержат указание на пребывание инопланетных гостей, но и Ветхий Завет. Так, в Книге Бытия слово «Бог» изначально стояло во множественном числе – «элохим», то есть «боги», которые и создали человека по своему образу и подобию. А ветхозаветные персонажи потому и жили так долго, что являлись их прямыми потомками. Затем «времен связующая нить» была утрачена и от великих божественных предков остались лишь смутные воспоминания. Выражаясь словами знаменитой Фрекен Бок из повести о Карлсоне: «они улетели, но обещали вернуться!».

Но не стоит, если даже вы приверженец строго официальных теорий о происхождении жизни на Земле, откладывать книги о палеоконтакте пылиться на дальнюю полку, исходя из за их ненаучности.
Книги Дэникена богато иллюстрированы, написаны живым языком, автор не боится полемизировать с академической наукой. Кажется, неугомонному Дэникену интересно буквально всё на свете, и читать его интересно.
Авторский стиль Захарии Ситчина несколько более сдержан, и российское оформление его книг несколько скромнее – иллюстрации черно-белые, но и он не устает удивлять.
В любом случае, их труды познавательны, потому что, отвергая устоявшиеся концепции, авторы по ходу повествования знакомят с ними читателя, который уже сможет сам выбрать какой же – традиционной или сенсационной – точки зрения придерживается он сам. Вместе с авторами мы побываем в местах, где долгое время теплились очаги прогресса и расцветали древние города, увидим загадочные постройки, вдохнем спертый воздух древних гробниц, ознакомимся со старинными текстами и, возможно, подойдем на шаг ближе к вечной загадке человечества – кто мы? откуда? куда идем?

КОРСАР ~ БРЕЛОК ДЛЯ КЛЮЧЕЙ С ПИРАТОМ - новая серия фотографий в фотоальбоме


 

ОРИГИНАЛЬНЫЕ ПОДАРКИ МУЖЧИНЕ, ПАРНЮ

~ КОРСАР ~ ЭКСКЛЮЗИВНЫЙ БРЕЛОК, КОЛЬЦО ПЕРСТЕНЬ, КУЛОН

С ЭМБЛЕМОЙ ПИРАТОВ ВЕСЕЛЫМ РОДЖЕРОМ 

Пиратство возникло в глубокой древности, и определить точную дату его начала совершенно невозможно. Есть все основания полагать, что в тот день, когда первый торговец, нагрузив свою выдолбленную из ствола дерева лодку, отправился в путь, его уже поджидал и первый пират. В те времена морской разбой чаще всего был побочным занятием прибрежных племен, а позже, возникших вместо них государств.

КОРСАР ~ БРЕЛОК ДЛЯ КЛЮЧЕЙ С ПИРАТСКОЙ ЭМБЛЕМОЙ ВЕСЕЛЫМ РОДЖЕРОМ

Общая длина: 11 см.

Брелок включает надежный «карабин», кольцо для ключей, элемент цепи и ювелирную подвеску «Корсар».

Пираты. Это слово в разное время произносилось с разным чувством: с восторгом, благосклонно, с ужасом… Менялись условия жизни общества - менялось отношение к пиратству, одному из самых древних ремесел человека. Слово пират вошло в обиход примерно в IV-III веках до н.э., а до того применялось понятие лэйстэс, известное еще Гомеру, и тесно связанное с такими материями, как грабеж, убийство, добыча.

 КОРСАР ~ ЭКСКЛЮЗИВНОЕ КОЛЬЦО С ЭМБЛЕМОЙ ПИРАТОВ ВЕСЕЛЫМ РОДЖЕРОМ

Ширина кольца: 19 мм.

Регулируемый размер Ø 20-25 мм.

Готические, фэнтезийные, этнические и рок кольца и перстни, представленные в нашем интернет рок магазине ДЖОКЕР, имеют конструктивную особенность, позволяющую легко изменять их размер.

КОРСАР ~ ОРИГИНАЛЬНЫЙ КУЛОН С ПИРАТСКОЙ ЭМБЛЕМОЙ ВЕСЕЛЫМ РОДЖЕРОМ

Высота/ширина: 24 х 19 мм.

Пират - морской разбойник вообще, любой национальности, во всякое время грабивший любые корабли по собственному желанию. Флибустьер - морской разбойник, преимущественно в XVII веке, грабивший, главным образом, испанские корабли и колонии в Америке. Буканьер - морской разбойник, преимущественно в XVI веке, грабивший, как и флибустьер, испанские корабли и колонии в Америке. Обычно таким термином называли ранних карибских пиратов, позже оно вышло из употребления и было заменено флибустьером. Капер, корсар, и приватир - частное лицо, получившее от государства лицензию на захват и уничтожение неприятельских судов и нейтральных стран в обмен на обещание делиться с нанимателем. При этом следует иметь в виду, что термин капер наиболее ранний, вошел в употребление 800 года до н.э.

 

Термин корсар появился значительно позже, начиная с XIV века н.э. В средневековье употреблялись оба термина. Слово приватир появилось еще позже (первое употребление датируется 1664 годом) и пошло от английского privateer. Часто термином приватир хотели подчеркнуть английскую национальность капера, на средиземноморье он не прижился, всякого капера там по-прежнему именовали корсар (фр.), корсаро (ит.), корсарио (исп.), корсари (португ.).

  Обычно, пиратство и торговля шли вместе и использовались, в зависимости от соотношения возможностей и целей. К примеру, финикийцы заслужили среди народов Средиземного моря славу не только великих торговцев, но еще и работорговцев и морских разбойников. И наоборот, викинги не всегда пробивали себе путь огнем и мечом. Если соотношение сил было не в их пользу, они вкладывали мечи в ножны и доставали товары для торговли. Позже, в средние века с именами пиратов связаны множество географических открытий, ибо профессия превращала их в лучших моряков своего времени. Хотя, конечно же, основной целью этих открытий был грабеж, а вовсе не освоение открытых территорий.

Ювелирная мастерская JOKER создает неформальные украшения, атрибутику и аксессуары в стилях Gothic, Ethnic, Fantasy и Rock

 

 

Источник
Айн Рэнд




Айн Рэнд

Источник


Фрэнку О’Коннору





Часть первая. Питер Китинг





I


Говард Рорк смеялся.

Он стоял обнажённый на краю утёса. У его подножья расстилалось озеро. Всплеск гранита взметнулся к небу и застыл над безмятежной водой. Вода казалась недвижимой, утёс — плывущим. В нём чувствовалось оцепенение момента, когда один поток сливается с другим — встречным и оба застывают на мгновение, более динамичное, чем само движение. Поверхность камня сверкала, щедро облизанная солнечными лучами.

Озеро казалось лишь тонким стальным диском, филигранно разрезавшим утёс на две части. Утёс уходил в глубину, ничуть не изменившись. Он начинался и заканчивался в небе. Весь мир, казалось, висел в пространстве, словно покачивающийся в пустоте остров, прикреплённый якорем к ногам человека, стоящего на скале.

Он стоял на фоне неба, расправив плечи. Длинные прямые линии его крепкого тела соединялись углами суставов; даже рельефные изгибы мышц казались разломленными на касательные. Руки с развёрнутыми ладонями свисали вниз. Он стоял, чувствуя свои сведённые лопатки, напряжённую шею и тяжесть крови, прилившей к ладоням. Ветер дул сзади — он ощущал его желобком на спине — и трепал его волосы, не светлые и не каштановые, а в точности цвета корки спелого апельсина.

Он смеялся над тем, что произошло с ним этим утром, и над тем, что ещё предстояло.

Он знал, что предстоящие дни будут трудными. Остались нерешённые вопросы, нужно было выработать план действий на ближайшее время. Он знал, что должен позаботиться об этом, но знал также, что сейчас ни о чём думать не будет, потому что в целом ему всё уже было ясно, общий план действий давно определён и, наконец, потому что здесь ему хотелось смеяться.

Он только что попробовал обдумать все эти вопросы, но отвлёкся, глядя на гранит.

Он уже не смеялся; взгляд его замер, вбирая в себя окружающий пейзаж. Лицо его было словно закон природы — неизменный, неумолимый, не ведающий сомнений. На лице выделялись высокие скулы над худыми впалыми щеками, серые глаза, холодные и пристальные, презрительный плотно сжатый рот — рот палача или святого.

Он смотрел на гранит, которому, думал он, предстоит быть расчленённым и превращённым в стены, на деревья, которые будут распилены на стропила. Он видел полосы окисленной породы и думал о железной руде под землёй, переплавленная, она обретёт новую жизнь, взметнувшись к небу стальными конструкциями.

Эти горы, думал он, стоят здесь для меня. Они ждут отбойного молотка, динамита и моего голоса, ждут, чтобы их раздробили, взорвали, расколотили и возродили. Они жаждут формы, которую им придадут мои руки.

Затем он тряхнул головой, снова вспомнив о том, что произошло этим утром, и о том, что ему предстоит много дел. Он подошёл к самому краю уступа, поднял руки и нырнул вниз.

Переплыв озеро, он выбрался на скалы у противоположного берега, где оставил свою одежду. Он с сожалением посмотрел по сторонам. В течение трёх лет, с тех пор как поселился в Стентоне[{1} - Под «известнейшим… Стентонским технологическим институтом» подразумевается, очевидно, Массачусетский технологический институт (Massachusetts Institute of Technology) в Кембридже (штат Массачусетс). Институт основан в 1861 г., новое здание занимает с 1915 г.], всякий раз, когда удавалось выкроить часок, что случалось не часто, он приходил сюда, чтобы расслабиться: поплавать, отдохнуть, подумать, побыть одному, вдохнуть полной грудью. Обретя свободу, он первым делом захотел вновь прийти сюда. Он знал, что видит эти скалы и озеро в последний раз. Этим утром его исключили из школы архитектуры Стентонского технологического института.

Он натянул старые джинсы, сандалии, рубашку с короткими рукавами, лишённую большинства пуговиц, и зашагал по узкой стёжке среди валунов к тропе, сбегавшей по зелёному склону к дороге внизу.

Он шёл быстро, спускаясь по вытянувшейся далеко вперёд, освещённой солнцем дороге со свободной и небрежной грацией опытного ходока. Далеко впереди лежал Стентон, растянувшийся вдоль побережья залива Массачусетс. Городок выглядел оправой для жемчужины — известнейшего института, возвышавшегося на холме.

Стентон начался свалкой. Унылая гора отбросов высилась среди травы, слабо дымя. Консервные банки тускло блестели на солнце. Дорога вела мимо первых домов к церкви — готическому храму, крытому черепицей, окрашенной в голубой цвет. Вдоль стен здания громоздились прочные деревянные опоры, ничего не поддерживающие, сверкали витражи с богатым узором из искусственного камня. Отсюда открывался путь в глубь длинных улиц, окаймлённых вычурными, претенциозными лужайками. В глубине лужаек стояли деревянные домищи уродливой формы — с выпирающими фронтонами, башенками, слуховыми окнами, выпяченными портиками, придавленными тяжестью гигантских покатых крыш. Белые занавески колыхались на окнах, у боковых дверей стоял переполненный мусорный бак. Старый пекинес сидел на подушечке рядом с входной дверью, из полураскрытой пасти его текла слюна. Пелёнки развевались на ветру между колоннами крыльца.

Люди оборачивались вслед Говарду Рорку. Некоторые застывали, изумлённо глядя на него с неожиданным и необъяснимым негодованием, — это было инстинктивное чувство, которое пробуждалось у большинства людей в его присутствии. Говард Рорк никого не видел. Для него улицы были пустынны, он мог бы совершенно спокойно пройти по ним голым.

Он пересёк центр Стентона — широкий заросший зеленью пустырь, окаймлённый окошками магазинов. Окошки кичились свежими афишами, возвещавшими: «Приветствуем наших выпускников! Удачи вам!» Сегодня днём курс, начавший обучение в Стентонском технологическом институте в 1922 году, получал дипломы.

Рорк медленно направился по улице туда, где в конце длинного ряда строений на пригорке над зелёной лощиной стоял дом миссис Китинг. Он три года снимал комнату в этом доме.

Миссис Китинг была на веранде. Она кормила пару канареек, сидевших в подвешенной над перилами клетке. Её пухлая ручка замерла на полпути, когда она увидела Говарда. Она с любопытством смотрела на него и пыталась состроить гримасу, долженствующую выражать сочувствие, но преуспела лишь в том, что показала, какого труда ей это стоит.

Он шёл через веранду, не обращая на неё внимания. Она остановила его:

— Мистер Рорк!

— Да.

— Мистер Рорк, я так сожалею… — Она запнулась. — О том, что случилось этим утром.

— О чём? — спросил он.

— О вашем исключении из института. Не могу передать вам, как мне жаль; я только хотела, чтобы вы знали, что я вам сочувствую.

Он стоял, глядя на неё. Миссис Китинг казалось, что он её не видит, но она знала, что это не так. Он всегда смотрит на людей в упор, и его проклятые глаза ничего не упускают. Один его взгляд внушает людям, что их как будто и не существует. Говард просто стоял и смотрел, не отвечая ей.

— Но я считаю, — продолжала она, — что если кто-то в этом мире страдает, то только по недоразумению. Конечно, теперь вы вынуждены будете отказаться от профессии архитектора, разве нет? Но молодой человек всегда может заработать на приличную жизнь, устроившись клерком, в торговле или где-нибудь ещё.

Он повернулся, собираясь уйти.

— О мистер Рорк! — воскликнула она.

— Да?

— Декан звонил вам в ваше отсутствие. — На этот раз она надеялась дождаться от него какой-нибудь реакции; это было бы всё равно что увидеть его сломленным. Она не знала, что в нём было такого, из-за чего у неё всегда возникало желание увидеть его сломленным.

— Да? — спросил он.

— Декан, — повторила она неуверенно, пытаясь вернуть утраченные позиции. — Декан собственной персоной, через секретаря.

— Ну и?

— Она велела передать вам, что декан хочет видеть вас немедленно после вашего возвращения.

— Спасибо.

— Как вы полагаете, чего он может хотеть сейчас?

— Не знаю.

Он сказал: «Не знаю», а она отчётливо услышала: «Мне плевать». И недоверчиво уставилась на него.

— Кстати, — сказала она, — у моего Питти сегодня выпускной вечер. — Она сказала это совершенно не к месту.

— Сегодня? Ах да.

— Это великий день для меня. Когда я думаю о том, как экономила, вкалывала, как рабыня, чтобы дать мальчику образование… Не подумайте, что я жалуюсь. Я не из тех, кто жалуется. Питти — очень одарённый мальчик. Но конечно, — торопливо продолжала она, оседлав любимого конька, — я не из тех, кто хвастается. Одним матерям повезло, другим нет. Мы все имеем то, чего заслуживаем. Питти себя ещё покажет. Я не принадлежу к тем, кто хочет, чтобы их дети убивали себя работой, и буду благодарна Господу, если к моему мальчику придёт даже малый успех. Но даже его мать понимает, что он пока ещё не лучший архитектор Соединённых Штатов.

Он сделал движение, намереваясь уйти.

— Но что же это я делаю, болтая здесь с вами! — проворковала она весело. — Вам нужно поторапливаться — переодеться и бежать. Декан ждёт вас.

Миссис Китинг стояла, глядя через дверь веранды вслед его худощавой фигуре, пересекавшей её строгую, аккуратную гостиную. Он всегда заставлял её чувствовать себя неуютно, пробуждая неясное предчувствие, будто он вот-вот не спеша развернётся и вдребезги разобьёт её кофейные столики, китайские вазы, фотографии в рамках. Он никогда не проявлял подобной склонности, но она, не зная почему, всё время ожидала этого.

Рорк поднялся к себе в комнату. Это была большая пустая комната, светлая от чисто оштукатуренных стен. У миссис Китинг никогда не было чувства, что Рорк действительно здесь живёт. Он не добавил ни единой вещи к самому необходимому из обстановки, которой она великодушно снабдила комнату, ни картины, ни вымпела — ни одной тёплой человеческой мелочи. Он ничего не принёс в комнату, кроме одежды и чертежей — немного одежды и очень много чертежей, загромоздивших весь угол. Иногда миссис Китинг думала, что здесь живут чертежи, а не человек.

Рорк и пришёл за чертежами — их нужно было упаковать в первую очередь. Он поднял один из них, потом другой, затем ещё один и встал, глядя на широкие листы.

Это были эскизы зданий, подобных которым не было на земле — словно их создал первый человек, родившийся на свет, никогда не слышавший о том, как строили до него. О них нечего было сказать, кроме того, что каждое было именно тем, чем должно быть. Они выглядели совсем не так, будто проектировщик, натужно размышляя, сидел над ними, соединяя двери, окна, колонны в соответствии с книжными предписаниями, приукрашивая всё по своей прихоти, пытаясь вычурностью форм скрыть отсутствие идеи. Дома как будто выросли из земли с помощью некой живой силы — совершенной и беспристрастно правильной. Руке, прочертившей тонкие карандашные линии, ещё многому предстояло учиться, но не было штриха, казавшегося лишним, не было ни одной пропущенной плоскости. Здания выглядели строгими и простыми, но лишь до тех пор, пока кто-нибудь не начинал рассматривать их ближе и не понимал, каким трудом, какой сложностью метода, каким напряжением мысли достигнута эта простота. И не было законов, определивших какую-либо деталь. Эти здания не были ни готическими, ни классическими, ни ренессансными. Они были только творениями Говарда Рорка.

Он стоял, глядя на эскиз. Это был тот самый эскиз, который до сих пор его не удовлетворял. Он начертил его как упражнение, которое придумал себе сверх учебных заданий; Говард часто делал так, когда находил какое-нибудь особенно интересное место и останавливался прикинуть, какой дом там должен стоять. Он проводил целые ночи, уставившись в этот эскиз, желая понять, что упустил. Взглянув на него теперь, без подготовки, он увидел ошибку.

Он швырнул эскиз на стол и склонился над ним, набрасывая чёткие линии прямо поверх своего аккуратного рисунка. Время от времени он останавливался и распрямлялся, чтобы взглянуть на весь лист; кончики его пальцев сжимали бумагу, словно дом был в его длиннопалых, с выпуклыми венами и выпирающими костями руках.

Часом позже он услышал стук в дверь.

— Войдите! — крикнул он, не отрываясь от чертежа.

— Мистер Рорк! — Миссис Китинг разинула рот, уставившись на него через порог. — Что вы делаете?

Он обернулся и взглянул на неё, пытаясь припомнить, кто она такая.

— А как же декан? — простонала она. — Декан, который ждёт вас.

— А, — сказал Рорк. — Ах да. Я забыл.

— Вы… забыли?!.

— Да. — Нотка изумления появилась в его голосе, он был удивлён её удивлением.

— Хорошо. Только вот что я хотела сказать. — Она поперхнулась. — Вас исключили — и правильно сделали. Очень правильно. Церемония начинается в четыре тридцать, а вы надеетесь, что декан найдёт время поговорить с вами?

— Я иду сейчас же, миссис Китинг.

Её толкало к действию не только любопытство; это был тайный страх, что приговор совета может быть отменён. Рорк направился в ванную в конце холла. Она наблюдала за ним, пока он умывался, приводил свои размётанные прямые волосы в некое подобие порядка. Он снова вышел и уже было направился к лестнице, когда она поняла, что он уходит.

— Мистер Рорк! — Она удивлённо указывала на его костюм. — Вы же не пойдёте в этом?

— А почему бы и нет?

— Но ведь это ваш декан!

— Теперь уже нет, миссис Китинг.

Она ошеломлённо подумала, что он сказал это так, будто был совершенно счастлив.

Стентонский технологический институт стоял на холме, его зубчатые стены подобно короне возвышались над распростёртым внизу городом. Институт выглядел средневековой крепостью с готическим собором, поднимающимся в центре. Крепость полностью соответствовала своему назначению — у неё были крепкие кирпичные стены с редкими бойницами; валами, позади которых могли ходить обороняющиеся лучники; угловыми башнями, с которых на атакующих можно было лить кипящее масло — если бы таковая необходимость появилась у учебного заведения. Собор высился над всем этим в своём резном великолепии — тщетная защита от двух злейших врагов: света и воздуха.

Кабинет декана походил на часовню, призрачный сумрак питался через единственное высокое окно с витражом. Мутный свет просачивался через одежды поражённых столбняком святых, неестественно выгнувших руки в локтях. Красное и багровое пятна покоились на подлинных фигурках химер, свернувшихся в углах камина, который никогда не топили. Зелёное пятно лежало в центре изображения Парфенона[{2} - Парфенон — мраморный храм богини Афины Парфенос (Афины Девы) на акрополе в Афинах. Прославленный памятник древнегреческой высокой классики (448–438 до н.э.). Сооружён архитекторами Иктином и Калликратом под руководством скульптора Фидия. Разрушен в 1687 г., частично восстановлен.], висевшего над камином.

Когда Рорк вошёл в кабинет, очертания фигуры декана неясно плавали позади письменного стола, покрытого резьбой на манер столика в исповедальне. Декан был низеньким толстым джентльменом, чья полнота несколько сглаживалась непоколебимым чувством собственного достоинства.

— Ах да, Рорк! — Он улыбнулся. — Присаживайтесь, пожалуйста.

Рорк сел. Декан сплёл пальцы на животе и замер в ожидании предполагаемой просьбы. Её не последовало. Декан прочистил горло.

— Мне нет необходимости выражать сожаление в связи с неприятным событием, происшедшим сегодня утром, — начал он, — поскольку я считаю само собой разумеющимся, что вы всегда знали о моей искренней заинтересованности в вашем благополучии.

— Абсолютно никакой необходимости, — подтвердил Рорк.

Декан подозрительно посмотрел на него, но продолжил:

— Нет также необходимости упоминать, что я не голосовал против вас. Я воздержался. Но вам, вероятно, будет приятно знать, что на совете у вас была очень решительная группа защитников. Маленькая, но решительная. Профессор строительной техники выступал от вашего имени прямо как крестоносец. И ваш профессор математики тоже. Но, к сожалению, те, кто посчитал своим долгом проголосовать за ваше исключение, абсолютно превзошли остальных числом. Профессор Питеркин, ваш преподаватель композиции, решил дело. Он даже пригрозил подать в отставку, если вы не будете исключены. Вы должны понять, как сильно вы его спровоцировали.

— Я понимаю, — сказал Рорк.

— Понимаете, в этом-то всё и дело. Я говорю о вашем отношении к занятиям по архитектурной композиции. Вы никогда не уделяли им должного внимания. Однако вы блистали во всех инженерных науках. Конечно, никто не станет отрицать важности технических аспектов строительства для будущего архитектора, но к чему впадать в крайности? Зачем пренебрегать артистической, творческой, так сказать, стороной вашей профессии и ограничиваться сухими техническими и математическими предметами? Ведь вы намеревались стать архитектором, а не инженером-строителем.

— Теперь всё это, пожалуй, ни к чему, — согласился Рорк. — Всё уже позади. Теперь нет смысла обсуждать, какие предметы я предпочитал.

— Я очень хочу вам помочь, Рорк. По справедливости, вы должны признать это. Вы не можете сказать, что вас не предупреждали до того, как это случилось.

— Предупреждали.

Декан задвигался в своём кресле, он почувствовал себя неуютно. Глаза Рорка вежливо смотрели прямо на него. Декан думал: «Нет ничего плохого в том, как он смотрит на меня, действительно, он абсолютно корректен, вежлив как подобает; только впечатление такое, будто меня здесь нет».

— Любая задача, которую перед вами ставили, — продолжал декан, — любой проект, который вы должны были разработать, — что вы делали с ними? Каждый из них сделан в том — ну не могу назвать это стилем, — в той вашей неподражаемой манере, которая противоречит всем основам, которым мы пытались вас научить, всем укоренившимся образцам и традициям искусства. Возможно, вы думаете, что вы, что называется, модернист, но это даже не модернизм. Это… это полное безумие, если вы не возражаете.

— Не возражаю.

— Когда вам задавали проекты, оставлявшие выбор стиля за вами, и вы сдавали одну из ваших диких штучек, ладно, будем откровенны, ваши учителя засчитывали вам это, потому что не знали, как это понимать. Но когда вам задавали упражнение в историческом стиле: спроектировать часовню в тюдоровском духе[{3} - Стиль архитектуры тюдор (поздний перпендикулярный стиль) относится ко времени правления английской династии Тюдоров (1485–1603). Отличается плоскими арками, мелкими карнизами и деревянной обшивкой стен.] или здание французской оперы, вы сдавали нечто напоминающее коробки, сваленные друг на друга без всякого смысла. Можете ли вы сказать — это было неправильное понимание задания или откровенное неповиновение?

— Неповиновение, — сказал Рорк.

— Мы хотели дать вам шанс — ввиду ваших блестящих достижений по всем другим предметам. Но когда вы сдали это, — декан со стуком уронил кулак на лист, развёрнутый перед ним, — такую ренессансную виллу в курсовом проекте — право, мой мальчик, это было уже слишком. — На листе был изображён дом из стекла и бетона. В углу стояла острая угловатая подпись: Говард Рорк. — Вы рассчитывали, что мы сможем зачесть вам это?

— Нет.

— Вы просто лишили нас выбора. Естественно, теперь вы ожесточены против нас, но…

— Ничего подобного я не чувствую, — спокойно сказал Рорк. — Я должен объясниться. Обычно я не позволяю себе подчиняться обстоятельствам. На этот раз я допустил ошибку. Я не должен был ждать, пока вы меня вышибете. Я должен был давным-давно уйти сам.

— Ну-ну, не раздражайтесь. Вы заняли неправильную позицию, особенно ввиду того, что я собираюсь вам сказать. — Декан улыбнулся и доверительно наклонился вперёд, наслаждаясь увертюрой к доброму делу. — Вот истинная цель нашего разговора. Мне очень хотелось сообщить её вам как можно быстрее, чтобы вы не чувствовали себя брошенным. О, я лично подвергал себя риску, сообщая об этом президенту, с его-то нравом, но… Имейте в виду, он не принял на себя никаких обязательств, но… Вот каково положение дел: теперь, когда вы понимаете, насколько это всё серьёзно, если вы подождёте год, успокоитесь, всё обдумаете, скажем, повзрослеете, у нас, возможно, появится шанс взять вас обратно. Имейте в виду, я ничего не обещаю — это исключительно неофициально, это против наших правил, но, принимая во внимание особые обстоятельства и ваши блестящие достижения, такая возможность не исключается.

— Думаю, что вы меня не поняли, — сказал Рорк. — Почему вы решили, что я хочу вернуться?

— Что такое?

— Я не вернусь. Кроме того, мне здесь больше нечему учиться.

— Я вас не понимаю, — надменно отчеканил декан.

— Что тут объяснять? Теперь это не имеет к вам никакого отношения.

— Будьте так любезны объясниться.

— Если желаете. Я хочу быть архитектором, а не археологом. Я не вижу смысла в реанимации ренессансных вилл. Зачем мне учиться проектировать их, если я никогда не буду их строить?

— Мой дорогой мальчик, великий стиль Возрождения отнюдь не мёртв. Дома в этом стиле возводятся каждый день.

— Возводятся и будут возводиться, но только не мной.

— Бросьте, Рорк. Это же ребячество.

— Я пришёл сюда учиться строительству. Когда передо мной ставили задачу, главным для меня было научиться решать её так, как в будущем я буду решать её на деле, так, как буду строить. Я научился здесь всему, чему мог, занимаясь теми самыми строительными науками, которые вы не одобряете. Тратить же ещё год на срисовывание итальянских открыток я не намерен.

Час назад декан желал, чтобы этот разговор проходил как можно спокойнее. Теперь ему хотелось, чтобы Рорк проявил хоть какие-нибудь чувства; ему казалось неестественным, что человек ведёт себя совершенно непринуждённо в подобных обстоятельствах.

— Вы хотите сказать, что всерьёз думаете строить таким образом, когда станете архитектором — если, конечно, станете?

— Да.

— Мой дорогой друг, кто вам позволит?

— Это не главное. Главное — кто меня остановит?

— Послушайте, это серьёзно. Мне жаль, что я не поговорил с вами подробно и основательно намного раньше… Знаю, знаю, знаю, не перебивайте меня, вы увидели одно-два модернистских здания и вообразили… Но понимаете ли вы, что весь так называемый модерн — преходящий каприз? Вы должны осознать и принять — и это подтверждено всеми авторитетами, — что всё прекрасное в архитектуре уже сделано. Каждый стиль прошлого — неисчерпаемый кладезь. Мы можем только брать из великих стилей прошлого. Кто мы такие, чтобы поправлять или дополнять их? Мы можем лишь, преисполняясь почтения, пытаться их повторить.

— А зачем? — спросил Говард Рорк.

«Нет, — подумал декан, — нет, мне просто послышалось, он больше ничего не сказал; это совершенно невинное слово, и в нём нет никакой угрозы».

— Но это очевидно! — сказал декан.

— Смотрите, — спокойно сказал Рорк и указал на окно. — Вы видите кампус[{4} - Кампус — территория университета или колледжа (включая парк).] и город? Видите, сколько людей ходит, живёт там внизу? Так вот, мне наплевать, что кто-нибудь из них или все они думают об архитектуре и обо всём остальном тоже. Почему же я должен считаться с тем, что думали их дедушки?

— Это наши священные традиции.

— Почему?

— Ради всего святого, не будьте таким наивным!

— Но я не понимаю. Почему вы хотите, чтобы я считал это великим произведением архитектуры? — Он указал на изображение Парфенона.

— Это, — отрезал декан, — Парфенон.

— И что?

— Я не могу тратить время на столь глупые вопросы.

— Хорошо. Далее. — Рорк встал, взял со стола длинную линейку и подошёл к картине. — Могу я сказать, что здесь ни к чёрту не годится?

— Это Парфенон! — повторил декан.

— Да, чёрт возьми, Парфенон! — Линейка ткнулась в стекло поверх картины. — Смотрите, — сказал Рорк. — Знаменитые капители[{5} - Капители (лат. capitellum — головка) — головные, венчающие — нередко орнаментированные — части колонны, столба или пилястры, расположенные между стволом опоры и горизонтальным перекрытием (антаблементом).] на не менее знаменитых колоннах — для чего они здесь? Для того чтобы скрыть места стыков в дереве — когда колонны делались из дерева, но здесь они не деревянные, а мраморные. Триглифы[{6} - Триглифы (греч. triglyphos — с тремя нарезками) — прямоугольные каменные плиты с продольными врезами. Чередуясь с метопами (прямоугольными, почти квадратными плитами, часто украшенными скульптурой), составляют фриз (см. примеч. [{7} - Фриз (средневек. лат. frisium — кайма, складка) — в архитектурных ордерах средняя горизонтальная часть антаблемента между архитравом и карнизом; в дорическом ордере членится на триглифы и метопы, в ионическом и коринфском иногда заполняется рельефами.]) дорического ордера.] — что это такое? Дерево. Деревянные балки, уложенные тем же способом, что и тогда, когда люди начинали строить деревянные хижины. Ваши греки взяли мрамор и сделали из него копии своих деревянных строений, потому что все так делали. Потом ваши мастера Возрождения пошли дальше и сделали гипсовые копии с мраморных копий колонн из дерева. Теперь пришли мы, делая копии из стекла и бетона с гипсовых копий мраморных копий колонн из дерева. Зачем?

Декан сидел, глядя на него с любопытством. Что-то приводило его в недоумение — не слова, но что-то в манере Рорка произносить их.

— Традиции, правила? — говорил Рорк. — Вот мои правила: то, что можно делать с одним веществом, нельзя делать с другим. Нет двух одинаковых материалов. Нет на земле двух одинаковых мест, нет двух зданий, имеющих одно назначение. Назначение, место и материал определяют форму. Если в здании отсутствует главная идея, из которой рождаются все его детали, его ничем нельзя оправдать и тем более объявить творением. Здание живое, оно как человек. Его целостность в том, чтобы следовать собственной правде, собственной теме и служить собственной и единственной цели. Человек не берёт взаймы свои члены, здание не заимствует части своей сущности. Его творец вкладывает в него душу, выражает её каждой стеной, окном, лестницей.

— Но все подходящие формы выражения давно открыты.

— Выражения чего? Парфенон не служил тем же целям, что его деревянный предшественник. Аэропорт не служит той же цели, что Парфенон. Каждая форма имеет собственный смысл, а каждый человек сам находит для себя смысл, форму и назначение. Почему так важно, что сделали остальные? Почему освящается простой факт подражательства? Почему прав кто угодно, только не ты сам? Почему истину заменяют мнением большинства? Почему истина стала фактом арифметики, точнее, только сложения? Почему всё выворачивается и уродуется, лишь бы только соответствовать чему-то другому? Должна быть какая-то причина. Я не знаю и никогда не знал. Я бы хотел понять.

— Ради всего святого, — сказал декан, — сядьте… Так-то лучше… Не будете ли вы так любезны положить эту линейку?.. Спасибо… Теперь послушайте. Никто никогда не отрицал важности современной технологии в архитектуре. Но мы должны научиться прилагать красоту прошлого к нуждам настоящего. Голос прошлого — голос народа. Ничто и никогда в архитектуре не изобреталось одиночкой. Настоящее творчество — медленный, постепенный, анонимный и в высшей степени коллективный процесс, в котором каждый человек сотрудничает с остальными и подчиняется законам большинства.

— Понимаете, — спокойно сказал Рорк, — у меня впереди есть, скажем, шестьдесят лет жизни. Бо?льшая её часть пройдёт в работе. Я выбрал дело, которое хочу делать, и если не найду в нём радости для себя, то только приговорю себя к шестидесяти годам пытки. Работа принесёт мне радость, только если я буду выполнять её наилучшим из возможных для меня способов. Лучшее — это вопрос правил, и я выдвигаю собственные правила. Я ничего не унаследовал. За мной нет традиции. Возможно, я стою в её начале.

— Сколько вам лет? — спросил декан.

— Двадцать два, — ответил Рорк.

— Вполне простительно, — сказал декан с заметным облегчением. — Вы это всё перерастёте. — Он улыбнулся: — Старые нормы пережили тысячелетия, и никто не смог их улучшить. Кто такие ваши модернисты? Скоротечная мода, эксгибиционисты, пытающиеся привлечь к себе внимание. Вам не случалось наблюдать за их судьбами? Можете назвать хоть одного, кто достиг сколько-нибудь устойчивой известности? Посмотрите на Генри Камерона. Великий человек, двадцать лет назад он был ведущим архитектором. А что он сегодня? Счастлив, если получает — раз в год — заказ на перестройку гаража. Бездельник и пьяница, чьё…

— Не будем обсуждать Генри Камерона.

— О? Он ваш друг?

— Нет, но я видел его здания.

— И вы находите их…

— Я повторяю, мы не будем обсуждать Генри Камерона.

— Очень хорошо. Вы должны понимать, что я проявляю большую… так сказать, терпимость. Я не привык беседовать со студентами в таком тоне. Как бы то ни было, я очень желаю предупредить, если возможно, назревающую трагедию — видеть, как молодой, явно способный человек сознательно калечит свою жизнь.

Декан задумался, почему, собственно, он обещал профессору математики сделать всё возможное для этого парня. Просто потому, что профессор сказал: «Это великий человек» — и указал на проект Рорка.

«Великий, — подумал декан, — или опасный». Он поморщился — он не одобрял ни тех ни других.

Он припомнил всё, что знал о прошлом Рорка. Отец Рорка был сталелитейщиком где-то в Огайо и умер очень давно. В документах парня не имелось ни единой записи о ближайших родственниках. Когда его об этом спрашивали, Рорк безразлично отвечал: «Вряд ли у меня есть какие-нибудь родственники. Может быть, и есть. Я не знаю». Он казался очень удивлённым предположением, что у него должен быть к этому какой-то интерес. Он не нашёл, да и не искал в кампусе ни одного друга и отказался вступить в землячество. Он сам заработал деньги на учёбу в школе и на три года института. С самого детства он работал на стройках простым рабочим. Штукатурил, слесарил, был водопроводчиком, брался за любую работу, которую мог получить, перебираясь с места на место, на восток, в большие города. Декан видел его прошлым летом в Бостоне во время каникул; Рорк ловил заклёпки на строящемся небоскрёбе, его долговязое тело в замасленном комбинезоне не напрягалось, только глаза были внимательны, в правой руке — ведро, которым он время от времени, искусно, без напряжения выставляя руку вверх и вперёд, ловил горячую заклёпку как раз в тот момент, когда казалось, что она ударит его в лицо.

— Обратите внимание, Рорк, — мягко промолвил декан, — вы много работали, чтобы оплатить своё образование. Вам остался всего один год. Есть о чём поразмыслить, особенно парню в вашем положении. Вспомните о практической стороне профессии архитектора. Архитектор не существует сам по себе, он только маленькая часть большого социального целого. Сотрудничество, кооперация — вот ключевые слова современности и профессии архитектора в особенности. Вы думали о потенциальных клиентах?

— Да, — сказал Рорк.

— Клиент, — продолжал декан. — Заказчик. Думайте о нём в первую очередь. Это тот, кто будет жить в построенном вами доме. Ваша единственная задача — служить ему. Вы лишь должны стремиться придать подходящее художественное выражение желаниям заказчика. И это самое главное в нашем деле.

— Гм, я мог бы сказать, что должен стремиться построить для моего клиента самый роскошный, самый удобный, самый прекрасный дом, который только можно представить. Я мог бы сказать, что должен стараться продать ему лучшее, что имею, и, кроме того, научить его узнавать это лучшее. Я мог бы сказать это, но не скажу. Потому что я не намерен строить для того, чтобы кому-то служить или помогать. Я не намерен строить для того, чтобы иметь клиентов. Я намерен иметь клиентов для того, чтобы строить.

— Как вы предполагаете принудить их внять вашим идеям?

— Я не предполагаю никакого принуждения — ни для заказчиков, ни для самого себя. Те, кому я нужен, придут сами.

Декан понял, что поставило его в тупик в поведении Рорка.

— Знаете, — сказал он, — ваши слова звучали бы гораздо убедительнее, если бы вы не говорили так, будто вам безразлично, согласен я с вами или нет.

— Это верно, — сказал Рорк. — Мне безразлично, согласны вы или нет. — Он сказал это так просто, что слова его не прозвучали оскорбительно — лишь как констатация факта, на который он сам впервые и с недоумением обратил внимание.

— Вам всё равно, что думают остальные, это можно понять. Но, судя по всему, вы даже не стремитесь убедить их.

— Не стремлюсь.

— Но это… это чудовищно.

— Да? Возможно. Не знаю.

— Я доволен разговором, — медленно и нарочито громко проговорил декан. — Моя совесть спокойна. Я полагаю и согласен в этом с постановлением собрания, что профессия архитектора не для вас. Я старался помочь вам. Теперь я согласен с советом: вы не тот человек, которому нужно помогать. Вы опасны.

— Для кого? — спросил Рорк.

Но декан поднялся, показывая, что разговор окончен.

Рорк покинул кабинет. Он медленно прошёл через длинные коридоры, спустился по лестнице и оказался на лужайке внизу. Он знал много людей, похожих на декана; он никогда не мог понять их. Рорк смутно осознавал, что в чём-то они ведут себя принципиально иначе, чем он сам. Впрочем, сам вопрос отличия давным-давно перестал его волновать. Но как при взгляде на здания он всегда стремился найти главную их тему, так и в общении с людьми он не мог избавиться от желания увидеть их главную побудительную силу — причину их поступков. Но его это не тревожило. Он никогда не умел думать о других людях; лишь иногда удивлялся, почему они такие, какие есть. Думая о декане, он тоже удивлялся. Тут, несомненно, была какая-то тайна. Некий принцип, который ещё предстояло раскрыть.

Рорк остановился. Его взгляд захватили лучи солнца, замершего перед самым закатом, которые разукрасили фризы[{7} - Фриз (средневек. лат. frisium — кайма, складка) — в архитектурных ордерах средняя горизонтальная часть антаблемента между архитравом и карнизом; в дорическом ордере членится на триглифы и метопы, в ионическом и коринфском иногда заполняется рельефами.] из серого известняка, бегущие вдоль кирпичной стены здания института. Он забыл о людях, о декане и принципах, которыми тот руководствовался и которые ему, Рорку, ещё предстояло постичь. Он думал только о том, как чудесно смотрится камень в нестойком свете заката и что бы он сделал с этим камнем.

Он думал о большом листе бумаги и видел поднимающиеся на нём строгие стены из серого песчаника с длинными непрерывными рядами окон, раскрывающих аудитории сиянию неба. В углу листа стояла острая, угловатая подпись — Говард Рорк.




II


— Архитектура, друзья мои, — великое искусство, покоящееся на двух вселенских принципах: Красоты и Пользы. В более широком смысле эти принципы — часть трёх вечных ценностей: Истины, Любви и Красоты. Истина — в отношении к традициям нашего искусства, Любовь — к нашим собратьям, которым мы призваны служить, Красота — ах, Красота, неотразимая богиня всех художников, — является ли она в виде очаровательной женщины или здания… Хм… Да… В заключение я хотел бы сказать вам, начинающим свой путь в архитектуре, что теперь вы — хранители священного наследия… Хм… Да… Итак, отправляйтесь в мир, вооружённые вечными цен… вооружённые мечтой и отвагой, верные высочайшим стандартам, которыми всегда славилась ваша великая школа. Желаю вам всем честно служить, но не как рабы, прикованные к прошлому, и не как парвеню, проповедующие оригинальность ради неё самой; их поза — только невежественное тщеславие. Желаю вам многих лет, деятельных и богатых, и, прежде чем уйти из этого мира, оставить свой след на песке времени! — Гай Франкон вычурно завершил свою речь, выбросив вверх в стремительном салюте правую руку, — неофициально, в том броском хвастливом духе, который Гай Франкон мог себе позволить. Огромный зал перед ним ожил и разразился аплодисментами и криками одобрения.

Море лиц, молодых, энергичных и потных, торжественно прикованных — на сорок пять минут — к сцене, на которой распинался Гай Франкон, председательствовавший на выпускной церемонии в Стентонском технологическом институте. Гай Франкон, который по этому случаю собственной персоной прибыл из Нью-Йорка; Гай Франкон — глава знаменитой фирмы «Франкон и Хейер», вице-президент Американской гильдии архитекторов, член Американской академии искусств и литературы, член Национальной комиссии по изящным искусствам, секретарь Нью-Йоркской лиги поощрения художеств, председатель Общества архитектурного просвещения США[{8} - В США существуют Американский институт архитекторов (American Institute of Architects), основан в 1857 г.; Американская академия искусств и точных наук (American Academy of Arts and Sciences), Национальная академия дизайна (National Academy of Design), Общество американских художников (Society of American Artists).]. Гай Франкон, кавалер ордена Почётного легиона, награждённый правительствами Великобритании, Бельгии, Монако и Сиама; Гай Франкон — лучший выпускник Стентона, спроектировавший известнейшее здание Национального банка Фринка в Нью-Йорке, на крыше которого на высоте двадцати пяти этажей светился раздуваемый ветром факел из стекла и огромных электрических ламп «Дженерал электрик», встроенный в слегка уменьшенную копию мавзолея Адриана[{9} - Строительство грандиозного мавзолея римского императора Адриана (76–138, правил с 117 г.) началось ещё при его жизни. Круглое здание имело конусообразное завершение и было увенчано статуей Адриана на квадриге. В Средние века было перестроено в крепость и получило название Замка святого ангела.].

Гай Франкон спустился со сцены неторопливо, с полным осознанием важности своих движений. Он был среднего роста и не слишком грузен, но с досадной склонностью к полноте. Он знал, что никто не дал бы ему его пятидесяти одного года, на лице его не было ни морщин, ни складок; оно представляло собой приятное сочетание шаров, окружностей, арок и эллипсов, посреди которых хитрыми искорками сверкали глазки. Его одежда демонстрировала безграничное внимание к мелочам, свойственное художникам. Спускаясь по ступеням, он жалел лишь о том, что это не школа совместного обучения.

Гай Франкон считал этот зал великолепным образцом архитектуры, только сегодня здесь было душновато из-за тесноты и пренебрежения вентиляцией. Зато он мог похвастаться зелёными мраморными панелями, коринфскими колоннами литого железа, расписанными золотом и украшенными гирляндами позолоченных плодов; Гай Франкон подумал, что особенно хорошо выдержали проверку временем ананасы. «Как трогательно, — подумал он, — ведь это я двадцать лет назад пристроил это крыло и продумал этот большой холл, и вот я здесь». Зал был так набит, что с первого взгляда невозможно было различить, какое лицо какому телу принадлежит. Всё вместе напоминало подрагивающее заливное из рук, плеч, грудных клеток и животов. Одна из голов, бледнолицая, темноволосая и прекрасная, принадлежала Питеру Китингу.

Он сидел в первом ряду, стараясь смотреть на сцену, потому что знал — сотни человек смотрят на него сейчас и будут смотреть позже. Он не оборачивался, но сознание того, что он в центре внимания, не покидало его. У него были карие, живые и умные глаза. Его рот — маленький, безупречной формы полумесяц — был мягко-благородным, тёплым, словно всегда готовым расплыться в улыбке. Голова его отличалась классическим совершенством — и формы черепа, и чёрных волнистых локонов, обрамляющих впалые виски. Он держал голову как человек, привыкший не обращать внимания на свою красоту, но знающий, что у других подобной привычки нет. Он был Питером Китингом — звездой Стентона, президентом студенческой корпорации, капитаном лыжной команды, членом самого престижного землячества; большинством голосов он был назван самым популярным человеком в кампусе.

А ведь все собрались здесь, думал Питер Китинг, чтобы видеть, как мне будут вручать диплом; он попытался прикинуть, сколько человек вмещает зал. Все знали его блестящие оценки, и никому сегодня его рекорда не побить. Ах да, тут Шлинкер. Шлинкер был очень тяжёлым соперником, но он всё-таки побил Шлинкера в этом году. Он трудился как собака, потому что очень хотел побить Шлинкера. Сегодня у него нет соперников… Он вдруг почувствовал, как у него внутри что-то упало, из горла в живот, что-то холодное и пустое, зияющая пустота, свалившаяся вниз и оставившая ощущение падения — не конкретную мысль, а неуловимый намёк на вопрос, действительно ли он так великолепен, как сегодня провозглашают. Он увидел в толпе Шлинкера. Он смотрел на его жёлтое лицо и очки в золотой оправе, смотрел пристально, с теплотой и облегчением, с благодарностью. Было ясно, что Шлинкер не мог даже надеяться сравняться с его собственной внешностью и способностями, у него не было никаких сомнений: он всегда будет бить Шлинкера и всех Шлинкеров мира, он никому не позволит достичь того, чего сам достичь не сможет. Все смотрят на него — и пусть смотрят. Он ещё даст им хороший повод смотреть на него не отрываясь. Он чувствовал, как все взгляды вгрызаются в него с ожиданием и нетерпением, и это действовало на него тонизирующе. «Жизнь прекрасна», — думал Питер Китинг. У него немного закружилась голова. Это было приятное чувство, оно понесло его, безвольного и беспамятного, на сцену, на всеобщее обозрение. Вот оно выплеснуло его поверх голов — стройного, подтянутого, атлетически сложённого, полностью отдавшегося поглотившему его потоку. Он уловил в этом шуме, что выпущен с отличием, что Американская гильдия архитекторов вручает ему золотую медаль и что он награждён призом Общества архитектурного просвещения США — стипендией на четыре года обучения в парижской Школе изящных искусств[{10} - Школа изящных искусств в Париже (Ecole des Beaux Arts) — основана в 1785 г. Имеет отделение живописи, скульптуры, архитектуры и графики.].

Потом он пожимал руки, кивал, улыбался, соскребал с лица пот концом пергаментного свитка, задыхаясь в своей чёрной мантии и надеясь, что другие не заметят, как его мать рыдает, закрыв лицо руками. Ректор пожал ему руку, прогудев:

— Стентон будет гордиться вами, мой мальчик.

Декан тряс его руку, повторяя:

— Славное будущее… Славное будущее… Славное будущее…

Профессор Питеркин пожал ему руку и потрепал по плечу, говоря:

— …и вы признаёте это совершенно необходимым; например, когда я строил почтамт в Пибоди[{11} - Пибоди — город в штате Массачусетс (ранее — Денвер). Переименован в честь Джорджа Пибоди (1795–1869), торговца и филантропа.]…

Дальше Китинг не слушал — он слышал историю почтамта в Пибоди много раз. Это было единственное из кому-либо известных сооружений, возведённое профессором Питеркином до того, как он принёс свою практическую деятельность в жертву обязанностям преподавателя. Блестящая работа — так было сказано о дипломном проекте Китинга — дворце изящных искусств. В этот момент Китинг ни за что бы не вспомнил, что это за дворец такой.

Сквозь всё это в его глазах отпечатался облик Гая Франкона, пожимавшего ему руку, а в ушах переливался густой голос: «…как я сказал вам, она ещё открыта, мой мальчик. Конечно, теперь у вас есть возможность продолжить обучение… Вы должны будете принять решение… Диплом Школы изящных искусств очень важен для молодого человека… Но я был бы доволен, увидев вас в нашем бюро».

Банкет выпуска двадцать второго года был долгим и торжественным. Китинг слушал речи с интересом; вокруг на все лады звучали бесконечные сентенции о «молодых людях — надежде американской архитектуры» и о «будущем, открывающем свои золотые ворота», и Питер знал, что «надежда» — это он и что «будущее» принадлежит ему; приятно было слышать подтверждение этому из стольких уважаемых уст. Он скользил взглядом по седовласым ораторам и думал о том, насколько моложе он будет, когда достигнет их положения, да и места повыше.

Потом он вдруг вспомнил о Говарде Рорке и удивился, обнаружив, что это имя, вспыхнув в его памяти, вызвало беспричинное удовольствие. Потом вспомнил: Говарда Рорка сегодня утром исключили из института. Питер молча упрекнул себя и принялся целеустремлённо вызывать в себе чувство сожаления. Но скрытая радость возвращалась всякий раз, когда он думал об исключении Рорка. Это событие безоговорочно доказало, каким он был глупцом, воображая Рорка опасным соперником; одно время Рорк беспокоил его даже больше, чем Шлинкер, хотя и был двумя годами и одним курсом младше. Если он и питал какие-либо сомнения по поводу своей и их одарённости, разве сегодняшний день не расставил всё по местам? Хотя, вспомнил Питер, Рорк был очень мил с ним, помогая ему всякий раз, когда он увязал в какой-нибудь проблеме… не увязал на самом деле, просто у него не хватало времени сидеть над всякой скукотищей — чертежами или чем-нибудь ещё. Господи! Как Рорк умел распутывать чертежи, будто просто дёргал за ниточку — и всё понятно… И что с того, что умел? Что это ему дало? Теперь с ним кончено. И, убедив себя в этом, Питер Китинг с удовлетворением испытал наконец нечто вроде сострадания к Говарду Рорку.

Когда Китинга пригласили произнести речь, он уверенно поднялся с места. Он не имел права показать, что сильно испуган. Ему нечего было сказать об архитектуре, но он произносил слова, высоко подняв голову, как равный среди равных, но с некоей толикой почтительности, так, чтобы никто из присутствовавших знаменитостей не почёл себя оскорблённым. Насколько он мог позднее вспомнить, он говорил: «Архитектура — великое искусство… С глазами, устремлёнными в будущее, и почтением к прошлому в сердцах… Из всех искусств — самое важное для народа… И, как сказал сегодня тот, кто стал для всех нас вдохновителем к творчеству, Истина, Любовь и Красота — три вечные ценности…»

Потом, в коридоре, в шумной неразберихе прощаний, какой-то парень шептал Китингу, обняв его за плечи:

— Давай домой, быстренько там разберись, Пит, а потом махнём в Бостон своей компанией; я заеду за тобой через часок.

Тед Шлинкер подбивал его:

— Конечно, пойдём, Пит, без тебя какое веселье. И кстати, прими поздравления и всё прочее. Никаких обид. Пусть побеждает сильнейший.

Китинг обнял Шлинкера за плечи. В его глазах светилась такая сердечность, будто Шлинкер был его самым дорогим другом. В этот вечер он смотрел так на всех. Китинг сказал:

— Спасибо, Тед, старина. На самом деле я чувствую себя ужасно из-за этой медали гильдии архитекторов — я думаю, её достоин только ты, но никогда нельзя сказать, что найдёт на этих маразматиков.

И теперь Китинг шёл домой в тёплом полумраке, думая лишь о том, как удрать от матери на ночь.

Мать, думал он, сделала для него очень много. Как сама часто повторяла, она была леди с полным средним образованием; тем не менее она была вынуждена много работать и, более того, держать в доме пансион — случай беспрецедентный в её семье.

Его отец владел писчебумажным магазином в Стентоне. Времена изменились и прикончили бизнес, а прободная язва прикончила Питера Китинга-старшего двадцать лет назад. Луиза Китинг осталась с домом, стоящим в конце респектабельной улицы, рентой от страховки за мужа — она не забывала аккуратно обновлять её каждый год — и с сыном. Рента была более чем скромной, но с помощью пансиона и упорного стремления к цели миссис Китинг сводила концы с концами. Летом ей помогал сын, работая клерком в отеле или позируя для рекламы шляп. Её сын, решила однажды миссис Китинг, займёт достойное место в мире, и она вцепилась в эту мысль мягко и неумолимо, словно пиявка… Странно, вспомнил Китинг, одно время я хотел стать художником. Но мать выбрала иное поле деятельности для проявления его таланта. «Архитектура, — сказала она, — вот по-настоящему респектабельная профессия. Кроме того, ты встретишь самых известных людей». Он так и не понял, как и когда она подтолкнула его к этой профессии. Странно, думал Китинг, что он годами не вспоминал о своём юношеском стремлении. Странно, что теперь воспоминание причиняет ему боль. Ладно, этот вечер и предназначен для того, чтобы всё вспомнить — и забыть навсегда.

Архитекторы, думал он, всегда делают блестящую карьеру. А терпели ли они когда-нибудь неудачи, взойдя на вершину? Он вдруг вспомнил Генри Камерона, который двадцать лет назад строил небоскрёбы, а сегодня превратился в старого пьяницу с конторой в какой-то трущобе. Китинг содрогнулся и пошёл быстрее.

Он на ходу задумался, смотрят ли на него люди. Он начал следить за прямоугольниками освещённых окон; когда занавеска колыхалась и голова прислонялась к стеклу, он пытался угадать, не для того ли это, чтобы взглянуть, как он проходит; если и нет, то когда-нибудь так будет, когда-нибудь они все будут смотреть.

Говард Рорк сидел на ступенях крыльца, когда Китинг подошёл к дому. Он сидел, отклонившись назад, опираясь локтями о ступени, вытянув длинные ноги. Вьюнок оплёл колонны крыльца, словно отгораживая дом от света фонаря, стоящего на углу.

Тусклый шар электрического фонаря в ночном весеннем воздухе казался волшебным. От его тихого света улица становилась глуше и мягче. Фонарь висел одиноко, словно прореха во тьме, окутав темнотой всё, кроме нескольких веток с густой листвой, застывших на самом её краю — лёгкий намёк, переходящий в уверенность, что в темноте нет ничего, кроме моря листьев. На фоне безучастного стеклянного шара фонаря листья казались более живыми; его свечение поглотило цвет листьев, пообещав вернуть при дневном свете краски в несколько раз ярче. Волшебный свет фонаря словно ладошками закрывал глаза, оставляя взамен необъяснимое ощущение — не запах, не прохладу, а всё вместе: ощущение весны и безграничного пространства.

Китинг остановился, различив в темноте нелепо рыжие волосы. Это был единственный человек, которого он хотел увидеть сегодня вечером. Он обрадовался и немного испугался, застав Рорка в одиночестве.

— Поздравляю, Питер, — сказал Рорк.

— А… А, спасибо… — Китинг был удивлён, обнаружив, что испытывает большее удовольствие, чем от других поздравлений, полученных в этот день. Он несмело обрадовался поздравлению Рорка и назвал себя за это глупцом. — Кстати… Ты знаешь или… — Он добавил осторожно: — Мама сказала тебе?

— Сказала.

— Она не должна была!

— Почему?

— Слушай, Говард, ты знаешь, что я ужасно сожалею о твоём…

Рорк откинул голову назад и посмотрел на него.

— Брось, — сказал Рорк.

— Я… Есть кое-что, о чём я хочу с тобой поговорить, Говард, попросить твоего совета. Не возражаешь, если я сяду?

— О чём?

Китинг сел на ступени. В присутствии Рорка он никогда не мог играть какую-либо роль, а сегодня просто не хотел. Он услышал шелест листа, падающего на землю; это был тонкий, прозрачный весенний звук.

Он осознал в этот момент, что привязался к Рорку, и в этой привязанности засели боль, изумление и беспомощность.

— Ты не будешь думать, — сказал Китинг мягко, с полной искренностью, — что это ужасно с моей стороны — спрашивать тебя о своих делах, в то время как тебя только что?..

— Я сказал, брось. Так в чём дело?

— Знаешь, — сказал Китинг с неожиданной для самого себя искренностью, — я часто думал, что ты сумасшедший. Но я знаю, что ты много знаешь о ней… об архитектуре, я имею в виду, знаешь то, чего эти глупцы никогда не знали. И я знаю, что ты любишь своё дело, как они никогда не полюбят.

— Ну?

— Ну, я не знаю, почему должен был прийти к тебе, но… Говард, я никогда раньше этого не говорил… Видишь ли, для меня твоё мнение важнее мнения декана — я, возможно, последую деканскому, но просто твоё мне ближе. Я не знаю почему. И я не знаю, зачем говорю это.

Рорк повернулся к нему, посмотрел и рассмеялся. Это был молодой и дружеский смех, который так редко можно было слышать от Рорка, и Китингу показалось, будто кто-то доверительно взял его за руку; он забыл, что его ждут развлечения в Бостоне.

— Валяй, — сказал Рорк, — ты же не боишься меня, так ведь? О чём ты хотел спросить?

— О моей стипендии на учёбу в Париже. Я получил приз Общества архитектурного просвещения.

— Да?

— На четыре года. Но, с другой стороны, Гай Франкон недавно предложил мне работать у него… Сегодня он сказал, что предложение всё ещё в силе. И я не знаю, что выбрать.

Рорк смотрел на него, его пальцы выбивали на ступеньке медленный ритм.

— Если хочешь моего совета, Питер, — сказал он наконец, — то ты уже сделал ошибку. Спрашивая меня. Спрашивая любого. Никогда никого не спрашивай. Тем более о своей работе. Разве ты сам не знаешь, чего хочешь? Как можно жить, не зная этого?

— Видишь ли, поэтому я и восхищаюсь тобой, Говард; ты всегда знаешь.

— Давай без комплиментов.

— Но я именно это имел в виду. Как получается, что ты всегда можешь принять решение сам?

— Как получается, что ты позволяешь другим решать за тебя?

— Но видишь ли, я не уверен, Говард, я никогда в себе не уверен. Я не знаю, действительно ли я так хорош, как обо мне говорят. Я бы не признался в этом никому, кроме тебя. Думаю, это потому, что ты всегда так уверен в себе, я…

— Питти! — раздался сзади громкий голос миссис Китинг. — Питти, милый! Что вы там делаете? — Она стояла в дверях в своём лучшем платье из бордовой тафты, счастливая и злая. — Я сижу здесь одна-одинёшенька, жду тебя! Что же ты сидишь на этих грязных ступенях во фраке? Вставай немедленно! Давайте в дом, мальчики. Горячий шоколад и печенье готовы.

— Но, мама, я хотел поговорить с Говардом о важном деле, — сказал Китинг, но встал.

Казалось, она не услышала его слов. Она вошла в дом. Китинг последовал за ней.

Рорк посмотрел ему вслед, пожал плечами, встал и вошёл тоже.

Миссис Китинг устроилась в кресле, деликатно хрустнув накрахмаленной юбкой.

— Ну? — спросила она. — О чём вы там секретничали?

Китинг потрогал пепельницу, подобрал спичечный коробок и бросил его, затем, не обращая на мать внимания, повернулся к Рорку.

— Слушай, Говард, оставь свою позу, — сказал он, повысив голос. — Плюнуть мне на стипендию и идти работать или ухватиться за Школу изящных искусств, чтобы поразить наших провинциалов, а Франкон пусть ждёт? Как ты думаешь?

Но что-то ушло. Неуловимо изменилось. Момент был упущен.

— Теперь, Питти, позволь мне… — начала миссис Китинг.

— Ах, мама, подожди минуту!.. Говард, я должен всё тщательно взвесить. Не каждый может получить такую стипендию. Если тебя так оценивают, значит, ты того заслуживаешь. Курс в парижской Школе — ты ведь знаешь, как это важно?

— Не знаю, — сказал Рорк.

— О чёрт, я знаю твои безумные идеи, но я говорю практически, с точки зрения человека в моем положении. Забудем на время об идеалах, речь идёт о…

— Ты не хочешь моего совета, — сказал Рорк.

— Ещё как хочу! Я же спрашиваю тебя!

Но Китинг никогда не мог быть самим собой при свидетелях, любых свидетелях. Что-то ушло. Он не знал, что именно, но ему показалось, что Рорк знает. Глаза Говарда заставляли его чувствовать себя неуютно, и это его злило.

— Я хочу заниматься архитектурой, — набросился на Рорка Китинг, — а не говорить о ней. Старая Школа даёт престиж. Ставит выше рядовых экс-водопроводчиков, которые думают, что могут строить. А с другой стороны — место у Франкона, причём предложенное лично Гаем Франконом!

Рорк отвернулся.

— Многие ли сравняются со мной? — без оглядки продолжал Китинг. — Через год они будут хвастать, что работают на Смита или Джонса, если вообще найдут работу. В то время как я буду у Франкона и Хейера!

— Ты совершенно прав, Питер, — сказала миссис Китинг, поднимаясь, — что в подобном вопросе не хочешь советоваться со своей матерью. Это слишком важно. Я оставлю вас с мистером Рорком — решайте вдвоём.

Он посмотрел на мать. Он не хотел слышать её мнение по этому поводу; он знал, что единственная возможность решить самому — это принять решение до того, как она выскажется. Она остановилась, глядя на него, готовая повернуться и покинуть комнату; он знал, что это не поза, — она уйдёт, если он пожелает. Он хотел, чтобы она ушла, хотел отчаянно и сказал:

— Это несправедливо, мама, как ты можешь так говорить? Конечно, я хочу знать твоё мнение. Как… Что ты думаешь?

Она проигнорировала явное раздражение в его голосе и улыбнулась:

— Питти, я никогда ничего не думаю. Только тебе решать, и всегда было так.

— Ладно… — нерешительно начал он, искоса наблюдая за ней. — Если я отправлюсь в Париж…

— Прекрасно, — сказала миссис Китинг. — Поезжай в Париж. Это отличное место. За целый океан от твоего дома. Конечно, если ты уедешь, мистер Франкон возьмёт кого-то другого. Люди будут говорить об этом. Все знают, что мистер Франкон каждый год выбирает лучшего парня из Стентона для своей фирмы. Хотела бы я знать, что скажут люди, если кто-то другой получит это место? Но я полагаю, что это не важно.

— Что… Что скажут люди?

— Ничего особенного, я полагаю, только то, что другой был лучшим в вашем выпуске. Я полагаю, он возьмёт Шлинкера.

— Нет! — Он задохнулся в ярости. — Только не Шлинкера!

— Да, — ласково сказала она. — Шлинкера.

— Но…

— Но почему тебя должно беспокоить, что скажут люди? Ведь главное — угодить самому себе.

— И ты думаешь, что Франкон…

— Почему я должна думать о мистере Франконе? Это имя для меня ничего не значит.

— Мама, ты хочешь, чтобы я работал у Франкона?

— Я ничего не хочу, Питти. Ты — хозяин. Тебе решать.

У Китинга мелькнула мысль, действительно ли он любит свою мать. Но она была его матерью, а по всеобщему убеждению, этот факт автоматически означал, что он её любит; и все чувства, которые он к ней испытывал, он привык считать любовью. Он не знал, почему обязан считаться с её мнением. Она была его матерью, и предполагалось, что это заменяет все «почему».

— Да, конечно, мама… Но… Да, я знаю, но… Говард? — Это была мольба о помощи.

Рорк полулежал в углу на софе, развалившись, как котёнок. Это часто изумляло Китинга — он видел Рорка то движущимся с беззвучной собранностью и точностью кота, то по-кошачьи расслабленным, обмякшим, как будто в его теле не было ни единой кости. Рорк взглянул на него и сказал:

— Питер, ты знаешь моё отношение к каждому из этих вариантов. Выбирай меньшее из зол. Чему ты научишься в Школе изящных искусств? Только строить ренессансные палаццо и опереточные декорации. Они убьют всё, на что ты способен сам. Иногда, когда тебе разрешают, у тебя получается очень неплохо. Если ты действительно хочешь учиться — иди работать. Франкон — ублюдок и дурак, но ты будешь строить. Это подготовит тебя к самостоятельной работе намного быстрее.

— Даже мистер Рорк иногда говорит разумные вещи, — сказала миссис Китинг, — хоть и выражается как водитель грузовика.

— Ты действительно думаешь, что у меня получается неплохо? — Китинг смотрел на него так, будто в его глазах застыло отражение этой фразы, а всё прочее значения не имело.

— Время от времени, — сказал Рорк, — не часто.

— Теперь, когда всё решено… — начала миссис Китинг.

— Я… Мне нужно это обдумать, мама.

— Теперь, когда всё решено, как насчёт горячего шоколада? Я подам его сию минуту. — Она улыбнулась сыну невинной улыбкой, говорящей о её благодарности и послушании, и прошелестела прочь из комнаты.

Китинг нервно зашагал по комнате, закурил, отрывисто выплёвывая клубы дыма, а потом посмотрел на Рорка:

— Что ты теперь собираешься делать, Говард?

— Я?

— Я понимаю, очень некрасиво, что я всё о себе да о себе. Мама хочет как лучше, но она сводит меня с ума… Ладно, к чёрту… Так что ты намерен делать?

— Поеду в Нью-Йорк.

— О, замечательно. Искать работу?

— Искать работу.

— В… в архитектуре?

— В архитектуре, Питер.

— Это прекрасно. Я рад. Есть какие-нибудь определённые планы?

— Я собираюсь работать у Генри Камерона.

— О нет, Говард!

Рорк молча и не спеша улыбнулся. Уголки его рта заострились:

— Да.

— Но он ничтожество, он больше никто! О, я знаю, у него всё ещё есть имя, но он вышел в тираж! Он никогда не получает крупных заказов, несколько лет не имел вообще никаких! Говорят, его контора просто дыра. Какое будущее ждёт тебя у него? Чему ты научишься?

— Не многому. Только строить.

— Ради Бога, нельзя же так жить, умышленно губить себя! Мне казалось… Ну да, мне казалось, что ты сегодня кое-что понял!

— Понял.

— Слушай, Говард, если это потому, что тебе представляется, что теперь больше никто тебя не возьмёт, никто лучше Камерона, то я помогу тебе, за чем же дело стало? Я буду работать у старика Франкона, завяжу знакомства и…

— Спасибо, Питер, но в этом нет необходимости. Это решено.

— Что он сказал?

— Кто?

— Камерон.

— Я с ним ещё не встречался.

Снаружи раздался гудок автомобиля. Китинг опомнился, побежал переодеваться, столкнулся в дверях с матерью, сбив чашку с нагруженного подноса.

— Питти!

— Ничего, мама! — Он схватил её за локти. — Я спешу, милая. Маленькая вечеринка с ребятами. Нет-нет, не говори ничего, я не задержусь, и — слушай! — мы отпразднуем моё поступление к Франкону и Хейеру!

Он порывисто, с избытком веселья, время от времени делавшим его совершенно неотразимым, поцеловал её и, вылетев из комнаты, побежал наверх. Миссис Китинг с упрёком и удовольствием взволнованно покачала головой.

В своей комнате, разбрасывая одежду во всех направлениях, Китинг вдруг подумал о телеграмме, которую он отправит в Нью-Йорк. Он весь день не вспоминал об этой трепетной теме, но мысль о телеграмме пришла к нему с ощущением того, что это надо сделать срочно; он хотел отправить эту телеграмму сейчас, немедленно. Он неразборчиво нацарапал на клочке бумаги:

«Кэти любимая еду Нью-Йорк работа Франкона люблю всегда Питер».



Этой ночью Китинг мчался по направлению к Бостону, зажатый между двумя парнями, ветер и дорога со свистом проносились мимо. И он думал, что мир сейчас открывается для него подобно темноте, разбегающейся перед качающимися вверх-вниз лучами фар. Он свободен. Он готов. В ближайшие годы — очень скоро, ведь в быстром беге автомобиля времени не существовало — его имя прозвучит, как сигнал горна, вырывая людей из сна. Он готов творить великие вещи, изумительные вещи, вещи, непревзойдённые в… в… о чёрт… в архитектуре.




III


Питер Китинг рассматривал улицы Нью-Йорка. Прохожие, как он заметил, были чрезвычайно хорошо одеты.

На секунду он остановился перед домом на Пятой авеню, где его ожидал первый день службы в фирме «Франкон и Хейер». Он посмотрел на спешащих мимо прохожих. «Чертовски шикарны», — подумал он и с сожалением скользнул взглядом по собственному наряду. Ещё многому предстояло выучиться в Нью-Йорке.

Когда тянуть время стало более невозможно, он повернулся к входу, являвшему собой миниатюрный дорический портик, каждый дюйм которого в уменьшенном размере точно воспроизводил пропорции, канонизированные творцами, носившими развевающиеся греческие туники. Меж мраморного совершенства колонн сверкала армированным стеклом, отражая блеск проносившихся мимо автомобилей, вращающаяся дверь. Китинг вошёл в эту дверь и через глянцево-мраморный вестибюль прошёл к лифту, сиявшему позолотой и красным лаком. Миновав тридцать этажей, лифт доставил его к дверям красного дерева, на которых он увидел изящную бронзовую табличку с не менее изящными буквами: «Франкон и Хейер, архитекторы».

Приёмная бюро Франкона и Хейера, архитекторов, походила на уютную и прохладную бальную залу в особняке колониального стиля. Серебристо-белые стены опоясывали плоские пилястры с каннелюрами. Пилястры увенчивались ионическими завитками и поддерживали небольшие фронтоны. В центре каждого фронтона имелась вертикальная ниша, в которой прямо из стены вырастал горельеф греческой амфоры. Стенные панели были украшены офортами с изображениями греческих храмов, небольших, а потому малоизвестных, но при этом демонстрировавших безошибочный набор колонн, портиков, трещин в камне.

Стоило Китингу переступить порог, как у него возникло совершенно неуместное ощущение, будто он стоит на ленте конвейера. Сначала лента принесла его к секретарше, сидевшей возле коммутатора за белой балюстрадой флорентийского балкона. Далее он был перемещён к порогу громадной чертёжной, где увидел череду длинных плоских столов, целый лес толстых гнутых проводов, свисавших с потолка и оканчивавшихся лампами в зелёных абажурах, гигантские папки с синьками, высоченные жёлтые стеллажи, груды бумаг, образцы кирпичей, баночки с клеем и календари, выпущенные разными строительными компаниями и изображающие преимущественно полуобнажённых женщин. Старший чертёжник тут же набросился на Китинга, даже толком не взглянув на него. Чувствовалось, что ему здесь всё осточертело, но при этом работа настолько захватывала его, что он был прямо-таки переполнен энергией. Ткнув пальцем в направлении раздевалки, он повёл подбородком, указуя на дверцу одного из шкафчиков. Потом, пока Китинг неуверенными движениями облачался в жемчужно-серый халат, старший чертёжник стоял, покачиваясь с пятки на носок. Такие халаты здесь, по требованию Франкона, носили все. Далее лента конвейера остановилась у стола в углу чертёжной, где перед Китингом оказалась стопка эскизов, которые требовалось перечертить в развёрнутом виде. Тощая спина старшего чертёжника уплыла вдаль, причём по одному её виду можно было безошибочно определить, что её обладатель начисто забыл о существовании Китинга.

Китинг немедленно склонился над своим заданием, сосредоточив взор и напрягши мышцы шеи. Кроме перламутрового отлива лежащей перед ним бумаги, он ничего не видел и только удивлялся чётким линиям, выводимым его рукой, ведь он нисколько не сомневался, что она, эта рука, водя по бумаге, дрожит самым предательским образом. Он срисовывал линии, не ведая, куда они ведут и с какой целью. Он знал лишь одно: перед ним чьё-то гениальное творение, и он, Китинг, не вправе ни судить о нём, ни тешить себя надеждой когда-либо сравняться с его автором. Сейчас ему было непонятно, с какой стати он вообще возомнил себя потенциальным архитектором.

Лишь много позже он заметил за соседним столом морщины на сером халате, из-под которого торчали чьи-то лопатки. Он беглым взглядом окинул чертёжную — поначалу с осторожностью, затем с любопытством, с удовольствием и, наконец, с презрением. Достигнув этой последней стадии, Питер Китинг вновь стал самим собой и вновь возлюбил челов

Айн Рэнд.

Атлант расправил плечи


Книга вторая

ОГЛАВЛЕНИЕ
Глава 1 Хозяин Земли
Глава 2 Аристократия блата
Глава 3 Откровенный шантаж
Глава 4 Согласие жертвы
Глава 5 Счет исчерпан
Глава 6 Чудесный металл
Глава 7 Мораторий на разум
Глава 8 По праву любви
Глава 9 Лицо без боли, без страха и без вины.
Глава 10 Знак доллара


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ИЛИ - ИЛИ
Глава 1
Хозяин Земли

Доктор Роберт Стадлер расхаживал по кабинету, пытаясь избавиться от
ощущения холода.
Весна запаздывала. В окне виднелась безжизненно-серая громада холмов,
казавшаяся смазанной полосой между грязно-бледным небом и свинцово-черной
рекой. Изредка какой-нибудь клочок холма вспыхивал серебристо-желтым, почти
зеленым светом и так же внезапно затухал. Местами в сплошном покрове облаков
образовывались разрывы, пропускавшие редкие лучи солнца, и через мгновение
снова заволакивались. Стадлер подумал, что мерзнет он не от холода в
кабинете, а от вида за окном.
Холодно не было - дрожь шла изнутри; за прошедшую зиму ему то и дело
приходилось отвлекаться от работы из-за плохого отопления, поговаривали об
экономии топлива. Ему казалось нелепостью возрастающее вмешательство стихии
в жизнь и дела людей. Раньше такого не было. Если зима выдавалась необычайно
суровой, это не создавало особых проблем; если участок железной дороги
смывало наводнением, никто не сидел на консервах в течение двух недель; если
во время грозы выходила из строя электростанция, то такое учреждение, как
Государственный институт естественных наук, не оставалось без электричества
в течение пяти дней. Пять дней бездействия этой зимой, вспоминал Стадлер,
остановленные лабораторные установки и безвозвратно потерянное время. И это
тогда, когда его отдел занимается проблемами, затрагивающими самую суть
мироздания... Он в раздражении отвернулся от окна, но через мгновение вновь
взглянул на холмы. Ему ужасно не хотелось видеть лежащую на столе книгу.
Где же доктор Феррис? Стадлер посмотрел на часы: Феррис опаздывал --
небывалый случай! - опаздывал на встречу с ним. Доктор Флойд Феррис, этот
лакей от науки, который при встрече со Стадиером всегда смотрел на него так,
будто просил извинения за то, что может снять перед ним только одну шляпу.
Погода для мая просто отвратительная, продолжал размышлять Стадлер,
глядя на реку; и конечно же, именно погода, а не книга была причиной его
скверного настроения. Он положил книгу на видное место после того, как
отметил, что нежелание видеть ее было чем-то большим, чем отвращение, - к
этому нежеланию примешивалось чувство, в котором нельзя признаться даже
самому себе. Он внушал себе, что вышел из-за стола не потому, что на нем
лежала книга, а чтобы немножко подвигаться и согреться. Стадлер расхаживал
по кабинету, словно был заключен в пространстве между окнами и столом. Он
подумал, что, как только переговорит с доктором Феррисом, сразу выбросит
книгу в корзину для мусора, где ей, собственно, и место.
Он смотрел вдаль, на освещенный солнцем и поросший кое-где молодой
травой склон холма, на этот проблеск весны, сверкнувший в мире, который
выглядел так, словно из него навсегда исчезли и девственная зелень, и цветы.
Стадлер радостно улыбнулся, но, когда солнце вновь скрылось, внезапно
почувствовал унижение - за свою наивную радость, за отчаянное желание
сохранить это чувство. В его памяти всплыло интервью, которое он дал прошлой
зимой известному писателю. Писатель приехал из Европы, чтобы написать о нем
статью, и он, презирающий всякие интервью, говорил так страстно, так долго,
слишком долго, заметив проблески интеллекта на лице собеседника и
почувствовав необоснованную, отчаянную потребность быть понятым. Статья
оказалась набором фраз, чрезмерно восхваляющих его и искажающих каждую
высказанную им мысль. Закрыв журнал, он ощутил тогда то же чувство, что и
сейчас, когда за тучами скрылся последний луч солнца.
Хорошо, размышлял Стадлер, отворачиваясь от окна, я признаю, что
временами приступы одиночества одолевают меня, но я обречен на такое
одиночество, это жажда ответного чувства живого, мыслящего разума. Я так
устал от всех этих людей, думал он с презрительной горечью, я работаю с
космическим излучением, а они не способны справиться с обычной грозой.
Он ощутил, как внезапно его губы передернулись, словно от пощечины,
запрещающей ему думать об этом, и поймал себя на том, что смотрит на лежащую
на столе книгу в блестящей глянцевой обложке. Книга вышла в свет две недели
назад. Но я не имею к этому никакого отношения! - мысленно воскликнул он;
крик затих в беспощадной тишине - ни ответа, ни прощающего эха. Заголовок
на обложке гласил: "Почему вы думаете, что вы думаете?"
Ни звука не раздалось в безмолвии, царившем в его сознании и
напоминавшем тишину в зале суда, - ни жалости, ни слова оправдания, лишь
строки, отпечатанные в его сознании безупречной памятью:
"Мысль - примитивный предрассудок. Разум - иррациональная идея,
наивное представление о том, что мы способны мыслить. Это ошибка, за которую
человечество платит непомерную цену".
"Вы думаете, что вы думаете? Это иллюзия, порожденная работой желез,
эмоциями и, в конечном счете, содержимым вашего желудка".
"Серое вещество, коим вы так гордитесь, подобно кривому зеркалу в
комнате смеха. Оно передает искаженное отражение действительности, которая
всегда будет выше вашего понимания".
"Чем увереннее вы в своих рациональных заключениях, тем выше
вероятность, что вы ошибаетесь".
"Поскольку ваш мозг - орудие искажения, то чем он активнее, тем
сильнее искажение".
"Гиганты мысли, которыми вы так восхищаетесь, когда-то учили, что Земля
плоская, а атом - мельчайшая частица материи. Вся история науки
представляет собой последовательность ниспровергнутых заблуждений, а не
безошибочных достижений".
"Чем больше мы знаем, тем яснее понимаем, что ничего не знаем".
"В наши дни только полнейший невежда может придерживаться старомодного
понятия о том, что увидеть значит поверить. То, что вы видите, должно
подвергаться сомнению в первую очередь".
"Ученый понимает, что камень вовсе не камень. На самом деле он
тождественен пуховой подушке. Оба предмета представляют собой лишь
образование из невидимых вращающихся частичек. Вы возразите, что камень
нельзя использовать как подушку. И это еще раз доказывает нашу беспомощность
перед лицом реальности".
"Последние научные достижения, такие как потрясающие открытия доктора
Роберта Стадлера, убедительно доказывают, что разум не в состоянии постичь
природу вселенной. Эти открытия привели ученых к противоречиям, которые,
согласно человеческому разуму, невозможны, но все же существуют. Если вы
этого еще не знаете, мои дорогие друзья-ретрограды, позвольте сообщить вам
доказанный факт: все рациональное безумно".
"Не ищите логики. Все находится в противоречии ко всему остальному. Не
существует ничего, кроме противоречий".
"Не ищите здравого смысла. Поиск смысла является отличительным
признаком абсурда. Естеству не присущ смысл. Единственными участниками
крестового похода за смыслом являются старообразная ученая дева, которая не
может найти себе любовника, и лавочник-ретроград, который считает, что
вселенная так же проста, как его аккуратная опись товаров и любимый кассовый
аппарат".
"Давайте же избавимся от этого предрассудка, который зовется логикой.
Неужели какой-то силлогизм может помешать нам?"
"Итак, вы считаете, что уверены в своем мнении? Вы ни в чем не можете
быть уверены. Неужели вы готовы подвергнуть опасности гармонию своего
окружения, свою дружбу с ближними, положение, репутацию, честное имя и
материальную обеспеченность ради иллюзии? Ради миража, имя которому - "я
думаю, что я думаю"? Неужели вы готовы рискнуть и накликать несчастье,
выступая против существующего общественного порядка во имя мнимостей,
которые вы называете своими убеждениями, в такое смутное время, как наше? Вы
утверждаете, что уверены в своей правоте? Правых нет и никогда не будет. Вы
чувствуете, что окружающий мир неправилен и несправедлив? Вы не можете этого
знать. Все неправильно в глазах людей - зачем же оспаривать это? Не нужно
спорить. Признайте это. Примите это. Подчинитесь".
Книга была написана доктором Флойдом Феррисом и издана Государственным
институтом естественных наук.
- Я не имею к этому никакого отношения, - произнес доктор Стадлер. Он
неподвижно стоял у стола, ощущая, что потерял счет времени, и не осознавая,
как долго длился предшествующий момент. Он произнес эти слова вслух
враждебно-саркастическим тоном, обращаясь к тому, кто бы он ни был, кто
заставил его сказать это.
Он пожал плечами. Придерживаясь мнения, что самоирония красит человека,
этим жестом он словно сказал себе: "Роберт Стадлер, не веди себя как
школяр-неврастеник". Он сел за стол и тыльной стороной ладони оттолкнул
книгу в сторону.
Доктор Флойд Феррис опоздал на полчаса.
- Прошу прощения, - проговорил он, - но по дороге из Вашингтона у
меня снова сломалась машина, и я порядочно прождал, пока ее не починили, - -
на дорогах так мало машин, что половина станций обслуживания закрыта. - Он
говорил не столько виновато, сколько раздраженно. Он сел, не дожидаясь
приглашения.
Выбери Флойд Феррис какую-нибудь другую профессию, никто не назвал бы
его привлекательным, но в той, которую он избрал, о нем всегда говорили не
иначе как об "этом красавце-ученом". Он был высокого роста и сорока
пяти лет от роду, но ему удавалось выглядеть еще выше и моложе. У него
был безукоризненно свежий, даже щегольской вид, движения отличались
легкостью и изяществом, но одевался он неизменно строго - черный или
темно-синий костюм. У него были тщательно ухоженные усики, а гладкие черные
волосы служили сотрудникам института поводом для шуток вроде той, что Флойд
Феррис пользуется одним кремом для обуви и для головы. Он не уставал
повторять, словно подшучивая над самим собой, что один режиссер как-то
предложил ему сыграть роль известного европейского жиголо. Флойд Феррис
начал карьеру как биолог, но об этом уже давно забыли; его знали как
главного администратора ГИЕНа.
Доктор Стадлер с удивлением взглянул на него. Чтобы Флойд Феррис
опоздал и не извинился - такого еще не было.
- Мне кажется, что вы проводите в Вашингтоне большую часть своего
времени, - сухо заметил он.
- Но разве не вы, доктор Стадлер, сделали мне как-то комплимент,
назвав меня сторожевым псом института? - вежливо сказал доктор Феррис. --
Разве не в этом состоит моя основная обязанность?
- По-моему, некоторые обязанности требуют вашего присутствия здесь. Но
пока я не забыл, не расскажете ли вы мне, что это за недоразумение с
дефицитом мазута?
Он не мог понять, почему лицо доктора Ферриса вдруг вытянулось и
приняло оскорбленное выражение.
- Позволю себе заметить, что все это очень неожиданно и события носили
крайне непредсказуемый характер, - сказал Феррис тем официальным тоном,
который, якобы скрывая страдания, выставляет их напоказ. - Представители
властей, вовлеченные в это дело, не нашли никакого повода для критики. Мы
недавно представили на рассмотрение в Отдел экономического планирования и
национальных ресурсов подробный отчет о результатах наших работ на
сегодняшний день, и мистер Висли Мауч остался очень доволен. В этом проекте
мы сделали все что могли, и я не слышал, чтобы кто-нибудь назвал это
недоразумением.
Учитывая особенности местности, масштабы пожара и тот факт, что прошло
всего шесть месяцев с тех пор, как мы...
- О чем вы говорите? - перебил его Стадлер.
- О проекте восстановления промыслов Вайета. Разве вы не об этом меня
спрашивали?'
- Нет, - сказал доктор Стадлер, - нет, я... подождите. Дайте
сообразить. Кажется, я вспомнил - это что-то относительно ответственности
института за проект восстановления. Что вы там восстанавливаете?
- Нефть, - ответил доктор Феррис. - Нефтяные промыслы Вайета.
- Там ведь был пожар? В Колорадо? Кто же... подождите... Кто-то поджег
собственные нефтяные вышки.
- Я склонен полагать, что это всего лишь слух, спровоцированный
массовой истерией, - сухо произнес доктор Феррис. - Слух с весьма
нежелательным, непатриотическим душком. Я бы не стал слепо доверять всем
этим газетным россказням. Лично я считаю, что это был несчастный случай и
Эллис Вайет погиб при пожаре.
- Кому сейчас принадлежат эти промыслы?
- В настоящий момент никому. Поскольку не осталось ни завещания, ни
наследников, то в качестве меры, продиктованной общественной необходимостью,
заботу о месторождении на семь лет взяло на себя правительство. Если за это
время Эллис Вайет не объявится, он будет официально считаться мертвым.
.-- Но почему они обратились к вам... к нам с таким необычным
поручением, как добыча нефти?
- Потому что это проблема огромной технологической сложности,
требующая привлечения самых талантливых ученых. Видите ли, речь идет о
восстановлении особого способа добычи нефти, применявшегося Вайетом. Там все
еще находится его оборудование, хотя и в ужасном состоянии; известны
некоторые технологические операции, однако полное описание всего процесса
или хотя бы основных принципов почему-то отсутствует. Это нам и предстоит
узнать.
- Ну, и каковы же результаты?
- Более чем обнадеживающие. Нам выделили значительные дополнительные
средства. Мистер Мауч доволен нашей работой. Того же мнения придерживаются
мистер Бэлч из Комитета по чрезвычайным положениям, мистер Андерсон из
Отдела снабжения и мистер Петтибоун из Отдела по защите прав потребителей. Я
не вижу, чего еще можно ожидать. Проект вполне успешен.
- Вы уже получили нефть?
- Нет, но нам удалось выжать из одной скважины шесть с половиной
галлонов. Это, конечно, результат, имеющий сугубо лабораторное значение, но
необходимо принять во внимание, что мы потратили целых три месяца на борьбу
с пожаром, который сейчас полностью - почти полностью - потушен. Перед
нами стоит значительно более сложная задача, чем перед Вайетом, ведь он
начинал с нуля, а мы вынуждены работать среди обгорелых развалин,
оставленных нам безответственным вредителем, врагом народа, который... Я
хочу сказать, что перед нами трудная задача, но нет никаких сомнений в том,
что мы с ней справимся!
- Вообще-то я имел в виду дефицит топлива здесь, в институте. Всю зиму
в здании было невыносимо холодно. Мне сказали, что это вызвано
необходимостью экономить нефть. Определенно вы могли бы принять меры, чтобы
наш институт обеспечивался нефтью и прочим в том же роде более эффективно.
- А, вот вы о чем, доктор Стадлер! Прошу меня извинить, - сказал
Феррис с улыбкой облегчения. К нему вернулась обычная учтивость. - Вы
хотите сказать, что температура была настолько низка, что это причинило вам
неудобство?
- Я хочу сказать, что чуть не замерз до смерти.
- Это совершенно непростительно. Почему меня не поставили в
известность? Доктор Стадлер, прошу вас, примите мои личные извинения,
уверяю, что подобное не повторится. Единственным оправданием для наших
хозяйственных служб может быть тот факт, что дефицит топлива вызван не их
халатностью, а... Хотя я понимаю, что вам это ничуть не интересно и подобные
проблемы недостойны вашего бесценного внимания... видите ли, этой зимой
нехватка нефти стала общенациональной проблемой.
- Что? Только ради Бога не говорите мне, что промыслы Вайета были
единственным источником нефти в стране!
- Нет, нет, что вы, но внезапное исчезновение одного из крупнейших
поставщиков вызвало хаос на рынке. Правительство было вынуждено взять
управление на себя и ввести нормированное распределение нефти по стране,
чтобы важнейшие предприятия не остановились. Мне удалось, благодаря моим
связям, в порядке исключения выбить для института очень большую квоту, но я
чувствую себя глубоко виноватым, если этого оказалось недостаточно. Уверяю
вас, что подобное не повторится. Это лишь временный кризис. К следующей зиме
мы восстановим промыслы Вайета, и все встанет на свои места. Что же касается
нашего института, то я договорился о переделке наших топок на печи,
использующие уголь. Их должны были сделать к следующему месяцу, но литейный
завод Стоктона в Колорадо внезапно закрылся - он изготовлял детали для
наших печей. Эндрю Стоктон неожиданно отошел от дел, и теперь приходится
ждать, когда его племянник возобновит производство.
- Понятно. Надеюсь, что наряду с остальными обязанностями вы уделите
внимание и этому вопросу. - Доктор Стадлер раздраженно пожал плечами. --
Это становится смешным: правительство взваливает на научный институт все
больше и больше проблем чисто технологического характера.
- Но, доктор Стадлер...
- Знаю, знаю, от этого никуда не денешься. Кстати, что это за проект
"К"?
Доктор Феррис бросил на него быстрый взгляд - в этом настороженном
взгляде читалось скорее удивление, чем испуг.
- Кто вам сказал о проекте "К", доктор Стадлер?
- Я слышал, как двое ваших молодых коллег говорили о нем с
таинственным видом детективов-любителей. Они поведали мне, что это большой
секрет.
- Да, это так, доктор Стадлер, это совершенно секретный
исследовательский проект, который правительство доверило нам. И очень важно,
чтобы газетчики не пронюхали о нем.
- Что означает "К"?
- Ксилофон. Проект "Ксилофон". Это, естественно, зашифрованное
название. Работа связана со звуком, но я уверен, что это не заинтересует
вас. Это чисто технологический проект.
- Да, избавьте меня от объяснений. У меня нет времени на
технологические проекты.
- Доктор Стадлер, я думаю, мне не стоит говорить, что было бы
благоразумно не упоминать о проекте "К"?
- Хорошо, хорошо. Хотя должен заметить, что мне не нравятся обсуждения
подобного рода.
- Конечно! Я не прощу себе, если позволю отнимать ваше время такими
разговорами. Поверьте, вы можете спокойно возложить эти проблемы на меня. --
Он слегка выпрямился, будто собирался встать. - Итак, если вы вызывали меня
по этому поводу, то уверяю вас, я...
- Нет, - медленно произнес доктор Стадлер, - я хотел поговорить с
вами о другом.
Феррис ничего не ответил. Он просто сидел и ждал. Доктор Стадлер
протянул руку и легким пренебрежительным толчком подвинул книгу к центру
стола:
- Вы не скажете мне, что означает этот образчик непристойности?
Доктор Феррис, не взглянув на книгу, некоторое время пристально смотрел
в глаза Стадлеру, потом откинулся назад и произнес со странной улыбкой на
губах:
- Я польщен, что вы делаете для меня исключение, читая книгу для
широкой публики. Двадцать тысяч экземпляров этого скромного опуса разошлось
за две недели.
- Я прочитал его.
- И что?
- Я жду объяснений.
- Вы нашли текст непонятным?
Доктор Стадлер с недоумением посмотрел на него:
- Вы осознаете, какую тему выбрали для обсуждения и в какой манере это
делаете? Один стиль чего стоит!
- Так вы считаете, что содержание заслуживает более пышной формы? --
Феррис произнес это столь невинным тоном, что доктор Стадлер не мог
определить, было это издевательством или нет.
- Вы отдаете себе отчет в том, что вы проповедуете в этой книге?
- Так как вы, насколько я понимаю, не одобряете эту книгу, я хочу,
чтобы вы знали, что она написана без всякого злого умысла.
Вот она, подумал доктор Стадлер, эта странность в поведении Ферриса; он
предполагал, что в данном случае достаточно будет высказать неодобрение, но
казалось, на Ферриса это не произвело никакого впечатления.
- Если бы какой-нибудь пропойца-невежда в дикой ненависти ко всему
разумному нашел в себе силы выразить свои мысли на бумаге и написал такую
книгу, я бы не удивился. Но знать, что она написана ученым, и видеть гриф
нашего института!
- Но, доктор Стадлер, она не адресована ученым. Она написана именно
для невежд.
- Что вы имеете в виду?
- Для толпы.
- Но Боже ты мой! Последний тупица обнаружит кричащие противоречия в
каждом вашем утверждении.
- Скажем так, доктор Стадлер: тот, кто не видит этого, заслуживает
того, чтобы верить в мои утверждения.
- Но вы освятили эту омерзительную галиматью престижем науки! Я еще
понимаю, когда подобную околесицу под видом заумного мистицизма несет
какое-нибудь жалкое ничтожество вроде Саймона Притчета, - все равно его
никто не слушает. Но вы внушаете людям мысль, что это наука. Наука! Вы
пользуетесь достижениями разума, чтобы разрушить его. По какому праву вы
используете мою работу, непозволительно, нелепо перенося ее выводы в
совершенно иную область, и делаете чудовищные обобщения на основе чисто
математической проблемы? По какому праву вы подаете это так, будто я - я --
дал согласие на издание вашей книги?
Доктор Феррис никак не отреагировал на его слова. Он спокойно смотрел
на доктора Стадлера, и это спокойствие придавало ему почти снисходительный
вид.
- Доктор Стадлер, вы говорите так, будто эта книга адресована
мыслящему читателю. Если бы это было действительно так, пришлось бы принять
во внимание такие категории, как точность, обоснованность, логика и престиж
науки. Но это не так. Она адресована народу. А вы всегда повторяли, что
народ не поймет. - - Он остановился, но доктор Стадлер молчал. - Может
показаться, что книга не имеет никакой философской ценности, но она имеет
огромную психологическую ценность.
- Не понимаю.
- Видите ли, доктор Стадлер, люди не хотят думать. Чем глубже они
погружаются в свои заботы, тем меньше хотят думать. Но подсознательно они
чувствуют, что должны думать, и чувствуют себя виноватыми. Поэтому они
благословят и последуют советам любого, кто найдет оправдание их нежеланию
мыслить; любого, кто превратит в добродетель - сверхинтеллектуальную
добродетель - то, что они считают своим грехом, своей слабостью, своей
виной.
- И вы потворствуете этому?
- Это путь к популярности.
- Зачем же вам популярность?
Феррис вскользь, как бы ненароком взглянул в лицо доктору Стадлеру.
- Мы государственное учреждение, - спокойно ответил ОН) --
существующее за счет налогоплательщиков.
- И поэтому вы проповедуете, что наука - сплошное мошенничество,
которое необходимо искоренить!
- Именно к такому выводу можно прийти логическим путем, прочитав мою
книгу. Но это не то заключение, которое они сделают.
- А как насчет позора для института в глазах мыслящих людей? Ведь они
определенно еще остались где-то.
- Почему мы должны о них беспокоиться?
Доктор Стадлер мог бы счесть последнюю фразу чем-то не выходящим за
пределы разумения, будь она произнесена с ненавистью, завистью или злобой,
но отсутствие этих эмоций, небрежная легкость тона, легкость, предполагающая
усмешку, поразили его, как внезапная вспышка чего-то нереального,
пронзившего его леденящим ужасом.
Вы не следили за реакцией на мою книгу, доктор Стадлер? О ней
отзывались весьма благосклонно.
- Да --- именно в это невозможно поверить. Он должен был говорить так,
будто это интеллигентная беседа, у него не было времени разобраться в своих
чувствах. Я не в состоянии понять, почему все солидные научные журналы
уделили вам такое внимание и как они посмели всерьез обсуждать вашу книгу.
При Хыо Экстоне ни одно научное издание не осмелилось бы говорить о ней как
о труде, к которому позволительно применить определение "философский".
Но Хью Экстона нет.
Доктор Стадлер почувствовал, что обязан сейчас произнести некие слова,
-- и надеялся, что сумеет закончить разговор до того, как поймет, что же это
за слова.
- С другой стороны, продолжал доктор Феррис, реклама моей книги - а я
уверен, что вы и не заметили такого пустяка, как реклама, содержит выдержки
из весьма хвалебного письма, полученного мною от мистера Висли Мауча.
Да кто такой мистер Висли Мауч, черт возьми? Доктор Феррис улыбнулся:
Через год, доктор Стадлер, даже вы не зададите этого вопроса. Скажем
так: мистер Мауч человек, в настоящее время занимающийся распределением
нефти.
Что ж, предлагаю вам заняться своим делом. Работайте с мистером Маучем,
пусть он занимается нефтью, что Же касается идей, ими займусь я сам.
- Было бы любопытно определить демаркационную линию таким образом, --
беззаботно заметил доктор Феррис. - Но раз уж речь зашла о моей книге, то
стало быть, мы затронули сферу общественных отношений. - Он повернулся к
доске, исписанной математическими формулами: - Доктор Стадлер, будет
катастрофой, если вы позволите этой сфере отвлечь вас от работы, выполнить
которую можете вы один.
Это было сказано с подобострастным уважением, и доктор Стадлер не мог
понять, почему в этих словах он расслышал: "Не лезь не в свое дело". Он
почувствовал внезапное раздражение и направил его против себя самого,
сердито решив, что надо отбросить эти подозрения.
- Общественные отношения? - презрительно произнес он. - Я не нахожу в
вашей книге никакой практической цели. Я не понимаю, в чем ее
предназначение.
- Не понимаете? - Доктор Феррис быстро взглянул в лицо доктору
Стадлеру. Наглый блеск в глазах был слишком кратким, чтобы можно было с
уверенностью сказать, что этот блеск имел место.
- Я не могу позволить себе считать, что некоторые вещи возможны в
цивилизованном обществе, - строго пояснил доктор Стадлер.
- Необычайно точно подмечено! - воскликнул Феррис. - Вы не можете
себе этого позволить. - Доктор Феррис поднялся, давая понять, что разговор
окончен. - Прошу вас, доктор Стадлер, сразу же свяжитесь со мной, если
что-нибудь в институте причинит вам неудобства, - сказал он. - Всегда к
вашим услугам.
Понимая, что последнее слово должно остаться за ним, и подавив в себе
постыдное осознание, что он прибегает к дешевому приему, доктор Стадлер
саркастически-грубым тоном произнес:
- В следующий раз, когда я вас вызову, позаботьтесь о том, чтобы ваша
машина была исправна.
- Конечно, доктор Стадлер. Уверяю вас, что это не повторится, и еще
раз приношу свои извинения, - ответил Феррис, словно это была реплика из
заученной роли, словно ему льстило, что доктор Стадлер наконец-то усвоил,
как должны разговаривать современные люди. - Моя машина причиняет мне массу
неприятностей, она разваливается на части, и не так давно я заказал себе
новую, самую лучшую модель, "хэммонд" с откидным верхом, но на прошлой
неделе Лоуренс Хэммонд отошел от дел без всяких причин и предупреждений, так
что я завяз. Эти подонки все время куда-то исчезают. С этим нужно что-то
делать.
Феррис ушел. Доктор Стадлер сгорбился за столом, испытывая
одно-единственное отчаянное желание - чтобы его никто не видел. Он
чувствовал смутную боль, смешанную с отчаянным чувством, что никто, никто из
тех, кем он дорожил, больше не захочет его видеть.
Он знал слова, которых так и не произнес. Он не сказал, что выступит с
публичным опровержением и от имени института отречется от этой книги. Он не
сказал этого, поскольку боялся открыть для себя, что его угроза никак не
подействует на Ферриса, что слово Роберта Стадлера не имеет силы. И чем
больше он убеждал себя, что позже обязательно рассмотрит вопрос о публичном
опровержении, тем отчетливее понимал, что не сделает этого.
Он взял книжку и швырнул ее в мусорную корзину.
Внезапно он мысленно увидел лицо - настолько отчетливо, что мог
разглядеть каждую черточку, - молодое лицо, вспоминать которое не разрешал
себе уже много лет.
Нет, подумал Стадлер, он не мог прочитать эту книгу, он умер, он
наверняка давным-давно умер.
Стадлер ощутил резкую боль и ужас от осознания того, что из всех людей
на земле хотел бы увидеть именно этого человека, и при этом вынужден
надеяться, что его уже нет в живых.
Он не знал почему - когда зазвонил телефон и секретарь сообщил ему,
что на проводе мисс Дэгни Таггарт, - почему он крепко сжал трубку, заметив,
что у него дрожит Рука. Со дня их последней встречи прошло уже больше года,
и он думал, что Дэгни больше не захочет его видеть. Он услышал ее ясный
сильный голос - она просила его о встрече.
- Да, мисс Таггарт, конечно, да, разумеется... в понедельник утром.
Хорошо... Знаете, мисс Таггарт, у меня сегодня кое-что запланировано в
Нью-Йорке, и я могу заскочить к вам в офис во второй половине дня, если вы
не возражаете... Нет, нет, нисколько не затруднит, я буду очень рад...
Сегодня во второй половине дня, мисс Таггарт, около двух, то есть около
четырех часов.
У него не было никаких дел в Нью-Йорке. Он не пытался понять, что
побудило его сказать это. Полный ожидания, он улыбнулся, глядя вдаль, на
освещенный солнцем склон холма.

* * *
Дэгни вычеркнула из расписания график движения девяносто третьего
поезда и почувствовала минутное удовлетворение от того, что сделала это
спокойно. Она проделывала подобное уже несколько раз в течение последних
шести месяцев. Сначала было трудно, но со временем становилось все легче.
Настанет день, думала Дэгни, когда я смогу относиться к этому смертельному
росчерку безразлично. Девяносто третий был специальным товарным составом,
снабжавшим Хэммондсвилл в Колорадо.
Она знала, что будет дальше: сначала отмена специальных товарных
поездов, потом сокращение числа товарных вагонов в Хэммондсвилл,
прицепленных, как бедные родственники, в хвост поездов, направляющихся в
другие города, затем постепенная отмена остановок в Хэммондсвилле; и
наконец, наступит день, когда она сотрет Хэммондсвилл с карты штата
Колорадо. Со станциями Вайет и Стоктон все происходило именно в такой
последовательности. Услышав, что Лоуренс Хэммонд отошел от дел, она сразу
поняла: бесполезно ждать и надеяться, рассчитывая, что его двоюродный брат,
поверенный или комитет из местных жителей вновь откроют завод. Она знала
одно: пора сокращать расписание.
Прошло меньше полугода с тех пор, как исчез Эллис , - с того дня,
который один фельетонист радостно назвал "днем победы простого человека".
Все мелкие нефтепромышленники, владевшие тремя скважинами и скулившие, что
Эллис Вайет отнял у ни" средства к существованию, бросились заполнять
оставленное им пространство. Они организовали лиги, кооперативы, ассоциации;
они объединили свои средства и ценные бумаги в общий фонд. "Маленький
человек обрел место под солнцем", - написал фельетонист. Их солнцем было
пламя пожара, бушевавшего над "Вайет ойл". В этом ослепительном зареве они
добились успеха, о котором так мечтали, успеха, не требующего ни знаний, ни
умения, ни усилий. Вскоре их крупные клиенты, такие как электростанции,
которые потребляли нефть целыми составами и не желали делать скидку на
несовершенство человеческой природы, начали переходить на уголь. Заказчики
помельче, мирившиеся с некомпетентностью, разорялись один за другим. Парни
из Вашингтона ввели нормированное распределение нефти и дополнительный налог
для поддержания безработных нефтяников, затем закрылось еще несколько
крупных нефтяных компаний, и "маленькие человеки под солнцем" вдруг
обнаружили, что головка бура, стоившая раньше сто долларов, теперь стоит
пятьсот, поскольку при отсутствии массового спроса на нефтедобывающее
оборудование его производители, чтобы не обанкротиться, заламывали за свою
продукцию баснословную цену; потом начали закрываться нефтепроводы, так как
нечем было платить за техобслуживание, и железным дорогам было предоставлено
право поднимать тарифы на грузовые перевозки; подсчитав количество нефти и
стоимость перевозок, две небольшие линии попросту закрылись. Солнце зашло --
и "маленькие человеки" обнаружили, что эксплуатационные расходы, при
которых, они могли сводить концы с концами на своих участочках в шестьдесят
акров, были возможны лишь тогда, когда рядом простирались безбрежные
просторы промыслов Вайета. Теперь же они взмыли до небес вместе с клубами
дыма. Лишь когда их состояния испарились без следа, а насосы остановились,
"маленькие человеки" поняли, что ни один предприниматель в стране не в
состоянии покупать нефть по цене, равной расходам на ее добычу. Затем парни
из Вашингтона предоставили нефтепромышленникам субсидии, но не каждый имел
друзей в Вашингтоне, и возникла ситуация, в которую было боязно вникать и
даже обсуждать.
Положению Эндрю Стоктона завидовали многие бизнесмены. Лихорадочный
переход на уголь свалился на него как золотая гиря: он держал свой завод в
круглосуточном рабочем режиме и, обгоняя метели следующей зимы, изготавливал
детали для угольных печей и топок. В стране осталось не так много надежных
литейных заводов; Стоктон стал одним из столпов, снабжавших подвалы и кухни
страны. Столп рухнул без предупреждения. Эндрю объявил, что оставляет дело,
закрыл завод и исчез. Он не сделал никакого намека на дальнейшую судьбу
завода, даже не сказал, имеют ли его родственники право вновь открыть его.
На дорогах страны еще попадались автомобили, но они двигались, как
путешественники в пустыне, которые проходят мимо зловещих конских скелетов,
выбеленных солнцем; они проезжали мимо скелетов автомобилей, развалившихся
на ходу. Люди перестали покупать машины, и автомобильные заводы закрывались.
Но кое-кто по-прежнему мог доставать нефть - благодаря личным связям, о
которых все предпочитали умалчивать. Эти люди покупали машины за любую цену.
Горы Колорадо освещались светом огромных окон завода Лоуренса Хэммонда, со
сборочного конвейера которого к подъездному пути "Таггарт трансконтинентал"
сходили грузовые и легковые автомобили. Весть о прекращении деятельности
Лоуренса Хэммонда пришла, когда ее меньше всего ожидали, быстрая и
внезапная, как резкий удар колокола в мрачной тишине. Комитет из местных
жителей передавал обращения по радио, призывавшие Лоуренса Хэммонда, где бы
он ни был, разрешить открыть завод. Но ответа не было.
Дэгни кричала, когда исчез Эллис Вайет, она задыхалась, когда отошел от
дел Эндрю Стоктон; услышав, что и Лоуренс Хэммонд бросил завод, она
безразлично спросила себя: "Кто следующий?"
- Нет, мисс Таггарт, я не нахожу этому объяснений, - сказала сестра
Эндрю Стоктона, когда Дэгни зашла к ней во время последней поездки в
Колорадо два месяца назад. __Он ничего не говорил мне об этом, я даже не
знаю, жив он или нет, впрочем, как и Эллис Вайет. Нет, накануне ничего
особенного не произошло. Помню только, что в тот вечер к нему пришел
незнакомый мужчина. Раньше я никогда его не встречала. Они говорили
допоздна, когда я ложилась спать, в кабинете Эндрю еще горел свет.
Люди в промышленных городках Колорадо молчали. Дэгни видела, как они
проходили по улицам мимо аптек, магазинов, бакалейных лавок; они словно
надеялись, что движение поможет им не задумываться о будущем. Она тоже
ходила по улицам, не поднимая головы, чтобы не видеть груды покрытых копотью
камней и искореженной стали, - того, что осталось от нефтяных промыслов
Вайета.
Одна из вышек на гребне холма все еще горела. Никто не мог ее потушить.
Проходя по улицам, Дэгни видела рвущийся в небо сноп пламени. Она видела его
ночью из окна поезда: яростное пламя, колышущееся на ветру. Люди называли
его факелом Вайета.
Самый длинный состав на линии Джона Галта насчитывал сорок вагонов;
самый быстрый двигался со скоростью пятьдесят миль в час. Надо было беречь
двигатели: сейчас они работали на угле, и срок их эксплуатации давно истек.
Джиму удалось найти мазут только для локомотивов, тянувших "Комету" и пару
скоростных составов дальнего следования. Единственным поставщиком топлива,
на которого она могла положиться и с которым могла иметь дело, был Кен
Денеггер из "Денеггер коул" в Пенсильвании.
Пустые поезда грохотали по четырем штатам, примыкающим к Колорадо. Они
перевозили овец, корма, дыни и случайного фермера с принарядившейся семьей,
у которого были друзья в Вашингтоне. Джим получал из Вашингтона субсидию на
каждый рейс, который числился не как коммерческий, а как "социально
значимый".
Дэгни стоило неимоверных усилий обеспечивать движение поездов на
участках, где они еще были нужны, по территориям, где все еще теплилось
производство.
Но из балансовых отчетов "Таггарт трансконтинентал" было видно, что
субсидии, выбитые Джимом на поезда, перегонявшиеся порожняком, значительно
превышали прибыль, которую приносили грузовые составы, идущие из пока еще
активных индустриальных районов страны.
Джим хвастался, что эти шесть месяцев оказались самыми доходными за всю
историю существования "Таггарт трансконтинентал". В графе "прибыль" на
глянцевых листах его доклада акционерам числились деньги, не заработанные
им, - субсидии на порожняк; и деньги, не принадлежащие ему, - дивиденды,
которые компания должна была выплатить держателям акций, и суммы,
предназначенные на оплату процентов и выкуп облигаций "Таггарт
трансконтинентал". По распоряжению Висли Мауча Таггарт получил разрешение не
выплачивать этот долг. Он хвастался огромным потоком грузовых перевозок
"Таггарт трансконтинентал" в Аризоне, где Дэн Конвэй закрыл последнюю линию
"Финикс - Дуранго" и отошел от дел, и в Миннесоте, где Пол Ларкин перевозил
руду по железной дороге, в результате чего последнее пароходство,
занимавшееся грузовыми перевозками на Великих Озерах, прекратило свое
существование.
- Ты всегда считала, что умение делать деньги - великая добродетель,
-- говорил ей Джим, чуть заметно улыбаясь. - Кажется, мне это пока удается
лучше, чем тебе.
Никто не выражал желания разобраться в вопросе замораживания облигаций,
возможно потому, что все достаточно ясно представляли ситуацию. Сначала
среди держателей облигаций появились признаки паники, и в обществе стало
нарастать возмущение. Затем Висли Мауч издал новый указ, согласно которому
облигации могли быть "разморожены" по предъявлении заявления о "крайней
необходимости" и правительство взяло на себя обязательство приобретать их,
если сочтет "доказательство необходимости" весомым. Отсюда вытекало три
вопроса, которые никто не задавал и на которые никто не отвечал. Что можно
считать доказательством? Что можно расценивать как "необходимость"? И кто
будет определять, "крайняя" она или не "крайняя"?
Затем стало дурным тоном обсуждать, почему одному позволили разморозить
облигации, в то время как другому отказали. Люди отворачивались, поджав
губы, когда им задавали этот вопрос. Позволительно было рассказать, описать,
но только не объяснять или давать оценку; мистер Смит получил деньги, мистер
Джонс - нет, и это все. И когда мистер Джонс кончал жизнь самоубийством,
поговаривали: "Ну не знаю; если ему действительно нужны были деньги,
правительство дало бы их; но некоторые просто слишком жадны".
Никто не говорил о тех, кто, получив отказ, продавал свои облигации за
треть стоимости тем, у кого находились доказательства такого "бедственного
положения", которое, как по волшебству, превращало тридцать три замороженных
цента в полновесный доллар; никто не говорил о новом бизнесе, развернутом
предприимчивыми молодыми людьми, только что окончившими колледж и
называвшими себя размораживателями, которые предлагали "помочь составить
заявление надлежащим образом". У молодых размораживателей имелись друзья в
Вашингтоне.
Глядя на железнодорожное полотно своей дороги с платформы какой-нибудь
пригородной станции, Дэгни ловила себя на том, что уже не ощущает былой
гордости, но чувствует вину, стыд, словно рельсы покрылись ржавчиной, хуже
того - словно ржавчина стала отливать кровью.
Но, глядя в вестибюле терминала на памятник Нэту Таггарту, она думала:
"Это твоя железная дорога, ты проложил ее, ты боролся за нее, тебя не
остановили ни страх, ни отвращение. Я не сдамся людям с ржавой совестью и
запачканными кровью руками. Я единственная, кто может защитить ее".
Она не отказалась от поисков человека, который изобрел двигатель. Это
было единственной частью работы, ради которой она готова была терпеть все
остальное. Это было единственной в поле зрения целью, придающей значение ее
борьбе. Было время, когда она удивлялась, зачем ей нужно восстанавливать
этот двигатель. Казалось, какие-то голоса спрашивали ее: "Зачем?" "Потому
что я еще жива", - отвечала она. Но поиски были тщетны. Два инженера из ее
компании никого не нашли в штате Висконсин. Она послала их найти людей,
которые работали на компанию "Твентис сенчури", чтобы узнать имя
изобретателя. Они ничего не узнали. Она послала их просмотреть данные в
патентном бюро - ни одного патента на двигатель зарегистрировано не было.
Единственное, что дали поиски, - окурок сигареты со знаком доллара.
Она уже забыла о нем, но недавно нашла его в ящике стола и вечером отдала
знакомому продавцу сигарет на вокзале. Старик очень удивился, рассматривая
окурок, осторожно держа его между пальцами; он никогда не слышал о таком
сорте и недоумевал, как мог пропустить это.
- Мисс Таггарт, а сигареты были хорошего качества?
- Я, во всяком случае, никогда не курила ничего лучше. Озадаченный, он
покачал головой. Старик обещал ей
выяснить, где произведены эти сигареты, и принести пачку.
Она пыталась найти ученого, способного взяться за восстановление
двигателя. Она опросила людей, которых ей рекомендовали как лучших в своей
области. Первый, изучив остатки двигателя и рукопись, тоном вымуштрованного
солдафона объявил, что двигатель принципиально не может работать, никогда не
работал и он докажет, что существование подобного двигателя невозможно.
Второй растягивал слова, словно отвечал надоедливому собеседнику, что не
знает, можно ли это сделать, и что ему вообще нет никакого дела до этого.
Третий воинственно-наглым тоном произнес, что возьмется за дело при условии
заключения с ним контракта на десять лет с ежегодным окладом в двадцать пять
тысяч долларов.
- В конце концов, мисс Таггарт, вы собираетесь получить от этого
двигателя огромную прибыль, ставя на карту мое время. Вам придется
раскошелиться.
Четвертый, самый молодой, молча смотрел на нее. И его лицо выражало
презрение.
- Видите ли, мисс Таггарт, я думаю, что этот двигатель вообще не
следует восстанавливать, даже если это кому-нибудь по силам. Это настолько
превосходит все, что мы имеем, что несправедливо по отношению к ученым не
столь высокого ранга, им не останется ни одной области для достижений и
открытий. Я считаю, что сильный не имеет права ранить чувство собственного
достоинства слабого.
Она приказала ему немедленно убираться из ее кабинета и потом еще долго
сидела, не в силах преодолеть изумление и ужас; самое порочное утверждение,
которое она слышала, было изречено тоном праведника.
Решение обратиться к доктору Роберту Стадлеру возникло у нее, когда
иного выхода уже не оставалось. Она заставила себя позвонить ему вопреки
непоколебимому душевному сопротивлению, похожему на тугие тормоза. Она
спорила с собой, рассуждая: "Я имею дело с такими людьми, как Джим и Орен
Бойл; его вина меньше, почему я не могу обратиться к нему?" Она не находила
ответа на этот вопрос - у нее было лишь стойкое чувство отвращения,
ощущение, что доктор Стадлер как раз тот человек, к которому ни в коем
случае нельзя обращаться.
Пока Дэгни сидела за столом, глядя на график движения по линии Джона
Галта и дожидаясь прихода доктора Стадлера, она задавалась вопросом, почему
за все последние годы не появилось ни одного талантливого ученого. И не
находила ответа. Она смотрела на перечеркнутый график Движения девяносто
третьего поезда - труп этого состава.
У поезда было два свойственных жизни признака: движение и цель; он был
похож на живое существо, но сейчас представлял собой лишь некоторое
количество мертвых товарных вагонов и двигателей. "Не давай себе времени для
чувств, - думала Дэгни, - расчлени мертвое тело как можно скорее,
двигатели нужны по всей системе; Кену Денеггеру в Пенсильвании нужны поезда,
много поездов, если только..."
Доктор Роберт Стадлер, - раздалось в селекторе на столе.
Он вошел улыбаясь, словно улыбка подчеркивала слова:
- Мисс Таггарт, поверите ли, я бесконечно счастлив вновь видеть вас!
Дэгни не улыбнулась и подчеркнуто вежливо ответила:
- Очень любезно с вашей стороны, что пришли.
Она кивнула, ее стройная, подтянутая фигура не шелохнулась, лишь голова
слегка склонилась в медленном официальном кивке.
- Мисс Таггарт, вас бы удивило, если бы я сказал, что искал лишь
повода для встречи с вами?
- Во всяком случае я постаралась бы не злоупотреблять вашей
любезностью, - без улыбки ответила Дэгни. - Прошу вас, доктор Стадлер,
садитесь.
Он осмотрелся:
- Никогда не бывал в кабинете вице-президента железнодорожной
компании. Я не ожидал, что он такой... серьезный. Но это соответствует вашей
должности.
- Случай, о котором я хочу посоветоваться с вами, очень далек от сферы
ваших интересов, доктор Стадлер. Вы даже можете счесть странным, что я
позвонила вам. Позвольте объяснить вам причину.
- То, что вы решили мне позвонить, уже само по себе существенная
причина. И поверьте, для меня будет величайшим удовольствием, если я хоть в
какой-то степени смогу быть вам полезен.
У него была притягательная улыбка человека, который использует ее не
для того, чтобы прикрыть ею слова, а для того, чтобы подчеркнуть смелость в
выражении искренних чувств.
- Это проблема чисто технологического характера, - сказала она
четким, ничего не выражающим тоном молодого механика, обсуждающего сложное
задание. - Я полностью осознаю ваше презрение к этой области науки. Я не
жду, что вы решите мою проблему, это не тот случай, который мог бы
заинтересовать вас лично. Мне просто хотелось бы представить ее на ваше
рассмотрение и задать вам два вопроса. Мне пришлось побеспокоить вас, так
как эта проблема сопряжена с личностью, наделенной выдающимся умом, - она
произносила это безличным тоном, констатируя непререкаемую истину, - а в
науке, кроме вас, выдающихся умов не осталось.
Она не знала, почему ее слова так задели его. Она увидела неподвижное
лицо Стадлера, неожиданную серьезность во взгляде, странное выражение,
казавшееся чуть ли не умоляющим, затем услышала его серьезный голос, словно
обремененный каким-то чувством, придавшим ему чистоту и смирение:
- Что это за проблема, мисс Таггарт?
Дэгни рассказала ему о двигателе, о месте, где нашла его; рассказала,
что установить имя изобретателя невозможно; она не упоминала о подробностях.
Она дала ему фотографии двигателя и уцелевшие листы рукописи.
Пока он читал, она наблюдала за ним. Сначала она заметила в беглом
движении глаз профессиональную уверенность, затем небольшую паузу, более
пристальное внимание и, наконец, увидела движение губ, которое у другого
человека можно было бы принять за свист. Она видела, как он на время прервал
чтение и задумался, словно его мысли разбежались в разных направлениях,
пытаясь проследить сразу все; она видела, как он начал быстро перелистывать
страницы, потом остановился и заставил себя читать дальше, словно разрываясь
между желанием продолжать чтение и попыткой охватить разом все открывающиеся
перед его внутренним взором возможности. Дэгни заметила его возбуждение, она
знала, что сейчас он забыл и про ее кабинет, и про нее - про все на свете;
это изобретение полностью завладело его вниманием, и в благодарность за
способность так реагировать ей захотелось, чтобы доктор Стадлер мог
нравиться ей.
Они молчали более часа, затем он закончил читать и взглянул на нее.
- Поразительно! - радостно и изумленно воскликнул он, словно сообщая
новость, которой никак не ожидал.
Дэгни очень хотелось улыбнуться в ответ и разделить с ним радость, но
она лишь кивнула и сухо произнесла: -Да.
- Это потрясающе, мисс Таггарт!
- Да.
- Вы сказали, проблема технологического характера? Она намного шире.
Страницы, где он описывает свой преобразователь... Можно увидеть, из какой
предпосылки он исходит. Он вышел на новую концепцию энергии, отбросил все
шаблоны, в соответствии с которыми его двигатель невозможен. Он
сформулировал новую, собственную теорию, раскрыл секрет преобразования
статической энергии в кинетическую. Вы понимаете, что это значит? Вы
представляете себе, какой подвиг ради чистой, теоретической науки ему
пришлось совершить, прежде чем он смог создать этот двигатель?
- Кто? - спокойно спросила она.
- Простите, что вы сказали?
- Это первый из двух вопросов, которые я хотела вам задать, доктор
Стадлер. Вы не можете припомнить какого-нибудь молодого ученого, которого
знали лет десять назад и который смог бы это сделать?
Он задумался, удивленный; у него не было времени углубиться в этот
вопрос.
- Нет, - нахмурившись, медленно произнес он. - Нет, не могу вспомнить
никого... и это бесполезно, потому что такие способности никак не остались
бы незамеченными... Кто-нибудь обратил бы на себя мое внимание, мне всегда
представляют подающих надежды молодых физиков... Вы сказали, что нашли это в
исследовательской лаборатории обычного моторостроительного завода?
-Да.
- Невероятно. Что он делал в таком месте?
- Изобретал двигатель.
- Именно это я и имею в виду. Гениальный ученый, который захотел стать
промышленным изобретателем? Это просто возмутительно! Он хотел изобрести
двигатель и втихаря совершил революцию в энергетике; он даже не
побеспокоился о публикации своих открытий, но продолжал работать над своим
двигателем. Зачем ему было растрачивать свой гений на бытовую технику?
- Наверное потому, что ему нравилось жить на этой земле, --
непроизвольно вырвалось у нее.
- Простите, что вы сказали?
__Ничего, я... я прошу прощения, доктор Стадлер. Я не
намерена обсуждать... не относящиеся к делу вопросы. Стадлер вновь
погрузился в свои мысли:
- Почему он не пришел ко мне? Почему не появился в каком-либо
выдающемся научном учреждении, где ему и надлежало быть? Если у него хватило
ума разработать это, он должен был понимать важность того, что сделал.
Почему он не опубликовал статью о своей концепции энергии? В общих чертах я
понимаю его концепцию, но - черт возьми! - самые важные страницы
отсутствуют, формулировки нет! Наверняка кто-нибудь рядом с ним должен был
достаточно хорошо разбираться в этом, чтобы рассказать о его работе всему
миру. Почему же этого не сделали? Как можно было отказаться, просто взять и
отказаться от такого открытия?
- Есть ряд вопросов, на которые я не могу ответить.
- И кроме того, с чисто практической точки зрения, почему этот
двигатель оставили в куче хлама? Да любой, даже самый недалекий промышленник
с руками оторвал бы этот двигатель, чтобы сделать целое состояние. Для того
чтобы распознать его коммерческую ценность, особого ума. не надо.
Впервые за все время разговора Дэгни горько улыбнулась, но ничего не
сказала.
- А что, найти изобретателя невозможно? - спросил он.
- Совершенно невозможно.
- Вы считаете, что он еще жив?
- У меня есть основания так думать. Но я не уверена.
- Предположим, я попытаюсь найти его по объявлению.
- Нет, не надо.
Но если бы я поместил объявление в научных изданиям и попросил доктора
Ферриса... - Он запнулся, его быстрый взгляд встретился с ее взглядом;
Дэгни молча выдержала его взгляд; он первый опустил глаза и твердо, холодно
закончил: - Я попрошу доктора Ферриса передать по радио, что я желаю с ним
встретиться, неужели он откажется?
- Да, доктор Стадлер, думаю, что откажется.
Он не смотрел на нее. Дэгни заметила, как мышцы лица сжались и вместе с
тем как-то обмякли, она не могла сказать, какой свет угасал в нем и что
заставило ее думать об угасающем свете.
Стадлер небрежным жестом бросил рукопись на стол:
- Люди, которым не хватает практичности, чтобы продавать свои мозги,
должны лучше изучить условия объективной реальности.
Он взглянул на нее, словно ожидая гневной реакции. Не ее ответ был
хуже, чем гнев, - ее лицо ничего не выражало, будто его суждение не имело
для нее никакого значения. Она вежливо произнесла:
- Я хотела спросить вас еще об одном. Не могли бы вы порекомендовать
мне физика, который, по вашему мнению, смог бы взяться за восстановление
двигателя?
Он посмотрел на нее и усмехнулся, но в этой усмешке сквозило страдание.
- Вас это тоже мучает, мисс Таггарт? Невозможность найти мало-мальски
сведущего человека?
- Я переговорила с несколькими физиками, которых мне рекомендовали, и
поняла, что они безнадежны.
Стадлер наклонился вперед.
- Мисс Таггарт, - спросил он, - вы обратились ко мне, потому что
доверяете мне как ученому? - Вопрос был открытой мольбой.
- Да, - беспристрастно ответила она. - Как ученому я вам доверяю.
Стадлер откинулся назад; у него был такой вид, словно потаенная улыбка
сняла напряжение с его лица.
- Мне очень хочется вам помочь, - дружелюбно сказал Стадлер, - и это
желание отнюдь не бескорыстно, потому что сейчас у меня нет проблемы
сложнее, чем набрать талантливых работников в свой отдел. Да что там
талантливых! Меня устроил бы человек, подающий хоть какие-то надежды, но из
тех, кого ко мне направляют, не выйдет даже приличного автомеханика. Не
знаю, то ли я старею и становлюсь более требовательным, то ли человечество
деградирует, но в годы моей молодости мир не был столь интеллектуально
бесплодным. А сейчас... Если б вы только видели тех, с кем мне приходится
общаться...
Стадлер внезапно замолчал и задумался, словно неожиданно вспомнив о
чем-то. У Дэгни появилось такое чувство, словно он знает что-то, о чем не
хочет говорить. Это чувство переросло в уверенность, когда Стадлер негодующе
резким тоном, будто уходя от неприятной темы, сказал:
- Нет, мисс Таггарт, я не знаю, кого вам порекомендовать.
- Что ж... Это все, что я хотела выяснить, доктор Стадлер. Спасибо,
что нашли для меня время.
Минуту он сидел молча, словно не решался уйти.
- Мисс Таггарт, не могли бы вы показать мне сам двигатель? - спросил
он.
Дэгни удивленно посмотрела на него:
- Конечно... если вы хотите. Но он в подземном хранилище, в одном из
тупиковых тоннелей.
- Это ничего, если вы не откажетесь проводить меня. У меня нет никаких
особых побуждений. Так, любопытство. Мне просто хотелось бы взглянуть на
него.
Когда они стояли в каменном подвале над стеклянным ящиком с
металлическими обломками, Стадлер снял шляпу, и Дэгни не могла определить,
был ли это обыкновенный жест человека, внезапно сообразившего, что он
находится в одном помещении с женщиной, или же это движение сродни тому, как
обнажают голову у гроба усопшего.
Они стояли в тишине при свете единственной лампочки, отражавшемся от
стеклянной поверхности ящика. Вдалеке стучали колеса, и временами казалось,
что внезапный резкий толчок разбудит безжизненные обломки в стеклянном
ящике.
- Это замечательно, - тихо сказал доктор Стадлер. - Какое счастье
видеть великую, новую, гениальную идею, принадлежащую не мне.
Дэгни посмотрела на него, желая удостовериться, что поняла его
правильно. Он произнес эти слова с искренностью, отбрасывающей все
условности, не беспокоясь о том, стоило ли позволять ей услышать признание в
его страданиях, видя перед собой лишь лицо женщины, способной понять.
- Мисс Таггарт, знаете ли вы отличительную черту посредственности?
Негодование из-за успеха другого. Эти обидчивые бездари трясутся над тем,
как бы их кто не обскакал. Они и понятия не имеют, какое одиночество
появляется, когда достигаешь вершины. Им чуждо это чувство тоски, когда так
хочется увидеть человека, равного тебе, разум, достойный преклонения, и
достижение, которым можно восхищаться. Они скалятся на тебя из своих
крысиных нор, полагая, что тебе нравится затмевать их своим блеском, а ты
готов отдать год жизни, чтобы увидеть хоть проблеск таланта у них самих. Они
завидуют великому свершению, и в их понимании величие - это мир, где все
люди заведомо бездарней их самих. Они даже не осознают, что эта мечта --
безошибочное доказательство их посредственности, потому что человеку
воистину великому такой мир просто противен. Им не дано понять, что
чувствует человек, окруженный посредственностью и серостью. Ненависть? Нет,
не ненависть, а скуку - ужасную, безнадежную, парализующую скуку. Чего
стоят лесть и похвалы людей, которых не уважаешь? Вы когда-нибудь испытывали
сильное желание встретить человека, которым могли бы восхищаться? Чтобы
смотреть не сверху вниз, а снизу вверх?
- Я испытываю это желание всю жизнь, - сказала Дэгни. Это был ответ,
в котором она не могла ему отказать.
- Я знаю, - произнес он, и в бесстрастной мягкости его голоса было
что-то прекрасное. - Я знал это с того момента, как впервые встретился с
вами. Поэтому я и пришел сегодня. - Он немного помолчал, но она ничего не
сказала, и он продолжил так же спокойно и мягко: - Именно поэтому я хотел
увидеть двигатель.
- Понимаю, - тепло произнесла Дэгни; тон был единственной формой
признательности, которую она могла ему выразить.
- Мисс Таггарт, - сказал он, опустив глаза и глядя на стеклянный
ящик, - я знаю человека, который мог бы взяться за восстановление
двигателя. Он отказался работать на меня, поэтому, возможно, это тот
человек, который вам нужен. - Он поднял голову, но перед тем, как увидел
восхищение в ее глазах, открытый взгляд, которого так ждал, взгляд прощения,
разрушил свое мимолетное искупление, добавив светски-саркастическим тоном:
-- Молодой человек несомненно не горит желанием работать на благо общества
или ради процветания науки. Он сказал мне, что не станет работать на
правительство. Предполагаю, что его больше интересуют деньги, на которые он
мог бы рассчитывать у частного работодателя.
Он отвернулся, чтобы не видеть исчезающее с ее лица выражение, не
догадаться о его значении.
- Да, - решительно произнесла она, - возможно, это тот человек,
который мне нужен.
- Это молодой физик из Ютского технологического института, - сухо
сказал он. - Его зовут Квентин Дэниэльс. Один мой знакомый прислал его ко
мне несколько месяцев назад. Он встретился со мной, но от работы, которую я
ему предложил, отказался. Я хотел взять его в свой отдел. У него ум
настоящего ученого. Не знаю, справится ли он с вашим двигателем, но во
всяком случае может попытаться. Думаю, вы легко найдете его в институте. Не
знаю, правда, что он сейчас там делает, год назад институт закрыли.
- Спасибо, доктор Стадлер. Я свяжусь с ним.
- Если... если хотите, я был бы рад помочь ему с теоретической частью.
Я собираюсь заняться работой самостоятельно, начиная с указаний в этой
рукописи. Мне хочется раскрыть секрет его энергии - тот, что раскрыл автор.
Надо понять его основной принцип. Если это удастся, мистер Дэниэльс сможет
закончить работу, касающуюся непосредственно двигателя.
- Я буду глубоко признательна за любую помощь с вашей стороны, доктор
Стадлер.
Они молча шли по вымершим тоннелям, шагая по освещенным голубым светом
ржавым рельсам к виднеющимся вдалеке платформам.
На выходе из тоннеля они увидели человека, который, стоя на коленях,
неуверенно и беспорядочно колотил по стрелке молотком. Рядом, проявляя
признаки крайнего терпения, стоял другой мужчина.
- Да что случилось с этой чертовой стрелкой?
- Не знаю.
- Ты тут уже целый час копаешься! -Угу.
- И сколько еще прикажешь ждать?
- Кто такой Джон Галт?
Доктор Стадлер вздрогнул. Когда они прошли мимо рабочих, он сказал:
- Не нравится мне это выражение.
- Мне тоже, - ответила Дэгни.
- Откуда оно взялось?
- Никто не знает.
Они помолчали, потом он произнес:
- Знавал я одного Джона Галта. Но он давно умер.
- Кем он был?
- Одно время я думал, что он еще жив. Но сейчас я уверен, что он умер.
Это был человек такого ума, что, будь он жив, весь мир только о нем и
говорил бы.
- Но весь мир только о нем и говорит. Стадлер остановился как
вкопанный.
Да... - медленно произнес он, потрясенный мыслью, которая никогда не
приходила ему в голову. - Да... Но почему? - В его словах звучал ужас.
- Кем он был, доктор Стадлер?
- Почему весь мир говорит о нем?
- Кем он был?
Он вздрогнул, покачал головой и резко сказал:
- Это всего лишь совпадение. Имя вовсе не редкое. Это случайное
совпадение. Оно никак не связано с человеком, которого я знал. Тот человек
мертв. - Стадлер не мог позволить себе осознать все значение слов, которые
добавил: - Он должен быть мертв.

* * *
Документ, лежащий на его столе, гласил: "Срочно... Секретно...
Чрезвычайные обстоятельства... Крайняя необходимость подтверждена службой
директора ОЭПа... На нужды проекта "К" - и требовал, чтобы он продал десять
тысяч тонн металла Реардэна Государственному институту естественных наук.
Реардэн прочитал его и посмотрел на управляющего заводом, неподвижно
стоявшего перед ним. Управляющий вошел и без слов положил бумагу на стол.
- Думал, вы захотите взглянуть на это, - произнес он в ответ на
взгляд Реардэна.
Реардэн нажал кнопку вызова мисс Айвз. Он вручил ей заказ и сказал:
- Отошлите его туда, откуда он поступил. Передайте, что ГИЕНу я не
продам ни грамма металла Реардэна.
Гвен Айвз и управляющий посмотрели на него, друг на друга, снова на
него; в их взглядах он прочел одобрение.
- Слушаюсь, мистер Реардэн, - ответила Гвен Айвз, принимая листок,
словно это была обычная деловая бумага. Она кивнула и вышла из кабинета.
Управляющий вышел следом.
Реардэн слабо улыбнулся, разделяя их чувства. Ему была безразлична эта
бумажка и возможные последствия.
Шесть месяцев назад, под влиянием внезапного внутреннего потрясения,
которое дало выход напору чувств, он сказал себе: сначала действия, работа
завода, потом чувства. Это позволило ему хладнокровно наблюдать за тем, как
проводится в жизнь Закон о равном распределении.
Никто не знал, как следует исполнять этот закон. Сначала ему сообщили,
что он не может выпускать свой металл в количестве, "превышающем количество
наилучшего специального сплава, не являющегося сталью", выпускаемого Ореном
Бойлом. Но наилучший специальный сплав Орена Бойла был низкопробным месивом,
которое никто не хотел покупать. Затем ему сообщили, что он может выпускать
свою продукцию в количестве, которое мог бы производить <-фен Бойл. Никто
не знал, как это определить. Кто-то в Вашингтоне без всяких объяснений
назвал цифру, указывающую количество тонн в год. Все приняли это как есть.
Реардэн не знал, как