Джейсон Стетхем |
Джейсон Стэтхэм родился 12.09.1967 в Честерфильде. Вторым сыном в семье лаунж-певца и портнихи, ставшей в последствии танцовщицей. Позднее переехал в Грейт-Ярмут, графство Норфолк, и рос, следуя стопам своих родителей, овладевая искусством уличного театра. Он также играл в футбол в местной средней школе (1978-83), но его настоящей страстью были прыжки в воду. На протяжении 12 лет Стэтхэм входил в состав британской национальной сборной по прыжкам в воду, и занял 12-е место на Чемпионате мира в 1992 году. В одном из интервью актёр отметил, что спорт был его хобби, а деньги приходилось зарабатывать, торгуя на улице парфюмерией и украшениями.
Его отец был боксёром и гимнастом и обучал этому Джейсона, брат любил боевые искусства и часто использовал маленького Джейсона как «грушу». Стэтхэм является специалистом в области боевых искусств, и вместе с Гаем Ричи занимается джиу-джитсу.
В конце девяностых один рекламный агент, работающий, главным образом, со спортсменами, пригласил Стэтхэма принять участие в рекламной кампании Tommy Hilfiger. Так Стэтхэм снялся в рекламе джинсов, стал рекламным лицом бренда, с чего и началась его модельная карьера.
Карьера
Через некоторое время владелец фирмы, которую рекламировал Джейсон Стетхэм, стал основным продюсером дебютной картины Гая Ричи «Карты, деньги, два ствола» и предложил режиссёру кандидатуру Стэтхэма на одну из ролей в фильме. Режиссёр был заинтригован опытом уличной торговли Стэтхэма и впечатлен его модельной работой. Он пригласил Джейсона на пробы и в качестве этюда предложил Стэтхэму изобразить уличного торговца и убедить его купить гарнитур поддельных золотых драгоценностей. «Гаю был нужен подлинный персонаж, — рассказывал об этом случае Стэтхэм. — И это был я, потому что таким вещам не учат в драматической школе». Джейсону удалось продать Гаю Ричи ничего не стоящий товар, а когда тот попытался вернуть его, Стэтхэм проявил такую грациозную непреклонность, что Ричи немедленно взял его на роль.
Джейсон Стэтхэм в 2006 году.
В следующей криминальной комедии Ричи «Большой куш» Стэтхэм сыграл организатора подпольных боксерских боев. Вначале персонаж Джейсона задумывался как второстепенный в ансамбле Брэда Питта, Рада Сербеджия и Денниса Фарины, но в ходе съемок роль стала больше, и к выходу фильма в прокат Стэтхэм занял в сюжете место главного рассказчика.
В 2000-х Стэтхэм совершил прорыв. В 2000 году он дебютировал в американском кино, исполнив роль английского торговца наркотиками в фильме «Сделай погромче», затем получил главную роль в научно-фантастическом триллере Джона Карпентера «Призраки Марса» (2001), присоединился к Джету Ли в фантастической ленте «Противостояние», и принял участие в съемках картины «Ограбление по-итальянски» (2003). Фильмом, который сделал Джейсона звездой, стал «Перевозчик». Гонорар актёра приблизился к миллиону долларов, а продолжение, снятое тремя годами позже, принесло еще большие кассовые сборы, чем оригинал.
Личная жизнь
Около семи лет Джейсон встречался с английской моделью и актрисой Келли Брук до 2004, пока та не познакомилась с актёром Билли Зейном на съёмках фильма. Позже Джейсон встретил певицу Софи Монк, но и с ней вскоре разошёлся. С апреля 2010 года встречается с моделью Роузи Хантингтон-Уайтли.
1. Полное имя — Джейсон Майкл Стэтхэм.
2. В молодости профессионально занимался плаванием.
3. В 1992 году занял 12-е место на чемпионате мира по прыжкам в воду.
4. Некоторое время работал моделью в компании «French Connection», производящей одежду.
5. В течение 10 лет был членом Национальной Ассоциации по прыжкам в воду.
6. Участвовал в Олимпийских играх 1988 года в Сеуле в сборной по прыжкам в воду.
7. Отец Джейсона — певец, а мать — танцовщица.
8. Пробовался на роль Агента 47 в «Хитмане».
9. Джейсон Стэтхэм — левша.
10. Хорошо владеет смешанными боевыми искусствами и является экспертом по кикбоксингу.
11. Джейсон Стэтхэм был моделью для торговых марок "Levi's" и "French connection".
Любимые актёры: Пол Ньюман, Стив Маккуин, Чарльз Бронсон и Клинт Иствуд
Любимые машины: Aston Martin, the BB5’s, британские авто... Водит GT2 Porsch и Audi
Самый востребованный, в последнее время, герой боевиков снова мочит всех налево и направо. На сей раз Джейсон Стэтхэм противостоит китайской мафии, спасая от их рук девочку, случайно знающую код от сейфа где деньги лежат. А ведь давно известна истина - храните деньги в сберегательной кассе, там они будут под защитой государства.
|
Захария Ситчин |
|
Кэмерон Диаз |
|
СКАБРЕЗНОРСТЬ |
|
КРАСИВАЯ ТАИНСТВЕННАЯ НЕЗНАКОМКА |
|
ФЕНТЕЗИ Ч4 |
|
ФЕНТЕЗИ Ч3 |
|
ФЕНТЕЗИ Ч5 |
|
ФЕНТЕЗИ Ч2 |
Подборка в стиле Fantasy (ч.2)
klassika
  |
|
ЛЕЧЕБНЫЕ МУРЛЫКИ |
ЛЕЧЕБНЫЕ МУРЛЫКИ
ЛЕЧЕБНЫЕ МУРЛЫКИ
О том,что кошки обладают способностью лечить различные заболевания,известно многим
Кошкотерапия может избавить от раздражительности, гипертонии и массы других заболеваний
Эффект такого необычного лечения основан на биоэнергетическом контакте двух живых существ, воздействии на организм человека электростатического поля кошачьего шерстного покрова, температуры тела животного, вибрации, производимой при мурлыкании.
|
Без подобно !!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! |
Друзьям: немного улыбки -:)
Для хорошего настроения:
Танцоры "Мастер класс"
Хоть не новый,но прикольный ролик...
|
С МАСЛЕНИЦЕЙ ВСЕХ ! |
|
ДА............................................ |
Отличный сайт я хочу порекомендовать, где можно почитать отзывы о различных машинах, в частности о Лада Гранта.
Здесь, на сайте можно почитать Лада Гранта: отзывы владельцев , причем различные, а не только положительно-хвалебные. Владельцы машин делятся своим опытом насчет ходовой части, и о том кто какие трудности испытывает при эксплуатации. Очень полезный сайт, всем советую.
|
Мишель Мерсье |
|
планшет Ainol Novo 8 |
|
Messerschmitt KR175 |
|
уитни хьюстон |
|
АБСОЛЮТНАЯ ЧЕПУХА! |
|
ПРОСТО КРАСИВЫЕ МЕСТА...... |
|
Проходной выключатель, схема проходного выключателя |
|
ПРИКОЛЫ ИЗ ОКИ Ч2 !!! |
00000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000
http://www.avtoturbo.ru/avtoart/turboar972
|
ПРИКОЛЫ ИЗ ОКИ Ч1 !!! |
000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000
|
Дневник Akira_Toya |
|
|
Дневник anishuskela |
|
|
ПОШЛЯТИНА 2 |
АБ
|
Бриллиант титаника |
В фильме Джеймса Кэмерона Титаник почти всё настоящее, с каждой вещью связана какая-то история. В фильм вошли натурные подводные съёмки затонувшего Титаника, интерьер корабля восстановлен с точностью до мелочей. Об этом все знают, но вот о том, что и бриллиант в фильме тоже имел свой прототип, знают, я думаю, немногие. Героиня фильма, которую великолепно сыграла Кейт Уинслет, носила драгоценное ожерелье, подаренное ей женихом. Самым главным достоянием этого ожерелья был очень крупный бриллиант, тёмно-синего цвета, огранки сердце, называвшийся Сердце Океана.
Бриллианты с ярким насыщенным цветом встречаются в природе очень редко, тем более камни такого размера. Даже бриллиант, в окраске которого проявляется слабый оттенок фантазийного цвета (любой цвет, кроме бесцветного) уже резко повышается в цене. Ряд по увеличению в стоимости бриллианта в зависимости от фантазийной окраски: зелёный, красный, розовый, голубой; отмечу, что этот ряд действует только для камней отличного качества и насыщенного цвета, именно такого, как в фильме Титаник.
Огранка сердце тоже используется на бриллиантах только для редких камней. Обычные бриллианты имеют круглую форму, и специальную огранку клиньями - так и названную бриллиантовой.
Прототип же этого бриллианта Сердце Океана был продан в 1995 году на аукционе Кристи в Лондоне. Бриллиант был огранён в форме сердца, и был именно голубого цвета. Вес реального прототипа всего 13,75 карата, а продан он был за 7 миллионов 791 тысячу долларов (7791000 $). Таким образом, цена за один карат бриллианта составила 565 тысяч долларов (56500 $). В действительности прототип оказался намного меньше бриллианта Сердце Океана, который показан в фильме Титаник. Сердце Океана, которое носит на шее героиня фильма, весит не меньше 350 карат.
Таким образом, с точки зрения геммологи, науки о драгоценных камнях, в бриллианте Сердце Океана сочетаются все те качества, которые являются залогом его высокой стоимости, а именно:
· Уникальный насыщений синий цвет - фантазийный цвет.В фильме Джеймса Кэмерона Титаник почти всё настоящее, с каждой вещью связана какая-то история. В фильм вошли натурные подводные съёмки затонувшего Титаника, интерьер корабля восстановлен с точностью до мелочей. Об этом все знают, но вот о том, что и бриллиант в фильме тоже имел свой прототип, знают, я думаю, немногие. Героиня фильма, которую великолепно сыграла Кейт Уинслет, носила драгоценное ожерелье, подаренное ей женихом. Самым главным достоянием этого ожерелья был очень крупный бриллиант, тёмно-синего цвета, огранки сердце, называвшийся Сердце Океана.
Бриллианты с ярким насыщенным цветом встречаются в природе очень редко, тем более камни такого размера. Даже бриллиант, в окраске которого проявляется слабый оттенок фантазийного цвета (любой цвет, кроме бесцветного) уже резко повышается в цене. Ряд по увеличению в стоимости бриллианта в зависимости от фантазийной окраски: зелёный, красный, розовый, голубой; отмечу, что этот ряд действует только для камней отличного качества и насыщенного цвета, именно такого, как в фильме Титаник.
Огранка сердце тоже используется на бриллиантах только для редких камней. Обычные бриллианты имеют круглую форму, и специальную огранку клиньями - так и названную бриллиантовой.
Прототип же этого бриллианта Сердце Океана был продан в 1995 году на аукционе Кристи в Лондоне. Бриллиант был огранён в форме сердца, и был именно голубого цвета. Вес реального прототипа всего 13,75 карата, а продан он был за 7 миллионов 791 тысячу долларов (7791000 $). Таким образом, цена за один карат бриллианта составила 565 тысяч долларов (56500 $). В действительности прототип оказался намного меньше бриллианта Сердце Океана, который показан в фильме Титаник. Сердце Океана, которое носит на шее героиня фильма, весит не меньше 350 карат.
Таким образом, с точки зрения геммологи, науки о драгоценных камнях, в бриллианте Сердце Океана сочетаются все те качества, которые являются залогом его высокой стоимости, а именно:
· Уникальный насыщений синий цвет - фантазийный цвет.В фильме Джеймса Кэмерона Титаник почти всё настоящее, с каждой вещью связана какая-то история. В фильм вошли натурные подводные съёмки затонувшего Титаника, интерьер корабля восстановлен с точностью до мелочей. Об этом все знают, но вот о том, что и бриллиант в фильме тоже имел свой прототип, знают, я думаю, немногие. Героиня фильма, которую великолепно сыграла Кейт Уинслет, носила драгоценное ожерелье, подаренное ей женихом. Самым главным достоянием этого ожерелья был очень крупный бриллиант, тёмно-синего цвета, огранки сердце, называвшийся Сердце Океана.
Бриллианты с ярким насыщенным цветом встречаются в природе очень редко, тем более камни такого размера. Даже бриллиант, в окраске которого проявляется слабый оттенок фантазийного цвета (любой цвет, кроме бесцветного) уже резко повышается в цене. Ряд по увеличению в стоимости бриллианта в зависимости от фантазийной окраски: зелёный, красный, розовый, голубой; отмечу, что этот ряд действует только для камней отличного качества и насыщенного цвета, именно такого, как в фильме Титаник.
Огранка сердце тоже используется на бриллиантах только для редких камней. Обычные бриллианты имеют круглую форму, и специальную огранку клиньями - так и названную бриллиантовой.
Прототип же этого бриллианта Сердце Океана был продан в 1995 году на аукционе Кристи в Лондоне. Бриллиант был огранён в форме сердца, и был именно голубого цвета. Вес реального прототипа всего 13,75 карата, а продан он был за 7 миллионов 791 тысячу долларов (7791000 $). Таким образом, цена за один карат бриллианта составила 565 тысяч долларов (56500 $). В действительности прототип оказался намного меньше бриллианта Сердце Океана, который показан в фильме Титаник. Сердце Океана, которое носит на шее героиня фильма, весит не меньше 350 карат.
Таким образом, с точки зрения геммологи, науки о драгоценных камнях, в бриллианте Сердце Океана сочетаются все те качества, которые являются залогом его высокой стоимости, а именно:
· Уникальный насыщений синий цвет - фантазийный цвет.
· Огранка в форме сердце, а не круглая как это принято.
· Кроме того, наличие миниатюрного прототипа в действительности придаёт фильму большую достоверность.
|
ПОШЛЯТИНА |
ОСТАЛЬНОЕ НА MAIL - АКУСТИКА Т50В
|
Крушение лайнера Costa Concordia(Коста Конкордия) |
|
Я ЧЕГО ТО НЕ НАШЕЛ |
|
Михаил Задорнов |
|
|
Михаил Задорнов |
|
|
Михаил Задорнов |
|
Михаил Задорнов |
|
Николай Задорнов Амур― батюшка Книга первая |
Николай Задорнов
Амур― батюшка
Книга первая
Глава первая
От сибирских переходцев Егор Кузнецов давно наслышался о вольной сибирской жизни. Всегда, сколько он себя помнил, через Урал на Каму выходили бродяжки. Это был народ, измученный долгими скитаниями, оборванный и на вид звероватый, но с мужиками тихий и даже покорный.
В былое время, когда бродяжки были редки, отец Егора в ненастные ночи пускал их в избу.
– Ох, Кондрат, Кондрат, – дивились соседи, – как ты не боишься: люди они неведомые, далеко ли до греха…
– Бог милостив, – всегда отвечал Кондрат, – хлеб-соль не попустит согрешить.
Бродяжки рассказывали гостеприимным хозяевам, как в Сибири живут крестьяне, какие там угодья, земли, богатые рыбой реки, сколько зверей водится в дремучих сибирских лесах. Среди бродяг попадались бойкие рассказчики, говорившие, как по книгам. Наговаривали они быль и небылицы, хорошее и плохое. По рассказам их выходило, что хоть сами они и ушли почему-то из Сибири, но страна там богатая, земли много, а жить на ней некому.
Да и не одни бродяжки толковали о матушке-Сибири. Сельцо, где жили Кузнецовы, стояло на самом берегу Камы, а по ней в те времена шел путь в Сибирь. Егор с детских лет привык жить новостями о Сибири, любил послушать проезжих сибиряков и всегда любопытствовал: что туда везут, на баржах или по льду, какова там жизнь, каковы люди. Мысль о том, что хорошо бы когда-нибудь и самому убежать в Сибирь, еще смолоду укоренилась в его голове.
Егор женился на свободной сибирячке. Одну зиму пришлось ему прожить на соседнем заводе. Там встретил он славную, красивую девушку, дочь извежога, присланного на завод с азиатской стороны Урала. Егор и Наталья полюбили друг друга. На другой год Егор уломал отца заслать сватов, и свадьбу сыграли.
За последние годы движение в Сибирь заметно оживилось. Началось это еще до манифеста. Год от году проезжавшие сибиряки поминали, что скоро осуществится заветная их мечта: России вернется старая русская река Амур, и по ней откроется плаванье, Сибирь получит дорогу к богатому русскому морю. Вскоре дошел слух, что Амур, когда-то отнятый у России хитростью и насилием, снова стал русским, что река эта течет богатым краем, который теплей Сибири, и что там хорошая земля, зверя и рыбы великое множество и что туда скоро станут вызывать народ на жительство.
– Сперва-то вызовут охотников, а не сыщется охотников – пошлют невольников, –говорил по этому поводу дед Кондрат.
Душа Егора просилась в новый, свободный край. Так и стояла у него в глазах жирная, вольная земля, широкая река, несущая из Сибири воды к морю-океану.
Океан, вольная река, вольная земля – про это слыхал Егор и прежде, но никогда сам не видал. На Каме все берега и места лова рыбы были поделены.
После манифеста в Сибирь повалило много народу.
Вскоре, как и предсказывал дед, стали выкликать охотников заселять новые земли на Амуре. По деревням ездили чиновники и объясняли крестьянам, что переселенцам на Амур предоставляются льготы. Что снимут все старые недоимки, а на новых местах наделят землей, кто сколько сможет обработать. Обещали не брать налогов и освобождать всех их, вместе с детьми, от рекрутской повинности.
А на старом месте жить Егору становилось тесно и трудно. Жизнь менялась, село разрослось, народу стало больше, земли не хватало. Торгашество разъедало мужиков. У богатых зимами стояли полные амбары хлеба, а беднота протаптывала в снегах черные тропы, бегая с лукошками по соседям. Кабаки вырастали по камским селам, как грибы после дождя.
Кондрат с годами стал сдавать, и хотя еще целый день мог промолотить без шапки, но уже головой в доме стал Егор. Он все больше не ладил с деревенскими воротилами, забиравшими мало-помалу в свои руки все село. За непокорный нрав богатеи давно собирались постегать Егора.
Однажды в воскресенье у мирской избы шло «учение». Крестьян драли «миром» за разные провинности. В те времена случалось, что ни в чем не повинного человека секли время от времени перед всем народом − единственно для того, чтобы и его уравнять со всем драным и передранным деревенским людом.
Егор шел мимо мирской избы. Мужик он сухой, широкоплечий, роста выше среднего, нравом горячий, отзывчивый. Мужики, по наущению богатых стариков, к нему все же подступили: им было не в диковину, что ребята и поздоровей его ложились на брюхо и сами задирали рубаху. Как только один из них, не глядя Егору в глаза, сказал ему, что велят старики, Кузнецов затрясся, лицо его перекосилось. Сжав кулаки, он кинулся на мужиков и крикнул на них так, что они отступились, и уж никто более не трогал его.
Кузнецовы, так же как и все жители сельца, были до манифеста государственными крестьянами. Помещика они и раньше не знали и жили посвободней крепостных; Егор всегда отличал себя от подневольных помещичьих крестьян и гордился этим. Он был дерзок на язык и крепок на руку.
Если бы деревенским воротилам удалось его унизить, отстегать на людях, они, пожалуй, и перестали бы сердиться на него и дали бы ему от общества кое-какие поблажки. Но Егор в обиду себя не давал и многое терпел за свою непокорность. Жил он небогато, работал в своем хозяйстве прилежно, но силе его негде было разгуляться.
Когда стали выкликать охотников на Амур дело решилось само собой, словно Кузнецовы только этого и ждали.
Семейство Егора к тому времени состояло из деда, бабки, брата Федюшки и жены Натальи с тремя детьми: Петькой, Васькой и девчонкой Настей. Наталья тоже стояла за переселение. Бабка Дарья, еще моложавая и бойкая женщина, поддалась уговорам сына быстрей старика. Она хорошо понимала своего Егора, и если сначала не соглашалась переселяться, то делала это не от души, а более для того, чтобы испытать, не отступится ли сын от своего замысла. Егор крепко стоял на своем, и мать согласилась. С трудом уломали деда.
Егор записался в переселенцы.
Семья оживилась и стала дружно собираться в далекий путь. Тут-то и оказалось, что у Егора уже многое обдумано и многое заранее подготовлено для дороги, а когда он обо всем этом думал, он и сам бы не мог сказать.
Егор, как и все трудовые люди, ненавидел богачей и чиновников и решил уйти туда, где их, как говорили, либо нет совсем, либо поменьше, чем на Каме. Егор надеялся: если на новых местах сойдутся простые и равные люди, то жизнь у них станет справедливой.
Осенью Кузнецовы сняли урожай, намололи муки на дорогу, набрали семян из дожиночных колосьев, с тем, чтобы посеять их на заветном амурском клине, справили лошаденкам сбрую, продали избу, скот и хозяйство, расплатились с долгами.
Отслужили напутственный молебен, бабы поплакали-поголосили, и, простившись с родной деревней, Кузнецовы двинулись в далекий путь.
Глава вторая
В Перми уральские переселенцы, съехавшиеся туда из разных деревень, собрались в партию. Назначили партионного старосту, и вскоре крестьяне двинулись сибирским трактом за Урал.
Великий путь от Камы в Забайкалье шли они около двух лет. Первоначально высшие чиновники, распоряжавшиеся переселением, рассчитывали, что крестьяне смогут передвигаться зимой, и быстро достигнут Читы, откуда должно было начаться их плавание по рекам. Но в сибирские морозы ехать с семьями по степям и тайге оказалось невозможным, и переселенцы останавливались в богатых деревнях, нанимались к сибирякам в работники.
Эх! Сибирь, Сибирь! Еще и теперь, как вспомнят старики свое переселение, есть им о чем порассказать…. Велик путь сибирский − столбовая дорога. Пошагаешь по ней, покуда достигнешь синих гор байкальских, насмотришься людского горя, наготы и босоты, и привольной жизни на богатых заимках, и степных просторов, и диких темных лесов. Попотчуют тебя кто чем может: кто тумаком по шее, а пьяный встречный озорник из томских ямщиков − бичом, богатый чалдон − сибирскими пельменями, подадут тебе под окном пшеничный калач и лепешку с черемухой. Приласкают тебя и посмеются над тобой, натерпишься ты холоду и голоду, поплачешься под березой над свежим могильным холмом, проваляешься на телеге в разных болезнях, припалит тебя сибирским морозцем, польет дождем, посушит ветром. Увидишь ты и каторгу, и волю, и горе, и радость, и народ в кандалах, этапных чиновников, скупых казначеев. А более всего наглядишься кривды, и много мимо тебя пройдет разных людей − и хороших и плохих.
Под Томском у кулаков-гужеедовˡ переселенцы покупали знаменитых сибирских коней. Хороши томские лошади: высоки, могучи, грудасты, идут шагом, а телега бежит. Старых, изъезженных, избитых коняг чуть не даром продавали лошадникам. На томских поехали живей. Осенью на Енисее, у перевозов, во время шуги² скопилось много переселенцев. Начались болезни, повальный мор. Приезжали доктора, чиновники, полиция. Переселенцев остановили на зимовку.
За Енисеем встала стеной великая тайга. Как вступили в нее переселенцы, так уж во всю жизнь не видали ее конца, сколько бы ни ходили. Велика эта тайга! Зайди-ка в нее в самую чащу, сядь в сырые мхи да одумайся, где ты и что за лес вокруг тебя, и что ты такое против всего этого. И такая тебя возьмет лихота, что и не рад станешь. Уж лучше ехать и не думать.
На исходе второй зимы − когда начались оттепели, и морской лед трещал так гулко, как гремит гром в июльскую грозу − переселенцы, перевалив по льду Байкал, вступили в забайкальские норы. Грозно, как облака, уходили они вдаль голубыми снежными «белками». Новая страна − великая, дикая, неведомая − открылась толпе оборванных усталых крестьян.
Начались деревни староверческие и деревни бурят, которые звали тут «братскими», казачьи заимки и крестьянские села, растянувшиеся в узкую улицу на долгие версты по тесным и хмурым горным долинам.
Снег стаял, зацвел багульник, в тайге посвистывали бурундуки. Наступила забайкальская весна. Но переселенцам хотелось не радоваться, а плакать: больно вспоминалась родная весна, совсем не похожая на здешнюю. Кругом были дикие камни, обросшие мхами и лишаями, каменистые крутогоры с рогатыми кедрачами. По долинам и по дорогам − пески и сосны.
В конце мая партия прибыла в Читу. Там уже скопилось к тому времени большое количество переселенцев, направлявшихся на Амур и на Уссури. Это были крестьяне Орловской, Тамбовской, Пермской, Вятской и Воронежской губерний. Часть их пошла на переселение по доброй воле, часть по жребию. Были тут сектанты, раскольники и разный другой люд, не ужившийся на старых местах, стремившийся подальше в тайгу в поисках плодородных земель и вольной жизни.
ˡ От выражения «гужом ехать».
² Шуг− ледоход, лед.
С верховьев Читинки и Ингоды каторжные читинской колонии сплавляли лес,
а переселенцы, объединившись по две-три семьи, строили для себя плоты.
Егор сговорился строить плот с Федором Барабановым, с которым шел всю долгую дорогу. Федор был в семье пятым сыном и отправился в Сибирь потому, что не ладил с братьями. Он знал, что от отца после раздела ничего не получит. Был он мужик хитроватый, рисковый, по-своему смелый и шел на Амур, втайне надеясь разбогатеть.
Егор был крепче и тверже Федора, а тот был похитрей и на язык ловчее и мог из всякого затруднения придумать исход.
Жена Барабанова, низкорослая силачка Агафья, выносливая и терпеливая, была во всех делах советчицей и помощницей своего мужика, но нередко и помыкала им, если он в чем-нибудь плошал. Ворочая бревна на плотбище, она не отставала от Егора, а Федора, случалось, и опережала.
Плоты строили по-сибирски, укладывая плахи на долбленные кедровые стволы.
В начале июня работа была закончена. Переселенцы двинулись вниз со вторым сплавом. Первый ушел еще в мае, следом за льдами.
Мимо поплыли скалистые берега Ингоды, потом Шилки, мрачные теснины, хвойные леса. До Стрелки миновали семь маленьких почтовых станций − «семь смертных грехов».
«Экая тоска, экая скучища на этой Шилке зимой!» −думалось Егору, когда услыхал он такое прозвище здешних станций.
На вторую неделю пути выплыли на Амур. За Стрелкой солдаты-сплавщики указали китайскую землю. Она ничем не отличалась от своей.
На реке было людно, как на большой дороге: сплавлялись вниз купеческие баркасы, баржи с солдатами, с казенными грузами и со скотом; на плотах плыли казаки из Забайкалья и везли целиком свои старые бревенчатые избы; попадались китайские парусные сампунки, полные товаров. В устье Зеи, в Благовещенске, переселенцы получили «порционы» − черные гнилые сухари, соль, побывали на многолюдном базаре.
Ниже Благовещенска стали проплывать пароходы. На левом берегу уже стояли казачьи станицы. На правом попадались китайские деревни.
Кое-где виднелись пашни. Крестьяне-китайцы подходили к плотам, кланялись вежливо, приносили овощи, бобы, лепешки, показывали знаками, что русские плывут далеко и что путникам надо помогать. И, увидя маленьких крестьянских ребятишек, китайцы что-то с восторгом говорили между собой. Это было понятно и глубоко трогало крестьян. Егор ходил в деревню смотреть, как живут китайцы.
− Такие же люди, − сказал он воротясь.
Перед крестьянами открылась еще одна новая страна. Тайга, чем ниже спускались по реке, становилась веселей: кудрявились орешники, радовали глаз дубняки, липовые рощи; на лугах росли сочные буйные травы, и на зеленых косогорах и на русской и на китайской сторонах реки цвели красные и желтые саранки и пушистые белые Марьины коренья.
На возвышенностях − релках − виднелись распаханные и засеянные казаками земли.
− Эх, взяли меня, как с гнезда, и унесли… − невесело и растерянно говорил дед Кондрат, проплывая маньчжурский городок, обнесенный глинобитной стеной.
Глава третья
В Благовещенске вместо солдат-сплавщиков на паромы заступили лоцманы-казаки из недавно переселенных на Амур забайкальцев. С этими плыть стало веселей. Они все тут знали и обо всем охотно рассказывали.
− Амур − древняя наша река, − рассказывал низкорослый, кривоногий казак Маркел. − Мои деды на этом Амуре жили. Вернее, сказать, я-то родился на Шилке, в станице Усть-Стрелка, но род-то от амурских старых жителей. Ведь в древнее время тут русских много жило. Издревле этой реке и название − Амур-батюшка! Волга − Руси матушка, а Амур-то батюшка! Были тут и города, заимки. Пашни пахали. А потом русские ушли − так и земля заглохла, стала Азия и Азия! А нынче вот опять к Рассее вернулись, так топоры всюду застучали. Лес валят, корчуют. Красота!
− Почему же деды-то уходили с Амура? − спросил Егор.
Маркел не сразу ответил. Он с раннего детства м6ного слышал про те времена от стариков. У него было что рассказать российским переселенцам, и поэтому он не торопился. Посасывая трубку и важно оглядывая караван, Маркел начал тонким голоском:
−Это было давно. Моих дедов дед ли, прадед ли тут жил. Тут было всего, − и хлеба росли, и люди жили в достатке. Русские города были славные, с крепостями. Маньчжурца тогда слышно не было − он где-то жил далеко, где теплей. А китаец − тот и вовсе за стеной сидел. У них коренное государство стеной отгорожено, и начальство строго следит, чтобы за ворота никто не выселялся. Это я сам знаю, потому сам сидел в Китае в плену и стену видел. Здоровая такая стена, вот с эту кручу, − кивнул Маркел на каменный обрыв, быстро проплывающий над плотами. − Проложена прямо по сопочкам, по степи, где придется! Ну вот! Маньчжурец, значит, услыхал, что русские хорошо зажили на Амуре. В те поры, − это давно было, − Николай Николаевич Муравьев говорил: Двести лет тому назад, маньчжурец собрал тьму войска и пошел на русские земли. Подошел к Руси, аж до Амура достиг, − пояснил Маркел. − Ну, началась война. Русские дрались хлестко. Бабушка рассказывала, что старухи и те сражались. Отбили маньчжура. Он на другой год опять войско подвел. Так воевали много годов, не поддавались! Куда там! Выше Благовещенска был большой город Албазин. Там наша заимка была. Отец-то все нам говорил: нельзя, мол, ребята, позабыть нам дедушкину пашню, − водил нас на Амур-то батюшку, тогда мы в Забайкалье жили! А уж какая пашня! На ней в два обхвата березы выросли. Когда я с отцом ходил, он показывал место, где был Албазин. А потом отец помер, а у меня знакомых стало много из орочен. Я часто сюда ездил, ружья возил, так сам уж хорошо это место запомнил, где Албазин стоял. Немножко пониже − все было сплошь запахано. А теперь и на тех пашнях тайга, а где так гарь или который лес ветром повалило. Захламилось место. А когда-то стоял город со стенами, пушки, церковь, кругом богатая земля, скот разведен. Люди жили мирно. Маньчжуру приманка. Он давай воевать. Обложил Албазин, но так и не мог взять. Последний раз десять тысяч войска привел. А нам помощи нет настоящей, − от Москвы-то как ее подашь, далеко, да через хребты дорога. Но и видать бы маньчжуру Албазина, если бы не прислали из Якутска приказ − сдать крепость, народу выйти в Забайкалье, замириться. Обида, конечно! Говорят, шибко плакали старики. Албазинскую-то божью матерь слыхали? − вдруг с живостью спросил Маркел. − Чудотворную-то икону?
− Казанскую, что ль? − переспросил Федор.
− Какой казанскую? − с пренебрежением ответил казак. − В Албазине была чудотворная албазинская. У нас известно. Вот я позабыл только, какое чудо было. Ну, словом, икону старики вынесли, оружья не отдали и, как выходили, то поклялись вернуться на Амур, отбить его обратно у врага. Так старики из рода в род детям говорили, что земля там наша и, мол, пашни наши зарастают. Маньчжурец эту страну запустил. Построил Айгун − так себе, одно названье что город, деревушка да стена из глины. Ему жить тут холодно, он к морозам нашим непривычный. Когда я был у них в плену, то они объяснили, надеются, что такая тайга да болота надежней всякой стены и сквозь них никто не продерется. А вот Геннадий-то Иваныч Невельской на корабле зашел с моря и устье реки занял, и с тех пор Россия сюда двинулась, Амур нам вернулся. И теперь народ сюда льется, как вода.
− Как же Амур-то нам отдали? − спросил Федор.
− А на что он им? Они боятся этого Амура. Мы как сюда пришли с Муравьевым, из ружья ни разу не выстрелили. Все мирно обошлось. У китайцев есть умные старики. Они рассудили, что Амур надо признать за хозяином: с Россией, мол, соседи, жить, говорят, будем мирно, для Руси, мол, надо по воде выход иметь к морю, − и не стали препятствовать. Старый договор порвали, написали новый. Николай Николаич Муравьев подписал, китайцы кистями расписались, выпили хорошенько, и с тех пор с китайцами живем дружно. И опять Амур зовем батюшкой − кормилец наш. И китайцы довольны, а то они боялись, что англичане Амур захватят. Беда, эти англичане сильно терзают китайцев!
− Ну, ладно, а как же тогда ты в плен попал к китайцам, если с китайцами дружно жили?
− Ну, это дело мое! − недовольно ответил Маркешка и, немного помолчав, добавил: − Это давно было!
− Смехота! − вдруг подхватил на соседнем плоту другой сплавщик, пожилой, безбородый и желтолицый Иннокентий, или, как его все звали, Кешка. − Маркел ходил охотиться на Амур еще в старое время. Его поймали. Год держали в яме, а потом через весь Китай и всю Монголию Вывезли в клетке на верблюде и в Кяхте выдали. Пусть он сам расскажет. Эй, Маркел, расскажи, за что тебя схватили.
Маркел угрюмо молчал.
− Беда, он зимой ходил на дедушкину землю охотиться на белок и на соболей, да напоролся на льду на китайского генерала, на начальника Айгуна. Это вот городишко на той стороне. Маркел стал драться, этого генерала покусал, покарябал и верхом на нем уехал в нарте. Собаки испугались и утащили их обоих. Расскажи, Маркешка.
− Чё рассказывать! − попыхивая трубкой, отвечал казак, подгребая веслом и отводя плот подальше от берега
− Они впятером охотиться ходили на Амур, − не унимался Кешка. − Те пока дрались со стражниками, Маркел увидал, что в нарте лежит толстый генерал, и залез на него. Товарищи отбились, а его увезли. Год за это просидел в Китае! Он маленький, а отчаянный. Он оружейник хороший. Ружья сам умеет делать хорошие. В старое время делал ружья для всех охотников. На Амуре русские ружья знали. Его работы.
− Что же ты на сплав пошел? Ведь ружья делать занятие доходное? − удивился Федор, обращаясь к лоцману. − На новом-то месте ружья нужны!
− Я спросил у начальства позволенья открыть оружейный завод в Благовещенске, − лениво отвечал Маркешка.
− Ну, и что же?
− Говорят: «Капитала у тебя нет, − и не суйся, не смей этим делом заниматься». Отбили мне всю охоту. Я думал, они обрадуются, они говорят: ружья покупать надо мол, не у меня, а у каких-то иностранцев или в Туле. Еще, говорят, не хватало, чтобы забайкальцы стали свои системы придумывать! Однако, твари, ружье мое схватили и не отдали, и видать было, что понравилось им. Ружье отобрали, сняли с него рисунок и куда-то послали. Все расспросили, а меня самого − по шапке. Сказали, в Николаевске есть оружейная при арсенале, чинят там старые кремневки, фитильные, штуцера − всякую там чертовщину, туда, мол, нанимайся. А на черта мне это дело сдалось?
Егор с большим любопытством приглядывался к Маркешке. Бледный и смирный казак, как видно, был выдумщиком и смельчаком.
− Он ведь Хабаровых! − продолжал на соседнем плоту Иннокентий. − Ерофей-то Хабаров в древнее время был богатырь, голова на Амуре. Албазин-то который построил. Хабаров, паря, знаменитый был человек. Маркешка-то его же рода, от братьев от его, что ли, они произошли. Муравьев, когда в первый раз Маркешку увидел, сказал: «Какой же ты Хабаров − маленький да кривоногий!» А Маркел смело так отвечает: твой бы род, мол, двести лет по болотам в тайге таскался да сидел бы голодом, так и ноги бы свело, и еще не так бы пожелтел. Губернатор только посмеялся и что-то про полицию стал говорить, чтобы зря не ходили за Горбицу.
Егор подумал, что и тут в городах, верно, такая же несправедливость, как на старых местах, если Маркелу не подсобили. Человек выселился на новое место, а тут ему запретили делать ружья.
«Ну, да мы будем жить в глуши, где, поди, нет никакого начальства», − утешал себя Егор. Он надеялся, что на новом месте он заживет по-новому.
Через неделю караван подошел к деревне Хабаровке.
− Не твоим ли именем названа? − спросил Федор у Маркешки.
− Нет, это Ерофеевым! − отвечал казак. − Тут полиция придирчивая нынче, беда! А прежде был город с крепостью.
Маркешка простился со своими товарищами и с переселенцами. От Хабаровки он должен был вести часть переселенцев вверх по Уссури, а оттуда по тайге, тропами, провести во Владивосток военный отряд.
− А семья где у тебя? Или ты холост? − спрашивал Егор.
− Ребят семеро, да жена, да две старухи живут на Верхнем Амуре, − отвечал Маркешка.
− Далеко же ты на заработки ходишь, − заметил мужик с удивлением.
Глава четвертая
В Хабаровке от переселенческого каравана отстала баржа с семейными солдатами, паромы с казенным скотом, захваченным для продажи новоселам, торговый баркас кяхтинского купца и плоты с переселенцами, назначенными селиться на Уссури.
Паромы переселенцев, которым предстояло основать новые селения между Хабаровкой и Мариинском, и лодка чиновника, распоряжавшегося сплавом и водворением крестьян на новых местах, поплыли дальше.
Под Хабаровкой река заворачивала на север. Из-за острова впала Уссури, Амур стал широк и величественен. С низовьев подули ветры. Целыми днями по реке ходили пенистые волны, заплескиваясь в паромы и заливая долбленые артыˡ. Сплав осторожно спускался подле берегов, в редких случаях переваливая реку и отстаиваясь в заливах, когда на реке подымалась буря.
Местность изменилась. Исчезли казачьи посты. Оба берега стали пустынны и дики. По правому тянулись однообразные увалы, то покрытые дремучей, вековой тайгой, то поросшие орешником и молодым кудрявым лесом. Левый берег где-то далеко; хребты его, курившиеся туманами, лишь изредка проступали ближе, синея в отдалении над тальниковыми рощами островов.
Иногда на берегах виднелись гольдские² селения. Глинобитные фанзы с деревянными трубами и амбарчики на высоких сваях лепились где-нибудь по косогору, близ проток в озера. Реже попадались селения русских. Крестьяне, пришедшие на Амур этим же летом, жили в шалашах, землянках и день-деньской рубили тайгу. У староселов, приехавших два-три года тому назад, кое-где уже строились избы; лес отступал от них подальше, на расчищенных от лесов солнцепеках были разведены и обнесены частоколом обширные огороды; хозяева разводили скот, сеяли хлеба, коноплю, гречиху, овес.
День ото дня сплав уменьшался. За Хабаровкой отстали воронежские крестьяне. Вскоре высадились на берег орловцы. В одной из старосельских деревенек отстали вятские. Дальше должны были плыть четыре семьи пермских переселенцев; их назначили селиться ниже всех, на озеро Додьгу.
Плоты пермских отваливали от старосельческой деревеньки хмурым ветреным утром. По небу низко и быстро шли лохматые облака. Река слегка волновалась.
ˡ Арты − долбленые кедровые стволы, подобные лодкам.
² Гольдами в те времена называли нанайцев.
Порой ветер ослабевал и более уже не завивал белых барашков на гребнях волн. Тогда река катилась тихо и мерно − мутная, набухшая, бескрайная, как море, уходившая в безбрежную даль, сокрытую туманами и дождями.
Мимо берега, поворачиваясь с боку на бок, проносились огромные голые лесины, коряги, щепы − остатки деревьев, разбитых невесть где, вынесенные горными речками в половодье, повсюду плыли комья усыхающей белой пены, накипевшей в непогоду. От множества таких предметов ширь реки становилась еще явственней, глубже и грозней.
На берег вышел чиновник, ночевавший в избе у старосты. Это был плотный скуластый сибиряк с жесткой складкой у губ и живыми серыми глазами. Сплав подчинялся ему по всем правилам воинской дисциплины. Оглядев реку, потолковав со стариками, он приказал казакам отваливать и отправился на свою лодку.
На берегу озабоченные мужики засуетились, забегали с шестами в руках. Заголосили бабы. Тем горше казалось расставание, что вятские были последними российскими спутниками уральцев. Дальше приходилось плыть одним.
Вода заплескалась о паромы, ветер обдавал гребцов брызгами разбитых волн.
Сплав теперь состоял всего из четырех плотов. Впереди шла крытая лодка чиновника. Двое забайкальцев, в халатах и мохнатых папахах, сидели на веслах. На корме правил лоцман сплава − шилкинский казак Петрован, так же переселившийся недавно из Забайкалья на Средний Амур. Ветер трепал его неподпоясанную широкую красную рубаху и хлопал ею, как парусом. Изредка над пустынной взволнованной рекой звучал его предупреждающий оклик.
Версты три-четыре плыли молча, сосредоточенно работая веслами и ощупывая дно шестами. Миновав остров и отмели, караван выплыл на быстрину. Деревня скрылась за мысом. Казаки перестали грести, и лодку понесло течением. Мужики на своих тяжелых плотах, чтобы не отставать от нее, слегка налегали на огромные, тесанные из цельных бревен весла. Одна за другой навстречу плотам выплывали из тумана угрюмые широкие сопки. Волны, всплескивая, ударялись об их каменные крутые подножья.
− А что, Кешка, − обратился Федор к казаку-кормщику, плывшему на первом плоту − давно, что ли, эти вятские тут населились?
− Чего-то я не помню, когда они пришли, − глухо отозвался низкорослый казак в ичигах и грязной ситцевой рубахе. Бледно-желтое лицо его было безбородым, как у скопца, и скуластым, как у монгола. Ему было под пятьдесят, но он выглядел гораздо моложе. Только мешки под шустрыми темными глазами старили его. − Тут еще до них население было, гольды жили на буграх, − продолжал он. − Им немного тут корчевать пришлось: настоящей-то тайги не было.
− Что же эти гольды отсюда ушли?
− Вымерли они. В старое время маньчжуры заразу завезли. Тут кругом Гольды: солдаты кой-где живут на станках. За Додьгой − там, сказывал я, живет один русский с женой-гольдкой.
− Это как ты называл-то его? − перебил казака Федор. − Чего-то я запамятовал.
− Бердышев он, Иван Карпыч. Он сам по себе на Амур пришел, от начальства независимо. Да и он, однако, уж на додьгинскую релку перекочевал. А дальше опять верст семьдесят нет никого. Селили тут каких-то российских, орловских ли, воронежских ли, да они перешли на Уссури.
Мужики гребли так старательно, что плот поравнялся с лодкой. Из-за настила стали видны головы казаков. Казаки сидели за укрытием и курили трубки. Петрован вылез на крышу и уселся лицом к плоту.
− Староселы-то с новеньких теперь сдерут на приселение, − весело весело крикнул он. − Тайгу-то обживать − трудно; она, матушка, дает пить.… Недаром, поди, старались.
− Тоже и на Додьге, если Бердышов построился, придется маленько ему потрафить, − заговорил Кешка, обращаясь к мужикам. − Деньжонками ли, помочью ли, − тут уж такой закон.
− Где их напасешься, − возразил Федор, − денег-то…
− Кто обжил тайгу, тому уж плати, − поддразнивал мужиков Петрован. − Никуда не денешься, рублей по пяти, по десяти ли теперь с хозяйства отдашь староселу.
Егор, как человек, решившийся на переселение по убеждению и от души желавший найти для своей жизни новое, праведное место, не обращал внимания на россказни казаков. Он верил, что и жить тут можно, хлеб вырастет. За годы пути Егор ни разу не посетовал, что снялся со старого места. Он надеялся на свои силы и староселов не боялся.
Быстрина несла плоты к обрыву. Из курчавых орешников, росших по склону, торчал горелый сухостой. Выше шел голый увал, на склоне его валялись черные поваленные деревья.
− Эй, Петрован, никак ветер меняется! − оживленно крикнул Кешка. − Кабы верховой-то подул, мы бы, пожалуй что, под парусами завтра дошли.
− И впрямь сверху потянуло, − отозвался Петрован.
Но не успел он договорить, как с новой силой налетел ветер и запенил плещущуюся воду. Петрован слез с крыши, взял прави́лоˡ у молодого казака. Забайкальцы сели на места, и легкая лодка снова быстро пошла вперед.
Берега затянулись туманной мутью. Кроме волн и мглы, ничего не стало видно. Следовало бы пристать и отстояться где-нибудь в заливе, покуда хоть немного прояснит, но пристать было некуда. Под скалами река кипела на камнях, приближаться туда было опасно. Казаки повели караван через реку. Разговоры стихли, все усердно заработали веслами.
Полил дождь. Ветер стих, и волны стали спокойней. Проглянуло солнце, лучистые столбы его света упали откуда-то сбоку сквозь косой дождь, и вокруг плотов во множестве загорелись разноцветные радуги, перемещавшиеся при всяком порыве ветра. Серебрились, ударяясь о воду, дождевые капли, и казалось, что на воду падает множество мелких серебряных монет, весело плескались голубовато-зеленые прозрачные волны, насквозь просвеченные лучами. Повсюду сквозь многоцветный, светившийся изнутри ливень виднелись яркие просторы вод. Куда девалась их муть, их глинистая желтизна, нанесенная в Амур из китайских рек!... Вдруг промелькнула густая тень, и в тот же миг все снова померкло. Остались лишь косые потоки ливня и мутная река, кипевшая водоворотами.
− Братцы, наляжем! − тонко покрикивал Кешка.
Мужики дружно вскидывали в воздух полуторасаженные весла. Сбросив мокрые армяки, Егор и Федор работали в одних почерневших от ливня рубахах; с зимних шапок по лицам струилась вода, смывая пот; реку во чтобы то ни стало нужно было переплыть, как можно скорее.
− Бабы, не уступай мужикам! − покрикивала мокроволосая разгоревшаяся Наталья, − она ворочала на пару с силачкой Барабанихой запасную гребь².
Шумела вода, взрезанная торцом крайнего бревна, и с плеском полоса ее, гладкая, как клинок, откидывалась напрочь. Где-то в стороне, неподалеку от плотов, вынырнул малый остров и проплыл мимо, как кудрявая барашковая шапка, кинутая в воду. Приближались к отмелям. Федюшку поставили с шестом на носу парома. Промеривая глубину, он каждый раз оборачивал мокрое скуластое веснушчатое лицо и весело покрикивал:
− Пра-аходит!..
Плоты вошли в протоку между островов. Дождь окончился, в спину гребцам подул холодный ветер. Караван шел протокой, меж высоких и голенастых тальниковых лесов. Слева, мимо паромов, проплыл островок, открывая желтую песчаную отмель, тянувшуюся вдоль берега.
ˡ Прави́ло − рулевое весло.
² Гребь − весло.
Волны выбегали на нее во весь рост, с грохотом завивая косматые водяные вихри. На матером берегу кучка людей тянула бечевой большую черную лодку с парусом. На носу ее стоял человек без шапки и что-то визгливо кричал.
− Переваливать Амур хотят, − пояснил казак. − Это гольды тянут в Китай торговца с мехами…. Э-эй, джангуй! (хозяин) − заорал он. − Твоя майма ( торговое судно) откуда куда ходи?
С маймы донеслись слабые отклики. Кешка насторожился, приложил к уху ладонь.
− Однако, это китаец-то знакомый, − сказал казак. − Тут их трое братьев неподалеку от Додьги торгуют, в той деревне, где, я сказывал, у гольдов Бердышов жил.
Кешка вновь что-то прокричал не по-русски и, вслушавшись в ответ, наконец, сказал:
− Младший брат пошел с товаром. Где пять-шесть юрт, там и он торгует…
− Лавки, что ль, у них?
− Тут места глухие, охота хорошая, так они у гольдов меха скупают. Эти китайцы у Муравьева выпросили позволенья торговать здесь. При Муравьеве только один этот китаец торговал. А теперь, говорят, сюда потянулись другие торгаши из Маньчжурии. Опять же с русскими им выгодно торговать. Пониже, от устья Горюна, начнутся старые русские деревни, еще при Муравьеве населяли их. Так они и туда ездят. Ловкие торгаши! А гольдов держат в кабале крепко. Русские тут и прежде, до Муравьева жили. Беглые селились на Амуре.
С реки рванул сильный ветер. Паром покачнуло. Огромная мутная волна вдруг поднялась перед тупым носом парома, с шумом обрушилась на настил и разбежалась по нему ручьями. Грузы и припасы переселенцев были подняты на подставки и закрыты широкими берестяными полотнищами, вода их не коснулась, но ручьи забежали в балаган, устроенный посреди плота. Завизжали ребятишки.
Снова запенился водяной гребень, и волна окатила переднюю часть парома. Кешка изо всей силы навалился на кормовое весло, направляя паром следом за лодкой в узкую и тихую протоку, открывшуюся в тальниках.
Плоты пристали к берегу.
− Бушует наш Амур-батюшка, − вымолвил Кешка, оставляя прави́ло и оглядывая реку.
* * *
Ветер ослаб лишь в сумерки, когда плыть дальше было поздно. Переселенцы стали располагаться на ночлег. В берег вбили колья. К ним подтянули плоты.
Казаки раскинули барину-чиновнику палатку.
Мужики разбрелись по лугам острова в поисках наносника для костров. Егор на бугре нашел гниловатую сухую осину, срубил ее, развалив, по частям перетаскал к огню. Дым от гнилушек отгонял комаров, появившихся сразу, как только начал стихать ветер.
Когда стемнело к стану подошли казаки и принесли с собой бутылку ханшина (китайская водка). Они уходили пьянствовать к переселенцам, подальше от барина. Егор не пил, Барабанов пригубил для приличия. Кешка с Петрованом распили весь ханшин и порядочно захмелели.
Кешка стал рассказывать об Иване Бердышове. Казак не впервые сопровождал переселенцев, любил похвастать перед ними знанием здешних мест, жизни и людей. Слушать его собрались крестьяне и от других костров. Пришли братья Бормотовы − Пахом и Тереха, Тимофей Силин со своей бабой. У балагана Кузнецовых развели большой огонь. Ветер колебал его пламя, обдавая сидевших едким густым дымом. На палках, воткнутых в землю, сушилась одежда и обувь. Дед Кондрат, стоя над пламенем, поворачивал к нему то изнанкой, то верхом свой промокший насквозь армяк. Федор латал протершиеся ичиги. Егор делал шесты − очищал лыко с тальниковых жердей.
− Давно еще,− говорил Кешка, − Иван-то Бердышов у купца Степанова ходил на баркасе. Сплавлялись они до Николаевска и по дороге торговали с гольдами. Как-то раз заехал он в Бельго. Стойбище это ниже Додьги верст на пятнадцать, двадцать. Вон торгаш, которого мы сегодня встретили, он оттель же. Ну, а тогда-то, хоть и не шибко это давно было, но все же расселения там было поменьше. Там и встретил Бердышов одну гольдку. Она была шаманкой.
− Как же это так, − спросил Егор, − разве девка бывает шаманкой?
− Как же, бывает, −небрежно ответил Кешка. − Еще как славно шаманят!
− Мы до Байкала видели этих шаманов, − заметил Тимошка, которому тоже хотелось высказать все, что он сам знает о шаманстве. − Там более грешат этим старики. Верно, слыхал я, что где-то была и старуха-шаманка, но не девка же.
− Шаманство это как на кого нападет. Кто попался на это дело, тот и шаман, − туманно объяснял Кешка. − Хоть девка, хоть парень − все равно. Ведь это редкость, кто шаманить может по-настоящему, − со строгостью вымолвил он, и заметно было, что Кешка сам с уважением относится к шаманству. − Ну, а она, эта Анга, так ее гольды зовут, была первейшей шаманкой. Хоть молодая и бойкая, а сказывают, как зальется, замолится − гольдам уж любо, загляденье. Иван теперь на русский лад Анной стал ее называть. Ну, была она шаманкой − девка молодая, мужа нет, жениха нет, гольдов этих она что-то не принимала. Сама была роду, отличного от остальных гольдов. Отец ее в первые годы, как отыскивали этот Амур, помогал плоты проводить, плавал на солдатских баржах, бывал в Николаевске, там научился говорить по-нашему. Он раньше чисто говорил, не знаю, может теперь стал забывать. Этого старика сам губернатор Муравьев знал.
− Ну вот, значит, встретил Иван ее. Она хороша собой и сейчас еще. Отец да она жили вдвоем, приняли Ивана, угощали. Они, гольды-то хлебосольные: как к ним заедешь, так они уж и не знают, чем бы попотчевать. Иван, не будь плох, давай было с ней баловать, известное дело − мужик молодой. Беда! − усмехнулся Кешка. − Ну, она себя соблюдала, никак ему не давалась. Она гордая была, ее там все слушали, все равно, как мы попа… Ничего у него не вышло, и поплыл он своей дорогой. Ну, проводила она его и пригорюнилась. Запал он ей в голову. Плачет, шаманство свое забывает, бубен в руки не берет. А у Ивана-то, не сказывал я, − вспомнил Кешка, − осталась зазноба дома. Ведь вот какая лихота − у него зазноба, а он баловаться вздумал… Сам-то он родом с Шилки, из мужиков, от нас неподалеку, где мы раньше, до переселения, жили, там их деревни. Сватался он к Токмакову. Это у нас большой купец, торгован, по деревням, по Аргуни и Шилке, славится. Дочка у него была Анюша, не девка − облепиха. Парнем-то Иван все ухлестывал за ней. А послал сватать, старик ему и сказывает: мол, так и так − отваливай… Иван-то после того, конечно, на Амур ушел, чтобы разбогатеть. «То ли, − говорит, живу мне не бывать, то ли вернусь с деньгами и склоню старика». Перед отъездом свиделся он тайком с Анюшей, попрощался с ней и с первыми купцами уплыл в Николаевск. Своего товара прихватил, мелочь разную. Ну, плывет, плывет. Где его хозяин пошлет на расторжку с гольдами, он и себе мехов наменяет. Он и в Бельго попал случайно. Купец посылал его куда-то на лодке, а началась непогода, сумрак опустился, стояла высокая вода, его и вынесло на бельговскую косу. Утром он видит, − гольды к нему приступают. Вот теперь я правильно рассказываю, − оговорился Кешка, − а то бы непонятно было, я чуть не пропустил главного-то. Гольды позвали его к себе, ну там и Ангу встретил. Ну вот. Ничего у него с ней не вышло, а как приплыл баркас, Иван ушел на этом баркасе вниз по реке. Так дальше ехал, опять торговал, помаленьку набирал меха. В Николаевск привез цельный мешок соболей, сбыл по сходной цене − он тогда там выгодно сторговался, набрал себе товару и сам, от купца отдельно, айда по осени обратно. Как встал Амур, купил себе нарту и пошел нартой на собаках. И вышла ему удача: по дороге опять наменял у гиляков меха. Ну, все бы ничего, да за Горюном напали на него беглые солдаты, − тогда их много из Николаевска бежало, − напали они на него и маленько не убили; конечно, все меха отняли… Замерзал он, израненный. Наехали на него гольды, отвезли к себе в Бельго, там его шаманка признала, взяла к себе. Они с отцом ходили за ним, лечили его своим средством. Ну вот, оздоровел он и грустит, взяла его тоска. Амурская тоска − это такая зараза, беда! Как возьмет − ни о чем думать не станешь, полезет тебе всякая блажь в башку. Ну, морок, он и есть морок. Нищий он, нагой Иван-то, куда пойдет? Дожил до весны у гольдов. Лед прошел − плывут забайкальские земляки. Вышел он на берег. «Ну, Иван, − сказывают, Анюша долго жить приказала. Ждала тебя, ждала − не дождалась». Анюша-то ушла из дому темной ночью на Шилку − да и в прорубь. Не захотела идти замуж за богатого казака… Эх, Амур, Амур! Сколько через него беды! − вздохнул Кешка. − Иван-то и остался у гольдов, стал жить с шаманкой, как с женой, она свое шаманство кинула. Зверя вместе промышлять начали. Потом архиерей приезжал окрестил Ангу, велел им кочевать на Додьгу. Говорил Бердышову: «Отделяйся, живи сам по себе, заводи скот, хозяйство, а то одичаешь. Мы тебе еще русских крестьян привезем, церковь на Додьге построим». Ну, однако, он уж теперь перекочевал, Ваньча-то…
−Эх, и баба у него, краси-ивая! − воскликнул Петрован.
В небе замерцали звезды. Ветер менялся.
− Попутный потянул, однако, завтра будем на Додьге, − поднялся Кешка. − Пойти к себе, − зевнул он, − спать пора.
Казаки, распрощавшись с переселенцами, удалялись в отблесках костра.
− Накачало его в лодке-то, на земле не стоит, − кивнул Тереха Бормотов на захмелевшего Петрована.
− День я му-учусь ночь стра-да-аю и спокою не найду-у, − вдруг тонко и пронзительно запел в темноте Кешка.
− Вот барин-то услышит, он те даст, − поднимаясь, добродушно вымолвил дед Кондрат и, сняв с сука просохший армяк, стал одевать его, осматриваясь, как в обновке.
Я не подлый, я не мерзкий, а разуда-алый ма-аладец! − еще тоньше Кешки подхватил Петрован.
− Эка тянут, − улыбнувшись, покачала головой Наталья, выглядывая из шалаша.
Перемокли, передрогли от амурцкого дождя-я − вкладывая в песню и тоску и жалость, нестройно голосили казаки.
Отыш-шите мне милую, расскажите страсть мою-ю…
Ну и жиганы! − засмеялся дед, хлопая себя ладонями по ляжкам.
Слушая, как горланят казаки, Егор вспомнил оружейника Маркела Хабарова, который остался на устье Уссури. У того были совсем другие разговоры и рассказы про другое, − голова его занята не тем. Маркелу, видно, и жизнь давалась не легко.
Глава пятая
На другой день погода установилась. С утра дул попутный ветер, и плоты шли под парусами. К полудню ветер стих, но казаки ручались, что если навалиться на греби, то к вечеру караван достигнет Додьги.
Был жаркий, гнетущий день. Солнце нещадно палило гребцов, обжигая до пузырей лица и руки. Зной перебелил плахи на плотах и так нагрел их, что они жгли голые ноги.
Жар навис над водой, не давая подняться прохладе. Река как бы обессилела и, подавленная, затихла. По ней, не мутя глади, плыли навстречу каравану травянистые густозеленые луга-острова. Высокий и стройный колосистый вейник, как рослая зеленая рожь, стоял над низкими глинистыми обрывами, и воды ясно, до единого колоса, отражали его прохладную тень.
Еще жарче стало, когда казаки подвели караван под утесистый берег. Зной, отражаясь от накаленных скал, томил людей.
− Экое пекло, − жаловался, обливаясь потом, сидевший у огромного весла почерневший от жары Барабанов, − сгоришь живьем.
− Нырни в воду, − шутил Кешка.
С травянистых островов на плоты налетало множество гнуса. Зудили комары, носились черные мушки, поблескивающие слепни как бы неподвижно висели над плотами, намечая себе жертвы. Колючие усатые жуки больно ударяли с разлету в лица гребцов, гнус изъедал босые ноги.
Мошки кругом было великое множество. В жару она стояла черной пылью, а к вечеру над протоками меж лугов слеталась зеленым туманом, жестоко жалила и слепила людей, набиваясь в уши, в рот, в глаза.
Чтобы спастись от гнуса, плывущие обматывали лица и головы тряпьем, платками. На всех плотах дымились костры-дымокуры, сложенные на песке из гнилушек. Слабая синь расстилалась над рекой от каравана.
Сопка за сопкой уплывали назад, дикие ржавые утесы становились все круче и выше, нагоняя тоску на мужиков. Вдруг течение с силой подхватило плоты. Каменный берег, выдававшийся далеко в реку и как бы заступивший путь в новую страну, быстро поплыл вправо, взору переселенцев представилась обширная, как морской залив, речная излучина.
Река достигала тут ширины, еще не виданной переселенцами. Далеко-далеко, за прохладным простором ярко-синей плещущейся воды, над зелеными горбовинами левобережья, как замерзшие волны, стояли голубые хребты.
Легкий ветерок засвежил гребцов, погнал комарье и мошку от красных лиц. Из-под пологов на ветерок выползли ребятишки. На носу головной лодки показался барин.
− Во-он додьгинская-то релка обозначилась, видать ее! − оборачиваясь к плотам, крикнул Петрован с лодки, указывая на холмы.
У кого из переселенцев в этот миг не дрогнуло и не забилось чаще сердце! Вот и конец пути! Близка новая жизнь и новая судьба, так близка, что даже страшно стало. Без малого два года шли люди и верили в это будущее, представляя его счастливым, но далеким. И вот Петрован нашел Додьгу за поймой и махнул на нее своим красным рукавом.
Все стали всматриваться в додьгинскую релку, словно старались увидеть там что-то особенное. Но ничего, кроме леса, на ней не было видно.
Странно как-то стало Егору, что привычная дорога оканчивалась. Ему представилось, что завтра уж они не поедут дальше, и как-то жаль стало дорожной жизни. Всю дорогу Егор так верил, что на заветной новой земле его ожидает что-то отменно хорошее. Вера в будущее провела Егора и через черную Барабу, и через сибирскую тайгу, и через забайкальские хребты. Он мог бы еще долгие годы брести, голодный и оборванный, ожидая, что когда-нибудь найдет ладную землицу и привольную жизнь.
− Переваливай! − вдруг неожиданно резко и громко крикнул Кешка.
Все налегли на весла.
− Бабы, подсобляй!
Наталья подбежала к запасным веслам.
− Веселей, бабы, мужики, подъезжаем! − покрикивал Петрован.
Грозный каменный берег сдвигался вправо. Над его утесами глянула курчавая зелень склонов, а за ней, в отдалении, как синяя туча, всплыл острозубый гребень далекого хребта. Навстречу плыла поемная луговая сторона. Ветер доносил оттуда вечерние запахи травы и цветов. Дикие утки вздымались над островами и, тревожно хлопая крыльями, проносились над караваном.
− Эвон дымок-то… Что это? − воскликнул Федюшка. − Никак люди живут?
За тальником на пойме курился дымок. Все вопрошающе взглянули на Кешку.
− Там озеро Мылки, − заговорил он. − При озере на высоких релках гольды живут, а тут кругом место не годится никуда: болото и болото. Как прибудет Амур, все луга эти округ затопляет, пароходу до тех самых гор ходить можно, только колеса береги, за талины не задевай… Да вас-то тут не станут селить − ваше место вон, подалее: там релка высокая, на ней тайга и тайга, − поспешил он успокоить мужиков, видя, сто они растерянно озираются по сторонам. − Есть там и бугровые острова, на них пахать можно, никакая вода туда не достигнет. Высокие острова!
Солнце клонилось к закату. Жара спадала. Горы теряли резкость очертаний и расплывались, синея. Река зарябила серебряной зыбью, похожей на рыбью чешую, ожила, набухла от игры подвижных пятнистых бликов. Свет, отражаясь, переполнял ее, и казалось, что вода прибывает. Над займищем появились перистые облака, похожие на легкие волны с пеной, выбегающие в ясный полдень при свежем ветре.
Плоты приближались к поемному берегу. Белобрюхие кулики, попискивая, вылетали из мокрых травянистых зарослей и с криками кружились над плотами.
Барин стрелял утку влет. Дробь хлестнула по утиным крыльям и, булькая, рассыпалась по воде. Птица продолжала лететь, затем пала на крыло и камнем рухнула в реку. Тотчас же Федюшка разделся и бултыхнулся в воду: барин платил ребятам за добытую из воды дичь.
На занесенных илом островах виднелись высокие голенастые тальники. В их вершинах, зацепившись рассошинами и корнями за обломленные сучья, высоко над землей висели сухие бескорые деревья.
− Тятя, а как же туда лесины попали? − спрашивал Барабанова сын его, темнолицый и коренастый, похожий на мать, подросток Санка.
− Это вода такая была, наноснику натащила, будто кто швырял лесинами в тальники, − ответил за Федора кормовой.
Все посмотрели на вершины прибрежного леса.
− Неужто вода такая высокая бывает? − удивился Барабанов.
− А то как же.… Бывает! Тут страсть какая вода подымается, − подтвердил Кешка. − Этих талин-то и не видать, как разойдется он, батюшка. Вода спадет − ты и местности не узнаешь. Где был остров, другой раз ничего не станет − смоет начисто, унесет хоть с лесом вместе. А где ничего не было, − илу навалит, коряги, наноснику натащит, поверх еще илу, − гляди, и остров готов. На другой год на нем уж лозняк пойдет, трава, остров корнями укрепляться станет. А то бывает, − в тот же год натащит деревьев живых, кустов, они на этом острове корни пустят, примутся.
На белом прибрежном песке под тальниками ходил выводок куличат. К ним прилетел большой кулик и стал кланяться, тыча длинным носом в песок. Пока барин в него целился, кулик улетел…
В тальниковом лесу открылась протока, ровная и прямая, как просека. В отдалении она расширилась.
− Вот и озеро, − заметил Кешка, кивнув в ту сторону головой, − самые Мылки. А вон луга на мысу. Гляди, сено стоит. Это для вас. Солдаты жили − накосили.
Минуя устье протоки, караван обогнул последние тальники на мысу и приблизился к увалу. Впереди стал виден высокий холм, падавший в реку крутыми желтыми обрывами.
− Вот она додьгинская релочка, − сказал Кешка. − А там подале, за бугром, прошла протока в Додьгинское озеро. Эта релка меж двух озер: сверху − Додьга, снизу − Мылки.
Плоты тихо плыли вдоль обрыва. Опутанный множеством корней, этот обрыв походил на земляную крепость, обнесенную переломанным плетнем. Было тихо. Только шесты лязгали о дно, вороша звонкую гальку.
Над прибрежным лесом на вершине сухой ели хрипло ворковал дикий голубь.
− Привалива-ай! − раскатилась по реке команда Петрована.
Дружно опустились шесты. В последний раз зазвенела по дну галька, плоты зашуршали о пески. Гнус слетался к каравану. Знакомый зеленоватый туман загустел над бережком.
− Ну, в добрый час, − пробормотал Егор и с колом под мышкой шагнул с плота на мокрую косу.
От его босых ступней на песке оставались следы, вода, пузырясь, наполнила их. Под обрывом Егор стал вбивать в землю кол. Тем временем Кешка, сойдя с парома, разглядел неподалеку свежие медвежьи следы. Мужики столпились и стали их рассматривать, как будто это для них было сейчас важное дело. Оттиски звериных лап смахивали на отпечатки человеческих ног.
− Ступни, пальцы, словно Егор прошел, − шутил Кешка. − Недавно же тут зверь был. Еще воды в след до краев не натекло. Косолапый, однако, в малинниках лакомился или до своей ягоды добрался, − певуче и любовно говорил Кешка про медведя, как про закадычного друга, − где-то неподалеку гуляет, со сладкого-то ему пить захотелось, он и выходил к реке.
− Слышь, Иннокентий, ты нас сведи со здешним человеком, Бердышовым-то, озабоченно проговорил помрачневший Федор.
− Иван-то Карпыч был бы дома, он бы уж обязательно вышел на берег, − ответил казак. Да и мишка бы тут не ходил. Ну, уж ладно, я схожу, разузнаю. Барин до него тоже интерес имеет.
Казак взял ружье и пошел по отмелям вдоль обрыва.
− Ну, что, Кондратьич, приехали? − обратился Барабанов к Егору, и голос его осекся.
Кузнецов смотрел на Федора. Глаза у того жалко сузились, словно он собирался заплакать. Егору тоже было не по себе. «Пристали к пескам, наверх не взойти, − думал он, − тайга да комары».
− Полезем наверх, поглядим, ― хмурясь, сказал он Федору.
― Что же делать-то? ― растерянно отозвался тот. ― Видать, нам больше ничего не остается.
Он усмехнулся горько и зло. Для ободрения Кузнецов ткнул его кулаком под бок.
― Пойдем! Лесину срубим, а то пристали, где дров нету.
Действительно, наносного леса поблизости было мало. Весь плавник остался выше. На ночь следовало запастись дровами. Егор и Федор обулись в кожаные бродни, цепляясь за корни и кустарники, полезли вверх по глинистому рыхлому обрыву и с треском стали продираться по тайге. Следом за ними взобрались остальные мужики и парни.
На реке с заходом солнца посвежело, но в чаще стояла влажная духота, пропитанная лесной прелью. Было сумрачно. Под мхами хлюпала вода. Осины, лиственницы и березы росли близко друг к другу. Старая ель, обхвата в четыре толщиной, сверху обломленная и расщепленная, словно с нее тесали лучину, внизу, у толстых обнаженных корней, зияла черными дуплами. Пенек, гнилой и желтый, изъеденный муравьями, был разворочен медведем. Какая-то большая птица испуганно встрепенулась в ветвях и, шумно хлопая крыльями, влетела в лес, задевая за густую листву. Из буйной заросли ельника, папоротников и колючих кустарников вздымались корни буревала с налипшим на них слоем мочковатого перегноя. Роилась мошка, словно невидимые руки горстями подбрасывали ее из раздвигаемых трав.
Егор полез через валежины и, вынув из-за пояса топор, подошел к тонкой сухостойной елке ― прямой и бескорой, как столб. Он обтоптал траву вокруг и стал рубить дерево. К нему, прыгая через буревал, подбежал Илюшка Бормотов, Пахомов сынишка.
Это был неутомимый парень, чуть постарше Федюшки. Он мог день-деньской ворочать греби, толкаться шестом, а вечером на стану его еще хватало на то, чтобы затеять борьбу, плавать через протоки, ловить птиц. По утрам, поднимаясь раньше других, он шатался по тайге, свистал по-бурундучьи и, подманивая к себе зверьков, бил их. Где и когда постиг он все это, было неведомо.
Однажды, еще в Забайкалье, Илья украл у бурят барана из стада. Отец его избил и барана вернул. За Хабаровкой Илья угнал у купцов-сплавщиков лодку. Как ни строг был Пахом, но за эту кражу он бранил сына не от сердца, потому что лодка была нужна до зарезу. Пахом, хотя и не умел ездить в лодке, понимал, что без нее на Амуре, как без коня.
Парень был смугл, под густыми темными бровями глубоко сидели глаза, скулы торчали, как скобы, ― все это придавало его лицу выражение жестокости; весь он был какой-то темный и колючий. Неразговорчивый с детства, он был охотник до всякого дела. Воровал он, заведомо зная, что отец его прибьет, и делал это не от нужды, а от избытка сил и из удальства, не зная еще толком, какие иные забавы, кроме драк и озорства, заведены для мужиков на белом свете.
Подбежав к Егору, Илюшка принялся подсоблять ему и быстро заработал топором. Вскоре раздался треск, елка повалилась. Егор, Илюшка и Федор развалили сухое дерево на части и сбросили его под обрыв. Бабы несли из тайги охапки корья и бересты.
Пока переселенцы были в лесу, на реку спустилась вечерняя синь. На другом берегу не стало видно ни леса, ни утесов. Сопки расплылись и приняли неясные очертания. Облака, плоские и длинные, подобно косам и островам, раскинулись по небу, как по бескрайной и печальной озерной стране. Не было никакой возможности различить, где тут река и где небо, где настоящие острова и где облака. Казалось, что весь видимый мир ― это Амур, широко разлившийся и затихший в трепетном сиянии тысячами проток, рукавов, озер и болотистых берегов.
Мужики молча покурили, сидя на поваленном бурей дереве, грустно подивились на чудесную реку и полезли вниз.
― Место высокое, ― вымолвил Егор, сойдя с кручи.
Это было все, что он мог сказать в утешение себе и Федору.
― Дай бог, ― глухо отозвался Барабанов.
Егор раньше времени ничего не хотел загадывать. Будущее представлялось ему сплошной вереницей забот, подступивших с приездом на Додьгу вплотную. Сейчас голод и усталость давали себя знать особенно сильно, и думать Егору ни о чем не хотелось. Он подошел к костру. Вокруг пламени толпился народ. Вернулся Кешка. Он сидел на корточках подле самого огня, окуная голову в дым, тянул ганзу (медная трубка) и что-то рассказывал мужикам.
― Сыскал я Иваново зимовье, заговорил он, заметив Егора и обращаясь к нему. ― Построился он неподалеку отсюда, в распадке. Избу поставил с полом и с полатями, печку сбил. Никого там нет, только висит юкола на стропилах, а сам-то он в тайге, видно.
― Кабы его покликать, ― попросил Тереха Бормотов, Илюшкин дядя, здоровый детина с бородой-лопатой во всю грудь.
― не услышит, хоть стреляй. Он где-нибудь сохатого промышляет. Может, тайгу чистить начнете, застучите топорами, он учует, выйдет.
Казак недолго просидел с мужиками. Кто-то из своих окликнул его, и Кешка ушел по направлению к палатке.
Егор кое-как пожевал солдатских сухарей и вяленой рыбы. Глаза его слипались, он завалился под полог подле ребятишек. Наталья что-то говорила ему, всхлипывая. Но веки у Егора отяжелели, руки, ноги отнялись от усталости, и он не дослушал ее. «Пришлось бы сегодня проплыть дальше, силушки бы не стало лишний раз поднять весло»,― подумал он, засыпая
Близко в лесу прозвенела птица-полуночница. Под ее стук Наталья засыпала. Ей чудился зеленый луг, над займищем, над Камой, и табун коней позванивающих где-то в отдалении боталами.
Глава шестая
Рассвет. Заря горит, все небо в тончайших нежно-розовых и палевых перистых облаках. Сквозь них видно ясное небо. Прохладно. Из-под тальников тянется серебряная от росы трава.
Звонко кукует кукушка. Кудахчет курица на плоту в бабкином курятнике. Река курится туманом. Лес в волнистом тумане, словно великаны-колдуны окутали ее своими седыми бородами. Дальше сопки порозовели. Из-за хребта глянуло солнце, полило лучи через лес и реку на желтую отмель, освещая стан переселенцев, как груду наносника, выброшенного рекой за ночь.
Долговязый парень в казачьих штанах пробежал по стану, созывая переселенцев на осмотр местности. Крестьяне вылезли из-под мокрых от росы пологов. Весело затрещали костры, повалил дым.
Бойко на весь лес заливается кукушка. Звонко и чисто раздается ее кукование в холодной и торжественной тишине утра.
«Долго ли проживем на этом месте?» ― загадывает Наталья, стоя на камне и умываясь прозрачной водой. Птица чуть было не смолкла, словно поперхнулась, но тут же встрепенувшись, закуковала чаще и веселей, словно дерзко пошутила над Натальей и сразу же поспешила ее утешить.
«Не знай, как понять: видно, что первый год тяжело будет, а дальше проживем, что ли… неуверенно истолковала Наталья кукушкину ворожбу.― Господи, да так ли? ― вдруг со страхом подумала она, подымаясь и вытирая лицо. ― Где жить-то станем?»
А кукушка все куковала.
Мужики, вооружившись топорами, собирались к палатке барина. Петр Кузьмич Барсуков был молодой сибиряк, года три тому назад окончивший университет в столице и уже успевший гам порядочно поотвыкнуть от своей суровой родины. Недавно его перевели из Иркутска в Николаевск, на устье Амура, в распоряжение губернатора Приморской области.
В это утро Барсуков испытывал такое чувство, как будто его отпускали из неволи. Наконец-то он водворит последнюю партию переселенцев и сможет подняться в Хабаровку, а оттуда отправиться в Николаевск. Скитания по реке надоели ему.
Несмотря на привычку к путешествиям по тайге и по рекам, тоска, особенно за последние дни, давала себя знать. Он знал случаи, когда точно в таком состоянии, какое было сейчас у него, приезжие из российских губерний, военные и чиновники, спивались, теряли рассудок, кончали жизнь самоубийством. Никакие красоты природы, никакое изобилие дичи, до которой обычно Петр Кузьмич был большой охотник, не могли более развлечь его. Пока шли дожди, он еще кое-как терпел эту тоску и одиночество, но когда началась жара, от которой горела кожа, трескались губы и, казалось, таял мозг, терпенья его не стало. На ум то и дело приходила семья и домашняя жизнь. Он побуждал себя изучать неведомую жизнь Амура, расспрашивал бывалых казаков, постреливал из ружья, рисовал в альбом и писал дневник, но делал это единственно потому, что знал ― так надо делать, чтобы окончательно не раскиснуть. Ему очевидно было, что наездился он в это лето досыта и пора возвращаться в Николаевск.
Ночь Барсуков спал плохо. С думами о доме поднялся он, как только забрезжил рассвет, и, едва глянуло солнце, велел казаку идти на стан будить переселенцев и созывать их к палатке.
― С добрым утром, мужики! ― встретил их чиновник.
― Благодарствуем, батюшка! И тебе веселый денек, ― отвечали крестьяне.
Он предложил подняться на высокий лесистый бугор, видневшийся в версте от стана, и осмотреть местность. Река, широкая напротив отмели, где стояли плоты, резко, крутым клином сужалась к бугру, который выступал в воду мысом. Бугор был высок. С него хорошо видно окрестности/
Толпа, давя ракушки, бодро двигалась по отмелям следом за Кешкой, обходила заливчики, которые то сужались, то расширялись, образуя чередующиеся песчаные косы.
― Вот где рыбачить-то, красота! ― приговаривал Кешка, перебредая заливы в своих высоких ичигах.― На косах-то неводить.
Недалеко от бугра, там, где за тальниками торчали кочки и буйно росла осока, открылся распадок между релкой и бугром. Пологие склоны его были вырублены. Между пеньками виднелась бревенчатая, крытая корой избенка. За ней торчал крытый жердями и берестой свайный амбарчик. Поодаль густо, сплошной чащей, росли березы и лиственницы.
― Иваново зимовье, ― сказал Петрован. ― Зайдем, что ль ваше благородие?
― Пожалуй, зайдем, ― согласился Петр Кузьмич.
― Поглядим, как тут люди живут, ― повеселел Федор.
Петрован открыл ставень, отвалил кол, и толпа полезла в дверь. В избе было сыро и темно. В единственное оконце Бердышов вместо стекла вставил пузырь в крепком решетнике, чтобы зверь не залез в избу, когда ставень открыт. Обширная небеленая печь занимала добрую половину избы. Под потолком ― налажены полати. У стены тянулись нары, устланные шкурами. По стенам висела одежда и кожаная обувь, на полках виднелась туземная расписная утварь из березы и луба. Со стропил свешивались связки сушеной рыбы и звериные шкуры.
Мужики молча оглядывали жилье.
― Оставляет добычу, не боится, ― заметил Барабанов.
― Кто в тайге тронет! ― отозвался Иннокентий.― Но со
|
ОСАГО ИЛИ ............. |
|
Юрий Карякин |
|
Юрий Карякин |
|
Ломоносов Михаил Васильевич |
|
SADE |
|
Владимир Георгиевич Мигуля |
|
ЖЕЛЕЗНЫЕ ПАРУСА |
ЖЕЛЕЗНЫЕ ПАРУСА
Александр БУШКОВ
Анонс
Победоносное шествие короля Сварога Первого дает первые сбои - неприятные сюрпризы преподносит Горрот, начинаются внутренние смуты и заговоры, а тут еще токерангские крохотульки со своими собственными планами... А в небе тем временем, предвещая скорый конец всему Талару, несется Багрянная Звезда, в Море Мрака просыпается Великий Кракен и по морю плывут невиданные на этой планете айсберги. Времени у экс-майора Сварога, Серого Рыцаря и Нечаянного короля, остается все меньше и меньше...
Небо над его страной плыло на железных парусах.
Ст. Лем "Триолет"
ГЛАВА ПЕРВАЯ
КОРОЛЬ НА ПРОГУЛКЕ
Еще гремела где-то на закатной окраине города заполошная мушкетная пальба, чересчур беспорядочная для регулярного боя по всем хладнокровным правилам. Еще болталась на шпиле ратуши простреленная шальной пулеметной очередью горротская "клякса", до которой пока что не дошли руки. Еще отстреливались засевшие в построенном на века купеческом складе какие-то то ли дураки, то ли оптимисты, и против них с азартными матерками спешенные Синие Драгуны уже выкатывали полковую пушку, гремя ее окованными колесами по брусчатке. Еще бессмысленно носились, сами не зная куда, кучки верховых из разбитого на границе и отступившего сюда в совершеннейшем беспорядке полка каких-то егерей, то ли Красных, то ли Малиновых, леший их там поймет, некогда вдумчиво разбираться в геральдических оттенках и колерах...
Все это были судороги, агония, последние трепыхания курицы с отрубленной головой. Лихая кавалерия скандально известного короля Сварога на третий день вторжения в Горрот наконец-то одержала первую серьезную победу - после успешных пограничных сражений, проскочив, не останавливаясь, полдюжины захолустных городков, не имевших даже гербов, заняла приличных размеров коронный город, к тому же центр провинции. По всем меркам это был нешуточный успех, повозиться пришлось на совесть - особенных укреплений тут не имелось, но здешний гарнизон оказался вовсе не декоративным, что по количеству, что по качеству, и ломали его сопротивление с полудня до самого вечера.
После чего, как и полагается по законам войны, состоялся въезд короля в покоренный город. Въезд, впрочем, был лишен особой торжественности и пышности. Сварог ехал на своем черном Драконе (том самом, гланском) посреди широкой улицы, застроенной одноэтажными неказистыми домишками градских обывателей невеликого достатка, с огородами, клумбами в палисадничках и сохнувшим на веревках бельем. Здоровенный малый в чине штандарт-капрала, пыжась от гордости, вез за ним малое походное знамя без королевской короны на навершии - поскольку это была не "объявленная война", а "боевой набег". Штандарт-капрал впервые в жизни выполнял столь ответственную миссию, он вообще впервые оказался на войне, и потому, как это всегда с новичками бывает, едва не лопался от захлестывающих его эмоций. Примерно так же выглядел и Элкон - в изукрашенной золотыми насечками кирасе, в сверкающем новехоньком рокантоне, с устрашающим набором пистолетов за поясом и мечом на роскошной перевязи. Косясь временами на эту колоритную парочку, Сварог откровенно ухмылялся. Мара, наоборот, выглядела унылой - ей чертовски хотелось затесаться в любую из многочисленных затухающих схваток, но Сварог не отпускал, рассудив, что в этой мелочевке и без нее обойдутся, а из девчонки пора воспитывать серьезного государственного деятеля или толкового офицера.
Вдоль низких заборов, бдительно зыркая во все стороны, держа руки на эфесах палашей, скакали удальцы из Медвежьей Сотни и ронерские ликторы еще Конгеровской школы, старательно прерывая не только его королевское величество, но и Леверлина с Анрахом. Двое последних, правда, вовсе не выглядели перепуганными штафирками - первый видывал виды и похлеще, а второй в молодости служил в гвардейской кавалерии и прошел ни одну кампанию. Зато замыкавшие кавалькаду полдюжины чиновных холуев из Министерства двора, в чьи обязанности входило благоустраивать королевский быт, где бы государь ни пребывал, ежились и вжимали головы в плечи при каждом отдаленном выстреле - народец был совершенно не военный, ошалевший от страха и суровости обстановки. Сварог им нисколечко не сочувствовал - не все же время просиживать штаны в уютном и безопасном королевском дворце, хапая чины и регалии, пусть впервые в жизни попробуют настоящей жизни, байбаки тыловые.
Заметив непонятную суету справа, на обширном дворе с какими-то амбарами и штабелями бочек, он легонько потянул двумя пальцами широкий повод, толкнул конский бок левым коленом, и умница Дракон, отлично выезженный, свернул в ту сторону, остановился. Сварог присмотрелся, встав на стременах. Разочарованно покривил губы, с маху вникнув в ситуацию, довольно обычную на войне.
Двое Вольных Топоров держали за руки девушку в синем горротском мундире, с пустыми ножнами на поясе, а третий неспешно и сосредоточенно обрывал с ее кафтана медали, лейтенантские золотые жгуты, какие-то начищенные подвески, прочие мундирные причиндалы. Еще полдюжины полукругом стояли вокруг, нетерпеливо теребя пряжки поясов и подавая насквозь деловые советы. Одним словом, Сварог воочию наблюдал впервые в жизни одну из здешних неприглядных реалий, проистекавших из убеждения, что война - сугубо мужское дело, и всякая нахалка, рискнувшая натянуть военный мундир, должна быть готова к тому, что ее при случае используют по прямому назначению, утверждая пресловутое мужское превосходство.
Затрахают девчонку, подумал он с вялым, мимолетным сочувствием. Дело так не оставят, в обоз уволокут, знаю я Топоров. Ну, в конце концов, всех не пережалеешь, негоже с маху ломать вековые традиции, не нами заведено, не на нас и кончится. Король к таким вещам должен относиться философски.
***
Он хотел было дать Дракону шенкеля, но встретился с ней взглядом. Лицо белое, как стена, обрамленное рассыпавшимися черными волосами, а в глазах такое отчаяние, что неуютно становится. Чем-то она напомнила Сварогу Делию, хотя была совершенно на нее не похожа.
Морщась от стыда за собственную, неуместную для серьезного короля слабость, он все же остался на месте. Обернулся, кивком подозвал мгновенно подскакавшую Мару, дернул подбородком в сторону двора и кратко, веско распорядился:
- Безобразие пресечь. О девушке позаботиться.
Мара всмотрелась, кивнула, развернула своего гланского каурого и послала его вперед, через изгородь - в великолепном прыжке с места. Погнала коня прямо на зрителей, и те торопливо брызнули в стороны (на Мару кое-какие вековые традиции не распространялись, о ней многие тут были наслышаны и относились с боязливым уважением). Сварог, не сомневаясь, что все будет в порядке, поехал дальше как ни в чем не бывало. Он уже вполне привык к тому, что все его приказания исполняются в точности и моментально - давненько над этим трудился, без жалости отсеивая нерасторопных и непонятливых. Трон - дело деликатное, дашь слабину - не заметишь, как тебе на шею сядут и ножки свесят...
Отъехав в окружении приближенных, он самую чуточку пожалел о глупой филантропии. Гуманист слюнявый, раздраженно попрекнул он себя. Когда земляки этой паршивки каким-то неведомым образом обрушили на королевский замок в Клойне воду с ночных небес, погибло человек сто, в том числе и такие вот девчонки, разве что не благородных кровей, причем не военные вовсе - служанки, поварихи, швейки. Стоп, но ведь эта - ни при чем? А кто знает? Ладно, не возвращаться же, повезло дуре, так повезло...
Выехав за город, он остановил коня в чистом поле. Вокруг простиралось самое настоящее вольное раздолье - с возвышенности, на которой помещался город, зеленые равнины отлого спускались вниз, превращаясь в живописные долины с кудрявыми перелесками, сжатыми полями, небольшими деревушками, старинными руинами, извилистыми медленными речушками, озерами, ветряными мельницами. А справа и слева у линии горизонта виднелись зубчатые синие полоски гор. Вид открывался великолепный и необозримый, но Сварога не интересовали сейчас красоты природы. Он с радостью отметил, что на многие лиги вокруг, как ни вглядывайся, не заметно ни малейших признаков перемещения войск - не пылят колонны по дорогам, не сверкает солнце на остриях пик и лезвиях гуф, не катят артиллерийские запряжки. Войсковая разведка порой попадает пальцем в небо, но на сей раз ее донесения поистине полностью соответствовали - горротских войск поблизости не было.
Завтра, следовательно, выступаем в поход. Не нужно быть князем Гарайлой, чтобы сообразить: эти равнины идеально подходят для быстрых перемещений конницы. Сварог прекрасно помнил карты этих мест. Равнины здешние, крестьянские края с россыпью деревушек, тянутся далее лиг на восемьдесят, а вот потом... Потом придется потрудиться. Там, впереди - еще один перевал, прикрытый крепостью, которую ни за что не обойти по диким горам. Придется крепость обкладывать по всем правилам военного искусства. Через день-другой подтянется пехота на реквизированных повозках, саперные легионы, осадная артиллерия, да и два десятка бомбардировщиков ждут приказа на той стороне границы. Так что посмотрим... По большому счету, это все же не война, всего лишь с размахом устроенная разведка боем, но именно так и задумано - настала пора проверить на прочность короля Стахора и его войско, поквитаться немного и за летающую ночами водицу, и за собак, оборачивающихся клубками ярого огня... Только случай спас его в Клойне, горротцы всерьез намеривались его убить, так что слюнявая болтовня о неспровоцированной агрессии неуместна...
Пока что не было никаких странностей . Война, как война, стычки, как стычки. Сварог вдобавок к прочим задачам всерьез озаботился боевым слаживанием полков из разных своих королевств - полк снольдерских конногвардейцев, полк ронерских, отряд из Глана и три сотни Вольных Топоров с Шедарисом во главе, а командует всеми князь Гарайла, потому что лучшего и не найдешь, когда речь идет о конных вторжениях. Не стоит зарываться, пытаться откусить кусок шире морды - подтянем войска, осадим крепость, проведем парочку штурмов, а там будет видно. Если не завязнем надолго, можно и рвануть через перевал - за ним снова начинаются обширные равнины, а на равнинах Кентавру Кривоногому и его бешеной коннице нет равных, по ту сторону границы стягивается еще десяток кавалерийских полков. А что до странностей ... Вряд ли Стахор рискнет средь бела дня устраивать какую-нибудь непонятную пакость вроде исполинской капли. Собака-поджигатель, правда, объявилась при осаде Корромира светлым днем... Но это была не более чем собака, а против нескольких тысяч кавалеристов потребуется что-то гораздо более масштабное...
Загоняя беспокойство поглубже, он выпрямился в седле. Чтобы доставить удовольствие свите, приосанился, добросовестно обозрел окрестности орлиным взором из-под руки, величественно и степенно - вылитый полководец со старинной мозаики, знай наших...
Обернулся, кивком подозвал Элкона, когда тот подъехал, тихонько спросил:
- Ну что?
- Абсолютная тишина, командир, - так же тихо ответил Элкон. - Все детекторы молчат. Ни проявлений магии вокруг, ничего-то, пусть и не магического, но... нестандартного.
У Сварога чуточку отлегло от сердца, он кивнул. Юный сподвижник был взят в поход по сугубо деловым причинам - он прихватил с собой несколько компактных и мощных приборов, способных засечь иные странности . Это, конечно, напрочь противоречило очередным писаным и неписаным правилам небесной бюрократии, но наябедничать наверх вроде бы некому, да и положение Сварога при дворе позволяет ощутимо вольничать.
Он предпочел не думать о том, что ту ночную капелюшку не засек ни один прибор - не стоило заранее настраивать себя на плохое.
Позади послышался стук копыт. Сварог обернулся величественно, как и подобает победоносному королю. На полном галопе подлетел юный ронерский лейтенант, сиявший, как новенький аурей, широкой улыбкой триумфатора, размашисто отдал честь:
- Государь, князь Гарайла докладывает, что сопротивление противника сломлено совершенно! Ваше величество ждут в ратуше!
Сварог кивнул и повернул коня. Все правильно, мальчики, подумал он. Не стоит вас одергивать и расхолаживать. Пыжьтесь сколько душе угодно. Ощущайте себя частичкой победоносного воинства, это воспитывает в нужном духе...
В городе уже не слышалось выстрелов, суматоха утихла. На шпиле ратуши, как и подобает в данной ситуации, развевался хелльстадский штандарт - черное полотнище с золотым силуэтом Вентордерана. Абсолютно законный флаг, с соблюдением всех формальностей зарегистрированный и в Геральдической Коллегии, и в Канцелярии земных дел, внесенный во все бюрократические реестры. Сварог отправился в поход под этим именно флагом, чтобы было жутчее . Тактика себя оправдала уже не единожды - и при занятии Балонга, и в Вольных Манорах. Следовало эксплуатировать сложившуюся за тысячелетия пугающую славу Хелльстада, пока еще действует страшилка...
Он откровенно осклабился, вспомнив, какой именно герб выбрал для Хелльстада. Сине-зеленый дотир (извечные цвета воздушно-десантных войск покинутой Земли) и на этом фоне две вертикальные золотые полоски с золотой пятиконечной звездочкой меж ними. Проще говоря, майорский погон. Увы, никто здесь, кроме него самого, не мог оценить выдумку по достоинству, но все равно приятная получилась шуточка. Герб тоже зарегистрирован чин-чином...
Толпившиеся у входа солдаты встретили его восторженными воплями, к поводьям Дракона потянулась добрая дюжина рук. Ответив величественным поднятием монаршей шуйцы - еще один старательно отрепетированный перед зеркалом жест из необходимого королевского набора - Сварог приосанился и рявкнул:
- Ну что, орлы, дойдем до ихнего поганого Акобара?
Орлы ответили утвердительным ревом. Великое все-таки дело - пылкая и беззаветная любовь армии, подумал Сварог. Еще и оттого, что любимый армией король может цинично признаться, пренебречь мнением всех прочих слоев общества. Он, не глядя, бросил поводья в чьи-то руки и, звеня золотыми шпорами, вошел в ратушу в окружении сподвижников, охраны и холуев - еще один исторический момент, хоть картину пиши, хоть монумент ваяй, хоть мозаику выкладывай...
К его некоторому удивлению, столпившиеся в углу вояки так и остались стоять спиной к своему королю. Тут было с дюжину гвардейцев и Топоров, а также Гарайла и Шег Шедарис в новехоньком капитанском мундире, каковой Сварог буквально-таки заставил его надеть после долгих уговоров. Помнивший о неприятном пророчестве Шег руками и ногами отбивался поначалу от любых офицерских чинов, являвшихся бы ступеньками к генеральскому званию - и Сварог в конце концов пригрозил, что вовсе перестанет брать его с собой на войну, нельзя же командовать отрядом, будучи в прежнем чине капрала...
Все собравшиеся здесь, как завороженные, уставились в угол, не по-обычному тихие. Бесцеремонно раздвинув парочку подданных, Сварог протолкался в первый ряд, присмотрелся. На его непросвещенное мнение, ничего особо интересного там не имелось - всего-навсего угол, отгороженный невысокой, ниже колена, железной решеткой не особенно и искусной ковки, в длину и ширину не более локтя. У стены, на щербатых каменных плитах, лежало нечто вроде ограненной стекляшки сочно-зеленого цвета, величиной с куриное яйцо.
Невысокий человечек в цивильном, стоявший впереди всех, определенно был бургомистром означенного города - судя по цепи с гербовым медальоном и соответствующими подвесками. Плюгавый такой, невидный, лысоватый, весь какой-то угнетенный жизнью - сразу чувствовалось, что не одно вторжение иноземного супостата тому причиной, что бургомистр чуть ли не отроду был записным меланхоликом. Ага, золотой пояс - дворянин. Ручаться можно, из захудалых - успешный, богатый и благополучный обладатель золотого пояса ни за что не вольется в ряды провинциального чернильного племени... Ни на кого не глядя, он бубнил заученно:
- Итак, господа мои, это и есть знаменитый проклятый изумруд Гайтен, регулярно и неотвратимо приносивший несчастье владельцам совершенно независимо от того, каким способом они вступили во владение, была ли то беззастенчивая кража, честная покупка, случайная находка - или дарение. Семьдесят один владелец за последние сто лет, все скрупулезно подсчитано. Камень, да будет вам известно, вот уже двенадцатый год лежит на том самом месте, куда укатился, выпав из цепенеющих пальцев последнего владельца, благородного маркиза Адельстана, зарубленного в двух шагах отсюда внезапно спятившим городским стражником. Самоцвет с тех пор никто так и не трогал из опасения, что простое взятие его в руку для перенесения может быть воспринято некоей неведомой злой силой, тяготеющей над камнем, как то самое вступление во владение. - Его скучное лицо озарилось бедной улыбкой:
- Быть может, господа мои, среди вас отыщется смельчак и вольнодумец, не верящий в бабушкины сказки, и заберет изумруд себе? Вы все люди военные, храбрые и отчаянные, что вам стоит? Прошу покорно, вы всех нас чрезвычайно обяжете. Без церемоний! В его голосе звучала неподдельная надежда.
- Ищи дураков, - пробормотал Вольный Топор за спиной Сварога. - Сейчас прямо разбежались...
Сварог протиснулся к случившемуся тут же мэтру Анраху, склонился к его уху и шепотом спросил:
- Не брешет бургомистр?
- Нисколечко, - задумчиво отозвался Анрах. - Все так и обстоит, как он рассказывал. Чрезвычайно поганый камушек, вроде вашего Доран-ан-Тега или Дубового Веретена, только наоборот. - Он встрепенулся:
- Государь, у меня есть просьба...
- Чуть погодя, - сказал Сварог. - У меня тут неотложные дела...
Его так и подмывало, еще с утра, совершить что-нибудь историческое, но никак не подворачивалось случая. Вовсе уж бесцеремонно распихав бравых вояк - те, обратив наконец внимание на своего короля, торопливо расступились - Сварог присмотрелся, тщательно примерился. И обрушил на роковой самоцвет обух Доран-ан-Тега.
Заклятый изумруд с прозаическим дребезгом раскололся, раскрошился, на полу осталось пятно мутно-белесого крошева. Старательно очистив от него обух топора затянутыми в перчатку пальцами, Сварог стянул ее, бросил за загородку, обернулся к присутствующим и веско сказал:
- Пожалуй, это снимает проблему, а? Присутствующие ответили тихим восторженным гулом. Бургомистр, пожав плечами, сказал уныло:
- Пожалуй что, пожалуй... Раньше-то никто не решался, а может, не додумались... Я так понимаю, вы и будете знаменитый король Сварог? И до наших убогих мест, выходит, добрались?
- Не наговаривайте на себя, - сказал Сварог непринужденно. - Не такие уж и убогие у вас места, судя по первым беглым впечатлениям - природа красивая, крестьяне старательные, как говорится, тучные нивы и пажити... Извините, так уж получилось. Сложилось устойчивое мнение, что вас давненько что-то не завоевывали, вот и пришлось... Вы, надеюсь, не в претензии?
Окружающие жизнерадостно заржали.
- Крепко опасаюсь, что мои претензии во внимание приниматься не будут, - меланхолично поведал бургомистр. - Ничего не поделаешь, война - дело житейское. Но мне, как лицу, несущему ответственность за вверенный мне город и прилегающие места, как уроженцу сего города, этот город жалко, уж не взыщите...
- Вот это вы зря, милейший, - усмехнулся Сварог. - Мои солдаты - люди в высшей степени культурные, гуманные и утонченные, присмотритесь только к их одухотворенным лицам...
Бургомистр печально пожевал бледными губами. Сварог, в общем, его понимал: достаточно было взглянуть на ближайшего к ним Топора с отрубленным в незапамятные времена правым ухом и парочкой страхолюдных шрамов на красной роже. Прочие физиономии тоже как-то не блистали поэтической утонченностью.
- Лет пятнадцать назад, во время последней войны, у нас стояли снольдерские мушкетеры, - уныло протянул бургомистр. - Прекрасно помню, как они с чердака ратуши сбросили буфет старинной работы, который сами туда каким-то чудом и затащили. Не буфет был, а настоящий антиквариат, теперь уж нет таких краснодеревщиков. Я уж не вдаюсь подробно во все прочее...
- Поменьше пессимизма, старина, - сказал Сварог небрежно. - Не путайте моих добротных витязей с буянами отжившей эпохи. Все будет хорошо. Приведем ваш город к покорности, присягу принесете, как полагается... Обещаю послабления, вольности... и все такое прочее. Мое величество строги, но справедливы, кого угодно спросите...
Он отвернулся, крепко взял за перевязи мечей Гарайлу и Шедариса, отвел в дальний конец обширного зала и сказал вполголоса:
- Вот что, сударики мои ... Чтобы в городишке было тихо и благолепно. Ясно вам? Я его и в самом деле собираюсь взять под свою высокую десницу. На меня смотреть, а не под ноги! Я прекрасно понимаю - не романтик как-никак и не идеалист, - что справному солдату после успешного штурма следует чуток оттянуться... Не нами заведено, не нам и посягать на вековые традиции. Но чтобы аккуратно у меня! Чтобы это был именно чуток! Оставить в городе ровно столько войск, сколько необходимо для патрулирования и контроля. Остальных вывести на равнину и устроить лагерь. Кабаки не громить, а вежливо и деликатно выкатить пару-другую бочек с заднего хода и без молодецких воплей... Гарайла скрупулезно уточнил:
- Надеюсь, платить за вино не обязательно?
- Мы же не извращенцы, маршал, - усмехнулся Сварог. - Чтобы за вино платить во взятом штурмом городе... Далее. Что касается прекрасного пола. Упаси бог кого обидеть какое-нибудь непорочное создание, единственную отраду души седовласых родителей... Женили нюансы? Вот прекрасно. Доведите эти нюансы до всеобщего сведения, и немедленно. Вешать буду на воротах, ежели что... Мы сюда пришли не разнузданными мародерами, а благородными избавителями здешнего трудолюбивого народа от тирании короля Стахора, его произвола и притеснений. Эту мысль тоже постарайтесь довести до подчиненных во всем ее благородном величии. Я на вас полагаюсь. Между нами говоря, я сам толком не знаю в деталях, что за кривды, произвол и притеснения чинил Стахор, но завтра с обозом придут три повозки печатных прокламаций сочинения герцога Лемара, там все подробно и цветисто изложено доходчивым и убедительным языком. Изыдите, орелики!
Сподвижники, таращась на него с искренней преданностью, отдали честь и заторопились к выходу.
- Ты был великолепен, - ехидно сказала Мара.
- Я всегда великолепен, пора бы знать... - рассеянно ответил Сварог. - Вот только устал, как собака. Найдется тут местечко, где умученный король может голову преклонить и хлопнуть чарку без посторонних глаз?
К нему тут же бесшумно подкрался на цыпочках один из дворцовых холуев в чине советника, точнее, лейб-постельничего, если переводить на придворные чины, и, почтительно горбясь, сообщил:
- Ваше величество, все устроено, извольте проследовать. Приложили все усилия, насколько было возможно в походе...
Сварог направился было за ним, но, перехватив умоляющий взгляд Анраха, милостиво кивнул:
- Пойдемте, мэтр, расскажете, что там у вас наболело...
Он поначалу решил, что придется выходить из ратуши, но придворный указал на внутреннюю лестницу в противоположном углу. Подобострастно семеня рядом, скороговоркой доложил, что к ратуше, если любопытно его величеству, пристроен роскошно обставленный двухэтажный домик, где обычно останавливались прибывающие из столицы сановники, посланные по каким-то надобностям в эту пограничную глушь. Покои, само собой разумеется, со всем тщанием и недреманной бдительностью проверены на предмет коварных вражеских козней, причем ни малейших признаков таковых не обнаружено.... Сварог благодушно слушал вполуха. Судя по тому, как лез из кожи лейб-постельничий, он рассчитывал на приличный орденок по итогам победоносной кампании, или иное аналогичное отличие, пожалуй, следует озаботиться, украсить всю эту кучку холуев какими-нибудь бляхами. Не менее, нежели верность армии, королю необходима преданность ближайшей челяди - никогда не знаешь, как все обернется. Еще одна из тех досадных мелочей, которые нужно постоянно учитывать, хотя иные и поперек горла. Плюнуть бы на все и на пару недель затвориться в Вентордеране, с мимолетной тоской подумал он. Книги полистать, побродить по сохранившимся от времен "до Шторма" зданиям. Просто отдохнуть. Но на кого же оставить разросшееся хозяйство? Куда ни взгляни - повсюду реорганизации, реформы, перестройки и нововведения, требующие постоянного монаршего присмотра...
Он вошел в комнату, несомненно служившую роскошной приемной заезжим сановникам, снял перевязь с мечом, поставил Доран-ан-Тег, прислонив его к золоченому столику, со вздохом облегчения плюхнулся в кожаное кресло и блаженно вытянул ноги. Повел рукой в сторону соседних - кресел:
- Мара, мэтр... Садитесь, Анрах, рассказывайте, в чем у вас нужда и почему именно здесь вам что-то вдруг от меня понадобилось... Давайте, я сам попробую угадать, это будет хороший отдых от военных дел... Здешняя библиотека? Если она только имеется в этом захолустье... Я прав? Никаких сложностей. Все, что вам только приглянется для ученых занятий, конфискуем в два счета. Реквизиции, репарации... Говорите. Я пошлю с вами Топоров, этим ребятам с их милой привычкой грабить все подряд интересен сам процесс...
- Вы почти угадали, государь, - мэтр Анрах ерзал и откровенно волновался, глаза его горели. - Это и в самом деле библиотека раритетов, но она не в городе...
- А где?
- Понимаете, лигах в пятидесяти к полуденному закату есть одно фамильное поместье... Графы Черенна, старинный, богатый род. Нынешний хозяин майората - с позволения сказать, страстный библиофил и собиратель старинных рукописей. Притча во языцех среди настоящих книжников и серьезных ученых. Он лет двадцать собирает книги и рукописи, письменные раритеты, но в жизни не прочитал ни строчки. Библиотека ему нужна исключительно для того, чтобы ею хвастать . Другие хвастают любовницами, сворами охотничьих псов, собраниями драгоценностей или старинного оружия, а этот... Если бы вы знали, как его ненавидят! - раскрасневшегося мэтра явственно передернуло от нахлынувших эмоций. - Денег у него куры не клюют, его люди рыскают по всему континенту, по Сильване, заявляются на все аукционы и торги, рыщут по распродажам, платят антикварам, чтобы первыми узнать о появившихся редкостях... Перебивают цены... И все эти сокровища потеряны для ученого мира, для научного обихода! У него собрано множество уникальных изданий, порой в единственном экземпляре, говорят, есть даже считающиеся бесследно пропавшими бумаги Асверуса и Гонзака... Грех не воспользоваться случаем. Мне понадобилось бы не так уж много солдат... Если бы вы знали, как это важно для науки!
- Примерно представляю, - сказал Сварог. - Я ведь умею читать, если вы запамятовали, мэтр, как когда-то ссужали меня раритетами, еще в Равене... В самом деле, возмутительно. Собака на сене. Научный мир нам не простит, если не вмешаемся. Хорошо, я распоряжусь, чтобы вам дали "волчью сотню" и полдюжины повозок...
Мара негромко сказала:
- Ежели мне будет позволено вмешаться со своими скромными уточнениями...
- Валяй, - сказал Сварог, уютно развалившись в мягком кресле. - Я сегодня благодушен и милостив, даже ни единой головы не снес, сам себе удивляюсь... Излагай, боевая подруга.
- Замок укреплен? - повернулась Мара к мэтру.
- Ни в малейшей степени. Это просто загородное поместье, там нет ни дружины, ни серьезной охраны. В этих краях давненько не было войн, окрестные владетели благодушествуют...
- Тогда нет смысла гнать туда сотню, да еще с повозками. Сотня всадников переполошит всю округу, а в окрестностях и без того народ напуган. Мало ли что... Вдруг этот гад дом подожжет, чтобы никому не досталось?
- Вы правы, графиня, от него этого можно ждать...
- Вот видите. Гораздо рациональнее послать небольшой отряд. С дюжину головорезов, лучше всего Шеговых Топоров, они к таким привычные. Всю библиотеку, я так понимаю, нам даже с сотней людей и повозками взять не удастся? Вот видите... Прихватим несколько вьючных лошадей... Мэтр Анрах осторожно сказал:
- Простите, ваше величество, ведь нет твердой уверенности, что мы надолго удержим эти места?
- Никакой, - честно ответил Сварог. - У нас всего-то экспедиционный корпус, а не полноценная армия. Если против нас подтянут серьезные силы, придется отступать за рубежи...
- В таком случае, лауретта Сантор кругом права. Возьмем сколько удастся, самые уникальные экземпляры. У меня с собой подробный каталог - граф их спеси ради издает в великолепнейшем исполнении, я примерно представляю...
- Вообще-то я тоже могу поехать, - оживилась Мара. - Делать мне тут совершенно нечего, а за мэтром следует присмотреть.
Анрах обиженно вскинулся:
- Лауретта, не забывайте, что я тоже был офицером конной гвардии, ходил в походы...
- Сто лет назад, - отрезала Мара со всей беспощадностью юности. - А сколько лет, как вы мундир сняли и над книгами корпите? Вот то-то. Ваше дело - коллекции, а мое - безопасность.
- Вообще-то, дорогой мэтр, она права, - сказал Сварог. - Если командовать возьмется она, я буду за всех вас совершенно спокоен. Уговорила, кошка рыжая. Отправитесь утром. Возьмешь пятнадцать Топоров, столько же вьючных лошадей из обоза, парочку пулеметов. С Шедарисом я завтра поговорю. А сегодня все наслаждаются заслуженным отдыхом...
Когда мэтр Анрах вышел, рассыпаясь в благодарностях, Сварог, чуточку подумав, подошел к высокому окну, распахнул тяжелую створку и выглянул, прислушался. На город уже опустилась ночь, окна нигде не горели - градские обыватели затаились по домам, пережидая смутные времена. Где-то неподалеку несколько полупьяных голосов красиво выводили "Хромую маркитантку", но, в общем, было спокойно и тихо - не слышно истошных воплей непорочных девиц, чья добродетель внезапно казалась под угрозой, никто не бегает, взывая о помощи и милосердии, нигде не видно пожаров. Что ж, военачальники добросовестно выполнили приказ...
Затворив окно, Сварог облегченно вздохнул, потянулся и сообщил:
- Кто как, а я - дрыхнуть. Ты идешь?
- Да нет, - как-то странно улыбаясь, сказала Мара. - У меня еще куча дел. Без меня сегодня обойдешься.
Сварог пытливо взглянул на нее, пожал плечами, пытаясь доискаться до смысла этой загадочной и лукавой ухмылки, но в конце концов плюнул мысленно и ушел в спальню.
Направился к роскошной постели под тяжелым балдахином, где по обе стороны изголовья ярко горели корромильские лампы из тончайшего сиреневого стекла. Если обнаружится, что от прежних постояльцев остались клопы - выволочка будет лейб-постельничим и гран-камергерам, а не ордена...
Остановился с маху, недоуменно присмотрелся и мысленно возопил: "Что за черт?"
Поверх белоснежного атласного одеяла смирнехонько возлежала девушка, очаровательная и незнакомая, с роскошными черными волосами, стелившимися волной, в тончайшей ночной сорочке, досконально обрисовавшей великолепную фигуру. Лежала она совершенно неподвижно, вытянув руки вдоль тела, отчего сначала показалась куклой или маревом-наваждением, которое способны подпускать иные колдуны (Сварог и сам умел нечто подобное создавать, причем даже движущееся). Но тут же он углядел, что девушка дышит, темными глазами повела, уставясь на него напряженно, настороженно.
Он пригляделся получше. И понял, что он все же ее знает. Именно ее сегодня избавил от общения в амбаре с дюжиной Топоров. Только тогда она была запыхавшаяся, растрепанная, в мундире без пуговиц, оцепеневшая от смертной тоски, а сейчас выглядела так, словно над ней долго и вдумчиво трудились дворцовые искусники, "изящного украшательства мастера", которые, между прочим, имелись в свите... Прямо-таки задохнувшись от злости, он вывалился в прихожую, подошел к Маре, восседавшей на прежнем месте с легкой улыбкой на губах, ткнул большим пальцем себе за плечо и сдавленным шепотом осведомился:
- Эт-то что такое? У меня в койке?
- Ну, это... эта, - невозмутимо сказала Мара. - Которую ты от Топоров отбил. А что не так? Ломается? Сейчас исправим...
- Какого черта ты все это затеяла? - спросил он сердито, едва сдерживаясь, чтобы не наградить боевую подругу смачным подзатыльником, от коего звон пошел бы на всю ратушу.
Мара недоуменно пожала плечами:
- Мы думали, ты ее для себя приглядел. Ну, и соответственно... Свистнула я холуев, они ее выкупали, причесали, духами побрызгали, чтобы найти подходящую сорочку, перешерстили дюжину домов побогаче. Объяснили, что к чему и какая ей, дурехе, честь выпала. Приятная девочка, бери да пользуйся. Согласно вековым традициям военных обычаев. - Мара деловито уточнила. - Так она что, все же ломается? Я ее сейчас воспитаю...
И преспокойно направилась мимо Сварога в спальню.
- Стоять! - шепотом рявкнул Сварог. - Смирно! Мара дисциплинированно вытянула руки по швам, недоуменно глядя снизу вверх, словно бы даже с нешуточной обидой. Сварог вздохнул - длинно, тоскливо, безнадежно. Одно он знал совершенно точно, в который раз убедился: какие подвиги ни совершай, хоть горы сверни, это все пустяки, а вот Мару ни за что не перевоспитать, не родился еще тот титан, богатырь, - герой...
- Слушай, рыжее чудовище, - сказал он в совершеннейшем унынии. - Ты когда-нибудь научишься ревновать?
- А смысл? - дернуло плечом поименованное чудовище. - Все равно я у тебя одна такая, единственная и неповторимая, и наши отношения прервет только смерть... А если тебе вдруг приспичит завалить очередную случайную телку - дело житейское, к чему делать из этого драму и на голове скакать со скрежетом зубовным? Ну, так ты будешь ее пользовать, или мы зря старались? Иди и присмотрись хорошенько, до чего аппетитная девка. Главное, начни, а там и не заметишь, как втянешься. Может, мне с тобой пойти? Советом помочь, поруководить?
Сварог помотал головой, старательно сосчитал про себя до десяти. Распорядился:
- Стоять смирно.
Вернулся в спальню, подошел вплотную к изголовью. Очаровательная военная добыча смотрела на него все так же настороженно, с тоскливой безнадежностью. Спросила:
- Подол задрать, или вы сами?
- А как же гордая несгибаемость? - спросил Сварог ядовито.
Она сердито поджала губы, после короткого промедления ответила:
- В конце концов, лучше с одним на атласе, чем с кучей солдатни. Придется перетерпеть. Король - это все же не так позорно, как если бы в амбаре с бродягами...
- Логично, - сказал Сварог. - Есть в этом своя правда... Встать.
- Что? - вскинула она искусно подведенные брови.
- Встать, - сказал Сварог спокойно. - И шагом марш отсюда. Дверь вон там. Я кому сказал?
Недоверчиво косясь на него, девушка слезла с высокой постели. Осведомилась с некоторой вольностью:
- Не нравлюсь? Странно, они все так старались...
- У меня есть свои дурацкие предрассудки, - задумчиво сказал Сварог. - В жизни никого не принуждал. Мне хватает и тех, что готовы по доброму согласию. Ну, что стоишь?
Нетерпеливо взял ее за руку повыше локтя и повел к двери. В приемной, хмурясь под насмешливым взглядом Мары, распорядился не допускающим возражений тоном:
- Найди этой особе приличную одежду и устрой где-нибудь в безопасном месте.
- Слушаюсь, мой король, - ответила Мара безразличным тоном.
Прекрасная пленница покосилась на Сварога с задумчивым и непонятным выражением лица.
- Я вас умоляю, сдерживайте чувства, - сказал он, усмехаясь во весь рот. - Не нужно бросаться мне на шею и шептать слова благодарности, равно как и орошать слезами признательности мою богатырскую грудь. Оставим эти красивости поэтам и романистам.
- Благодушное же у вас настроение, - сказала девушка с ноткой строптивости.
- А почему бы и нет? - сказал он. - Благодушен, как все победители.
- А не рано ли?
- Поживем - увидим, - сказал он. - Начало удачное, вам не кажется?
- Но конец-то всегда в тумане...
- Это местная пословица?
- Это реальная жизнь, - ответила девушка не очень весело, но определенно с долей дерзости. - Кампания ведь только началась.
Мара нехорошо прищурилась:
- Что-то эта твоя военная добыча чересчур быстро осмелела. Определенно дерзит. Давай я все же позову Топоров? Мы же не звери, семи-восьми будет достаточно, устроят ей веселенькую брачную ночь, чтобы не корчила из себя...
Девушка смолчала явно ценой величайших усилий, помня все же, что она здесь не в гостях, но одарила Мару выразительнейшим взглядом - мол, сойтись бы нам в чистом поле...
- Отставить, - сказал Сварог. - Над пленными издеваться не годится. Будем благородны, как победителю и положено.
- Вот кстати, ваше величество, - сказала девушка серьезно. - Коли уж вы напомнили, что я пленная, не соблаговолите ли обращаться со мной, как надлежит по правилам войны? Все-таки я лейтенант конной гвардии... Верните мне мундир и распорядитесь отвести к остальным пленным.
- Где ее мундир?
- Валяется где-то тут, в чулане, - сказала Мара. - Пуговицы, правда, нет ни единой - пооборвали, когда ее в амбаре разложить собирались.
- Меня устроит и мундир без пуговиц, лишь бы он был мой, - сказала девушка. - А что до ваших подковырок, лауретта... искренне вам желаю не попасть в руки нашим гвардейцам, когда ваша доблестная армия очень скоро будет отсюда улепетывать сломя голову. Вряд ли с вас труднее стянуть штаны, чем с меня...
- Наглая, спасу нет, - в полный голос сказала Мара Сварогу таким тоном, словно тут никого больше не было, кроме них двоих. - Может, все же свистнуть Топоров?
- Хватит тебе, - сказал Сварог. - Наша гостья - неглупая девушка. Она уже поняла, что с ней никто не будет обращаться по-скотски, и приобрела некоторую уверенность. И потом, она наверняка гордячка, вот и пытается, удерживаясь в рамках, все же показать сварливый норов... - он повернулся к пленнице. - Улепетывать, говорите? Вот что я вам скажу, лауретта... Не соблаговолите ли назвать ваше благородное имя? Если только у вас нет причин его стыдиться...
- Ни малейших, - вздернула она подбородок. - Я - Далиана, графиня Слатеро. Живу в Акобаре, на улице Златошвеек.
- Очень приятно, - сказал Сварог. - А меня зовут Сварог Первый, уж позвольте без титулов... Так вот, дражайшая графиня, я обязательно приглашу вас в гости на бокал вина, когда возьму ваш Акобар. Не обязательно во время этой кампании, но, честью вам клянусь, вы не успеете очень уж состариться...
- Вы и в самом деле полагаете себя хозяином Харума?
- Если поразмыслите на досуге, быть может, согласитесь, что я прошел большую часть пути к этой цели, - спокойно сказал Сварог. - Честь имею, аудиенция окончена. Мара, проводи госпожу графиню. И смотри у меня...
- Да ладно, - фыркнула Мара. - Повинуюсь. Пошли, пленница, искать твои тряпки, пропахшие пороховым дымом и пробитые сотней вражеских пуль...
Не глядя им вслед, Сварог вернулся в спальню. Налил себе до краев "Кабаньей крови", взяв бутылку с богато сервированного предупредительными холуями столика, погасил обе лампы и сел в кресло у окна, приоткрыв створку, чтобы впустить ночную прохладу. Сделал большой глоток и расслабленно откинулся на мягкую высокую спинку.
Слышно было, как внизу, по брусчатке, тяжелым шагом прохаживаются часовые, во множестве отряженные беречь высочайшую особу. Удачно получилось, что окна выходили на ту часть небосклона, где не видно Багряной Звезды - а ведь она приближалась, она уже была настолько близко, что некоторые, пусть и не наделенные особыми способностями, но особо чувствительные к разнообразным небесным феноменам, начинали что-то такое чуять , уже пошли толки в народе, о чем прилежно доносила тайная полиция. И ведь это еще цветочки. Примерно через месяц, по точным данным, на нее начнут реагировать еще больше людей - в точности так, как на изменение атмосферного давления сердечники или на погоду - ревматики. А еще через месяц ее будут видеть все. И вот тогда...
Но Багряная Звезда, если откровенно, была не самой большой заботой. Еще и оттого, что никто не знал конкретно, чего от нее ждать, какие именно бедствия и напасти могут свалиться на голову. Страшных россказней и жутких преданий кружило множество, и в обывательских пересудах, и в потускневших старинных рукописях, но точной информации не имелось. По крайней мере, даже Элкон, втихомолку шаривший по самым тайным компьютерным кладовым, до каких только мог дотянуться, ничего не нашел - да и Гаудин клятвенно заверял, что ничем подобным не располагает.
Была еще и другая загадка - не столь глобальная, касавшаяся его одного, но именно оттого неимоверно мучительная. Эти долгие, странные, до ужаса реальные сновидения, затянутые, логично продолжавшиеся, никогда не повторявшиеся. Сны о Димерее, о Граматаре, о девушке Клади, о броненосце "Серебряный удар". А теперь еще и о Каскаде...
В первый раз, когда это накатило, он едва не подвинулся умом - открыл глаза, увидел вокруг орду встревоженных лейб-медиков и сановников, не сразу и убедивших Сварога, что он более чем трое суток пролежал в каком-то странном оцепенении, не похожем, хвала Единому Творцу, на смерть, отравление, летаргию или магический удар извне - но и с обычным сном не имевшим ничего общего. Убедили, в конце концов, приведя кучу свидетелей из тех, кто не склонен шутить глупые шутки над своим грозным повелителем, предъявили газеты за три дня, отвели к главным дворцовым часам с точным календарем...
Он поверил - но с тех пор лишился покоя. Сны о Димерее были до ужаса реальны, он помнил массу деталей, самых мелких, каких обычно не полагается нормальным снам. У него ощутимо побаливало в тех местах, куда во время димерейских приключений приходились удары. У него еще стоял на губах вкус женских поцелуев, морской воды и обедов в харчевнях. Если суммировать воспоминания и ощущения, трудно отделаться от навязчивого впечатления, что за эти три дня оцепенелого беспамятства он и в самом деле прожил долгие недели в каких-то неведомых мирах...
Вздохнул тяжко и жалобно, с нешуточной тоской. Я ничего не успеваю, признался он себе. Я не в силах объять необъятное, а в сутках, как ни бейся, по-прежнему всего двадцать шесть часов, и никакая магия не способна растянуть время. Остается неразобранной, даже не просмотренной бегло библиотека Вентордерана и неосвоенным даже на сотую долю его загадочный компьютер... да что там, я до сих пор не изучил Хелльстад досконально и представления не имею обо всех загадочных созданиях, что еще таятся по тамошним темным уголкам. Даже бумаги покойного Гинкера - всего-то невеликих размеров мешок вроде тех, какие носят судейские - передоверил Анраху. Даже нет времени вызвать, наконец, загадочного коня Горлорга, хотя дело это минутное, и Грельфи уверяет, что камень-хранитель жив, он дремлет в ожидании зова. Не выдалось до сих пор минутки поговорить по душам с Леверлином - а тот определенно что-то скрывает, достаточно вспомнить кусочек Древних Дорог, чьей тайной, оказывается, давным-давно владеет одно из тайных студенческих братств Ремиденума. За последнюю неделю так и не заглянул в свою свежеиспеченную секретную службу, остается надеяться на Брагерта, а тот хоть и надежный малый, но вертопрах и шалопай...
И так во всем, чего ни коснись: руки не доходят, нет времени, некогда, недосуг, отложим на потом, до лучших времен... Время и силы отданы текучке, бытовухе: освоение Трех Королевств, притирание друг к другу всех подвластных ему держав, превращение их в единое хозяйство - финансы, армия, таможенные дела, торговые соглашения, устаревшие в новых условиях законы и регламенты, которые следует отменить, но никак не с бухты-барахты, и новые, для новых исторических условий; законы, которые опять-таки необходимо принять в сжатые сроки, что обещает новые хлопоты. И так далее. Лавина казенных бумаг, в которых нужно отделить серьезные дела от обычной чиновничьей блажи, череда просителей и прожектеров, сотни мелких, но жизненно.
Потом это повторилось - сны, ничуть не похожие на сны, полные мельчайших подробностей и реальных ощущений. И в третий раз. Теперь, наконец, нечто новое - Каскад...
Как он ни старался, не мог отыскать разгадку. Никто не мог помочь. Элкон во время долгих компьютерных странствий не отыскал в массиве фактов, легенд и непроверенной информации ничего хотя бы отдаленно похожего. Мэтр Лагефель разводил руками. Анрах недоуменно скреб в затылке, даже не оборачиваясь к своим книжным полкам. Гланские старухи, вещуньи и ведуньи, скрипя немногими сохранившимися зубами, сознались в своем совершеннейшем бессилии прояснить хоть что-то. Верная колдунья Грельфи твердила, что это неспроста (до чего же глубокая и оригинальная мысль! - горько усмехался Сварог), что Сварог, очень может оказаться, кругом прав, и эти сны в самом деле вовсе даже не сны, и она, точно, что-то такое унюхивает . Но и она не могла сказать ничего конкретного, ругаясь от бессилия почище пьяного драгуна, растерянно разводя руками, мучительно подыскивая в человеческом языке сравнения тому, что она чувствует - мол, отголоски далекого крика на пределе слышимости, неясная тень в небе...
В конце концов Сварог, обозлясь и отчаявшись, прекратил эту пародию на расследование к чертовой матери - еще до того, как столкнулся в очередном наваждении с ваффен-корами и йорг-капралами и оказался в постели с Миной, и пристукнул-таки зловещего монстра Визари, оказавшегося, впрочем, поганым самозванцем...
Быть может, во всей этой фантасмагории была повинна опять-таки Багряная Звезда. А может, в данном случае на нее грешили зря, и причина совершенно не в ней. Поди доищись...
Залпом осушив чарку, куда входило не менее полбутылки - его любимая чарка, из дворца, с выпуклыми драконами, настоящее ратагайское чеканное серебро двухсотлетнего возраста, если и не сам Актараунтар, то кто-то из лучших учеников - Сварог необходимых решений, которые никто не имеет права принять кроме него, тысячи бумаг, которые без его подписи затормозят дело...
И ведь никуда от этого не денешься, не бросишь начатое на полдороге, не оставишь хозяйство. Не уйдешь в монастырь и не сбежишь в глухомань сажать капусту. Остается тянуть этот воз, горько вышучивая себя самого - за каким чертом понесло идиота в короли? Вот и теперь - логика событий требует строить Горроту разведку боем, и никуда от этого не денешься. Он не бахвалился перед острой на язык пленницей - Акобар жизненно необходимо взять, Горрот следует разнести вдребезги. По очень простой причине, именуемой инстинктом самосохранения: история с разрушенным в Клойне королевским замком показала, что Стахор хочет его убить. А значит, рациональнее и выгоднее нанести удар первым, не дожидаясь от противника новых покушений...
ГЛАВА ВТОРАЯ
КАМЕННЫЕ НЕБЕСА
Как гласит ронерская пословица, "Утро прекрасное - страхи прочь". Сварог лишний раз убедился, что народная мудрость, как ей испокон веков и положено, редко когда обманывает. Утро выдалось ясное, над острыми крышами свежезавоеванного города виднелась безукоризненная небесная лазурь умилительной чистоты. Судя по тому, что проснулся он в полном одиночестве, и не толпились вокруг встревоженные холуи вкупе с прихваченным в поход лейб-медиком, на сей раз обошлось без очередного трехдневного приступа непонятной каталепсии, в продолжение которого его мучили бы очередные головоломные и до ужаса реальные приключения в неведомых мирах. Как ни странно, он ощутил легкий укол разочарования: во-первых, если вдумчиво рассудить, вреда от этих снов не было ни малейшего, а во-вторых, любопытно чуточку - чем же закончатся дела с Каскадом и настоящим Визари?
Выглянув в окно, он увидел, как внизу шагом проезжает экспедиция, отправляющаяся устроить под флагом высоких научных интересов самый обыкновенный грабеж Мара впереди, на своем кауром, бодрая, веселая, олицетворение живости и деловитости, сияющий Анрах, примкнувший к ним Леверлин, что ж, в качестве ученого кадра выйдет неплохое подспорье мэтру, пятнадцать увешанных оружием Топоров с двумя пулеметами, полтора десятка вьючных лошадей. Перегнувшись через подоконник, Сварог крикнул:
- Эгей, слуги бескорыстного познания! Вы там не увлекайтесь особенно, по сторонам погладывайте!
- Не первый раз замужем! - звонко откликнулась Мара, подхлестнула каурого, и кавалькада рысью скрылась в узких извилистых улочках.
Сварог смотрел им вслед без особой тревоги - в таких делах можно было полагаться что на Мару, что на Топоров, Шедарис наверняка отобрал лучших. А противник в округе пока что не замечен...
По своему всегдашнему обыкновению, ограничив королевский завтрак внушительной чашкой кофе с печеньем, он накинул мантию, привычно нахлобучил хелльстадскую корону и, помахивая Доран-ан-Тегом, словно тросточкой, вышел в приемную.
И моментально подступили деловые будни военной кампании - с мягких кожаных кресел торопливо вскочили трое гонцов, пропыленных до того, что определить цвет мундиров не было никакой возможности. Сварог слушал рапорты, стоя в величественной позе. Все, как на подбор, донесения содержали исключительно приятные новости, показывавшие, что все пока, тьфу-тьфу, идет согласно расчетам. К городу уже подходили пехотные части и осадная артиллерия, а два конных полка, форсированным маршем шедшие из Абердара, были уже лигах в двадцати отсюда. Эскадра адмирала Амонда, усиленная гланскими кораблями, бросила якоря неподалеку от проходившей по Ителу границы меж Гланом и Горротом, готовая при получении соответствующего приказа двинуться вниз по реке, на Акобар.
Военная кампания на глазах приобретала масштабность и размах, превращаясь из простого рейда в серьезную войну. Ободренный этой мыслью, Сварог пустился вниз. Там стоял бургомистр с полудюжиной магистратов, все унылые и задумчивые. Бургомистр обеими руками держал перед собой объемистый ларец из темного дерева с гербом города на крышке.
- Ага, давно пора, - сказал Сварог благодушно. - Что-то вы долго копались...
С печальным вздохом бургомистр открыл крышку и, сделав шаг вперед, протянул ларец Сварогу, занудно бубня приличествующую случаю бюрократическую формулу: мол, город с покорностью слагает к ногам победителя... надеясь на милость и благородство...
Присмотревшись к ключам от города - в количестве трех, - лежавшим на выцветшем зеленом бархате поперек длинного ящичка, Сварог почувствовал легонькое разочарование. Ключи оказались не золотыми и даже не серебряными - из потускневшей и местами покрытой зелеными пятнами бронзы, не особенно искусной работы. Сразу видно - провинция, пограничная глушь... И все же это были самые настоящие символические ключи от города, знаменовавшие покорность, и Сварог, пробормотав в ответ заезженную присказку о милостях и вольностях, принял ларец, громко захлопнув крышку, сунул его в руки следовавшему по пятам адъютанту. Укоризненно сказал:
- Плохо следите за символом города, господа магистраты. Поди, лет сто не меняли и в жизни не чистили? Подносили мне ключи и роскошнее, из чистого золота...
Бургомистр уныло забубнил что-то про недостаток финансирования со стороны столичных властей. Сварог прервал:
- Ладно, обойдемся тем, что есть, мое величество не привередливы... Ну как, господа хорошие? Есть какие-нибудь признаки разрушений и грабежей, коих вы пессимистично опасались?
- Не наблюдается пока что, - честно признался бургомистр.
- Вот видите, - сказал Сварог. - А вы боялись... Я же предупреждал вчера, что мои солдаты - люди одухотворенные и утонченные...
- Вот только двадцать шесть бочек вина, как ведьма помелом смахнула, - пробубнил один из магистратов, крайний справа, такой пузатый и краснолицый, что не мог оказаться никем другим, кроме как виноторговцем с размахом. - В основном-то, по чести вам признаюсь, рядовая бормотуха, для градских обывателей, но они ж вдобавок укатили три бочки розового, пятилетней выдержки, припасенного для благородных гостей...
- Но кабаки-то целы? - прищурился Сварог.
- Кабаки-то целы, - вынужден был признать магистрат.
- Вот видите, - сказал Сварог. - Витязи мои - добрейшей души ребята, могли ведь и кабаки с землей сровнять, и служанок в лагерь уволочь, и контрибуцию наложить на владельцев... Не переживайте, судари мои. Двадцать шесть бочек на два конных полка полного состава и два отряда - это, скажу вам как знаток, сущая капелька. Не видели вы еще, как гуляет моя морская пехота или там черные Егеря... В общем, ничего не попишешь. Неизбежные тяготы войны. Утешайте себя тем, что вы внесли свой небольшой вклад в борьбу против тирании короля Стахора, коего, надобно вам знать, мы решительно намерены свергнуть за произвол и полнейшее безразличие к нуждам народным...
Судя по лицам, бургомистр с магистратами предпочли бы, коли уж иначе никак нельзя, ограничиться чисто моральным вкладом в дело свержения тирании. Но, как люди, обремененные немалым житейским опытом, они благоразумно промолчали, сгибаясь в поклонах. Сварог еще раз пообещал им вольности, процветание и снижение налогов, потрепал бургомистра по плечу и вышел из ратуши.
Отдохнувшие кони нетерпеливо приплясывали, звеня трензелями. Сварог прыгнул в седло, и кавалькада помчалась по улицам, где и в самом деле не наблюдалось ни малейших следов солдатского буйства - разве что на небольшую конную статую какого-то древнего горротского короля, украшавшую круглую площадь, кто-то натянул грязные подштанники, а на конец скипетра насадил огромную гнилую брюкву. Сварог только фыркнул, проносясь мимо.
Потом его догнал скверно державшийся в седле советник, одетый в приличествующий чину мундир Министерства двора, но на самом деле служивший по ведомству Интагара. Нелепо подпрыгивая и страдальчески морщась, сообщил:
- Государь, если вы свободны от военных дел... Мы тут, в городе, взяли одного странного типа, именующего себя художником. Мой помощник заверяет, что по розыскным спискам он числится по разряду "баниции с веревкой". Поскольку теперь на эти земли распространяется ваша власть, следует, согласно букве закона...
- Что? - не сразу понял Сварог.
- Как это - что? Повесить согласно правилам...
- Все бы вам вешать, милейший, - сказал Сварог рассеянно, пытаясь вспомнить, о ком, собственно, идет речь. - Не надоело? Посмотрите, какое утро: травка зеленеет, солнышко блестит...
- Мы , государь, никого не вешаем, - сухо, даже строго, с профессиональным достоинством ответил шпик. - Вешать - это обязанность мастеров печальных церемоний. А наше дело - сыскать и представить, коли он значится в "гончих листах". Вот, стало быть, сыскали, следует распорядиться...
К тому времени Сварог уже вспомнил о своей давней шутке - увы, как это частенько случается с неопытными королями, мимолетная шутка во мгновение ока обратилась крохотным, но полноправным винтиком огромного бюрократического механизма. Их там мириады, таких шестеренок, и ни одну нельзя выломать, иначе все к чертовой матери рассыплется...
- В конце концов, ваше величество, вы сами изволили издать именно такой указ, - настойчиво, чуть ли не наставительно тянул советник. - Значит, должен быть порядок. Либо исполнить, либо отменить с получением новых указаний, одно из двух...
- Ладно, - сказал Сварог. - Помнится, я его обещал в том указе повесить, если он злонамеренно проберется на мои земли. А он, строго говоря, не пробирался, мы сами сюда пришли... В общем, некогда мне возиться еще и с этим, вышибите его к лешему за пределы занимаемой нами территории, и пусть все идет своим чередом... Это ведь точное указание, а?
- Несомненно, ваше величество, - сказал советник уверенным тоном человека, узревшего ясную, конкретную цель. - Будет исполнено...
- Вот кстати... - сказал Сварог. - Что вы, учитывая ваши занятия и специфический профессиональный опыт, думаете о жителях этих мест, наших новых подданных?
- Странные они какие-то, государь.
- Да? - сказал Сварог. - И в чем же, по-вашему, эта странность заключается?
- Не пойму, отчего они скалятся...
- Скалятся? - поднял брови Сварог.
- Вот именно, ваше величество. Вчера они, как и всегда бывает в таких случаях, смирнехонько прятались по домам, и судить о их настроениях по их лицам было бы затруднительно, потому что не имелось доступных для обозрения лиц. А сегодня они понемногу выползли на улицы, и мы присмотрелись... Как-то странно они на нас лыбятся, ваше величество. Не пойму, в чем странность, но она безусловно присутствует. Вроде бы и скалиться им особенно не с чего, а все равно... Вы сами посмотрите. Сварог бросил внимательный взгляд на кучку градских обывателей, торчавших на углу, возле харчевни, откуда уже тянуло жареной рыбой, кухонным чадом и острыми приправами. Действительно, несмотря на почтительные позы, на всех без исключения лицах застыли, словно наклеенные, странные, двусмысленные, непонятные ухмылочки, то ли злорадные, то ли просто полные затаенной насмешки. Сварог с некоторой оторопью понял, что труженик тайного сыска был кругом прав: улыбочки эти абсолютно не соответствуют сложившейся ситуации, текущему моменту. Словно они знают что-то, чего мы не знаем, подумал он сердито. Их прямо-таки распирает ...
- Видели, ваше величество? Мне не привиделось, верно?
- Верно, - сказал Сварог. - Какие-то странные у них морды... Непонятно.
- Ничего, государь, дайте срок, мы тут развернемся - по всем правилам. Осведомление, подробные сводки с раскладкой по сословиям и гильдиям...
- Вот и займитесь как можно скорее, - сказал Сварог сухо.
И дал Дракону шенкеля, глядя перед собой, чтобы не видеть этих странных физиономий, не ломать голову над скрытой в этих ухмылках не правильностью . В Горроте и без того хватало странного и не правильного, причем и он, и его специалисты тайной войны, Сварог мог ручаться, знали далеко не обо всех...
Очень скоро кавалькада оказалась за городом, практически на том самом месте, откуда Сварог вчера обозревал живописные окрестности. Только теперь картина разительно изменилась: безлюдная прежде равнина кипела жизнью. Огромный военный лагерь, где разместились не менее пяти тысяч человек, радовал взор любого, находящего, что одно из самых прекрасных зрелищ на свете - грамотно устроенный бивуак.
Стройными рядами протянулись парусиновые палатки, походные коновязи, кожаные водопойные корыта. В предписанных уставом местах воткнуты в землю полковые знамена и двухцветные вымпелы ал. Как положено исстари, у каждого знамени стоят четверо часовых со штандарт-перевязями на кирасах, а у каждого вымпела - двое. В нескольких местах тянутся к небу черные дымки походных кузниц, и к ним выстроились недлинные очереди кавалеристов, чьи лошади нуждаются в перековке. Палатки полковых коновалов, как полагается, отмечены бело-зелеными вымпелами. Дымят кухни, откуда доносится приятный аромат мясной похлебки. Слева, опять-таки огородив небольшое пространство уставными веревками с зелеными треугольными лоскутами, суровые профосы, здоровенные хмурые дядьки в кожаных колетах, с засученными по плечи рукавами, сноровисто охаживают розгами голую задницу растянутого "на четыре колышка" бедолагину, значит, заслужил...
Одни только Вольные Топоры нарушали уставную гармонию - в знак своего исконного, вольного статуса установили палатки не аккуратной шеренгой, а хаотичной кучей. Но это была одна из тех мелочей, в которых Топорам следовало потакать. Главное, отсюда видно, что и в их расположении не заметно ни малейших следов безделья или предосудительных в походе забав - все в порядке, кто оружие точит, кто сбрую проверяет...
Проезжая шагом мимо палаток, Сварог зорко приглядывался к физиономиям своих бравых ребят. И в конце концов должен был признать, что его приказ об умеренности был выполнен в точности: видно, конечно, невооруженным глазом, что вчера употреблял каждый второй, не считая каждого первого - но в меру, в плепорцию, так что сегодня не заметно ни единой рожи, сведенной тяжким похмельем. С Черным Князем шутки плохи - не дожидаясь приказа короля, своей волей велит профосам ободрать зад провинившемуся, а то и повесит на вздернутых оглоблях в обозе...
Справа послышался звук, казалось бы, несовместимый с общей картиной, но только не для знающего человека. Затарахтел мотор единственного привезенного с собой в обозе самолета. Ага, собрали наконец...
Сварог повернулся в ту сторону. Истребитель как раз сорвался с места, побежал по равнине, набирая скорость, и трава упруго пригибалась по обе стороны от него под напором воздушной струи от превратившегося в туманный круг винта. Оторвался от земли и пошел вверх, круто набирая высоту, полетел в сторону перевала и крепости. Человек десять в синих с серебром мундирах - батальон аэродромного обслуживания, хотя и именовавшийся здесь иначе - остались стоять в горделивых позах, всем своим видом демонстрируя превосходство над архаичными родами войск и причастность свою к семимильной поступи технического прогресса. Оказавшиеся поблизости гланские конники, народ патриархальный, смотрели вслед умчавшемуся на разведку самолету с явным неодобрением, а один, не скрываясь, помахал перед лицом вправо-влево сжатым кулаком - так в Глане отгоняют нечистую силу. Ничего, ребята, привыкнете, весело подумал Сварог. Стальной конь идет на смену крестьянской лошадке... черт, а не добиться ли, чтобы в обиход вошли трактора? Гораздо легче было бы осваивать целину в Трех Королевствах. Нужно будет провентилировать вопрос наверху , заранее прикинув, кто будет против, а на кого можно полагаться...
Он повернул коня в сторону палатки Черного Князя. Шатер Гарайлы абсолютно ничем не отличался от прочих, разве что размерами был самую малость побольше. Перед ним, охраняемый шестью часовыми, стоял штандарт маршала гвардии - черное знамя с вышитыми золотом скачущими конями, подковами и скрещенными мечами. Штандарт этот в минуту передышки и хорошего настроения придумал сам Сварог, и новоиспеченному маршалу он пришелся по вкусу; правда, Гарайла, налюбовавшись эскизом, деликатно поинтересовался, нельзя ли добавить Симаргла и "мертвую голову" - старый геральдический символ ратагайской конницы. Сварог, пребывая в самом добром расположении духа, разрешил. По его глубокому убеждению, штандарт с добавлением "мертвой головы" стал напоминать махновское знамя - но, поскольку о махновцах здесь никогда не слышали и вряд ли когда-нибудь услышат, не стоит быть излишне придирчивым эстетом... Главное, маршал был в восторге, а человек он нужный и глубоко преданный, пусть себе тешится...
Палатка Гарайлы стояла в гордом одиночестве, на расстоянии в добрых двести уардов от лагеря, и примерно на половине этой дистанции растянулись цепочкой с дюжину караульных гвардейцев. Причина тут была отнюдь не в маршальской спеси, каковой Гарайла и не страдал, - просто так уж исстари повелось, что палатка военачальника, в которой часто проводятся секретнейшие совещания, должна стоять на отшибе, чтобы разговоры в ней никто не мог подслушать. Вполне разумный и эффективный обычай для мира, в котором шпионы пока что не пользуются микрофонами...
Завидев Сварога, караульные вытянулись по стойке "смирно". Он спрыгнул с коня, привязал поводья к походной коновязи, где уже стояло с дюжину боевых скакунов, жестом приказал свите оставаться на прежнем месте и в одиночестве направился к палатке.
Вход, как маршалу и полагалось по чину, стерегли шестеро с клинками наголо. Сварога, разумеется, и эти не остановили, исправно вытянувшись. Он приподнял закрывавший вход полог и вошел.
Маршал сидел лицом к нему за раскладным столом, заваленным картами. Увидев короля, нацелился было вскочить и рапортовать, но Сварог, видя, что маршал погружен в серьезные дела, показал рукой, что беспокоиться не следует. Оглядевшись, придвинул ногой неказистый, но прочный раскладной стул, сел и закурил.
Гарайла с озабоченным, хмурым лицом продолжал возиться с линейкой и огромным бронзовым циркулем, и это затянулось надолго. Сварог терпеливо ждал, стряхивая пепел в стоявшую на полу тарелку с обглоданной костью.
Закончив наконец, Гарайла отодвинул инструменты, но головы не поднял. Подперев голову руками, сжав кулаками уши, вперил взор в ворох карт на столе - по сложившемуся у Сварога твердому убеждению, уже ничего не рассчитывая и не обдумывая. Просто сидел и таращился на стол с чрезвычайно отсутствующим видом. Определенно у него было дурное настроение, а ведь это плохо вязалось с первыми успехами кампании. Сварог даже забеспокоился: что, если разведка притащила какие-нибудь скверные новости? Скажем, поблизости все же объявились превосходящие силы противника в таком количестве, что разумнее сразу отступать. Жаль, если так. Удачно все началось, и продолжается пока что не самым худшим образом...
Словно забыв о присутствии Сварога, Гарайла вдруг затянул, по своему обыкновению
|
|
ЕКАТЕРИНА II: АЛМАЗНАЯ ЗОЛУШКА |
ЕКАТЕРИНА II: АЛМАЗНАЯ ЗОЛУШКА
Александр БУШКОВ
OCR - Faiber
Анонс
В своей книге Александр Бушков исследует новую эпоху российской истории - время правления Екатерины Великой. Автор не без оснований считает годы ее царствования самыми славными для России. Время, наполненное великим смыслом и эпохальными событиями, небывалым триумфом культуры и просвещения, время укрепления славы и могущества России.
И все это благодаря Великой Женщине, сидевшей на троне, - Императрице, и в то же время Золушке...
Такой Екатерины II, портрет которой создан А.Бушковым, вы еще не знали.
«Если мой век меня боялся,
то был глубоко неправ ...
Я хотела, чтобы меня
любили и уважали,
поскольку я этого стою... »
Екатерина II
Глава первая
САМЫЙ ПРИЧУДЛИВЫЙ ВЕК
Сколько бы мы ни помышляли о благополучии
человечества, никакой законодатель, никакой
философ существа вещей переменить не может.
Весьма вероятно, что род наш необходимо
должен быть таковым, каковым мы его знаем,
т. е. странным смешением добрых и худых
качеств. Воспитание и науки могут распространить
круг наших познаний, доброе правление может
сделать лицемеров, кои будут носить личину
добродетели, но никогда не переменят сущности
души нашей.
Фридрих Великий. Из письма маркизу д'Аламберу, 18 мая 1782 г.
Хорошенько запомните эпиграф - мы будем к нему возвращаться снова и снова, поскольку, по моему глубокому убеждению, эти слова наилучшим образом объясняют многое как в деятельности и героини этой книги, Екатерины Великой, так и в ее времени, романтическом и жутком восемнадцатом столетии. Хотя... Все сказанное Фридрихом в полной мере относится и к нашему нынешнему времени: и наука не в пример развитее, и воспитание располагает немыслимыми во времена Екатерины и Фридриха техническими возможностями, а вот поди ж ты - род человеческий по-прежнему являет собой «странное смешение добрых и худых качеств»...
Так что Фридриха Великого никак нельзя упрекать в пессимизме. Конечно, эти строки им написаны на закате, в семьдесят лет, за четыре года до смерти, когда практически все его свершения и поражения были уже позади. Но, поскольку они, как только что говорилось, ни капли актуальности не утратили, дело тут вовсе не в старческом усталом пессимизме, той самой житейской грусти, что заставила библейского царя Соломона заказать кольцо с надписью «Все проходит», а библейского пророка Екклесиаста - написать пронзительно-щемящую в своей запредельной тоске книгу...
В конце-то концов, еще в 1768-м Фридрих писал тому же маркизу д'Аламберу, своему многолетнему корреспонденту, нечто крайне схожее: «Не правда ли, что електрическая сила, и все чудеса, кои поныне ею открываются, служат только к возбуждению нашего любопытства? Не правда ли, что притяжение и тяготение удивляют только наше воображение? Неправда ли, что всех химических открытий такие же следствия? Не менее ли от сего происходит грабительств по большим дорогам? Сделались ли от сего откупщики ваши менее жадны? Возвращаются ли с большею точностью залоги? Менее ли клевет, истребилась ли зависть, смягчились ли сердца ожесточенные? Итак, какая нужда обществу в сих нынешних открытиях, когда философия небрежет о чести нравственной, к чему древние прилагали все свои силы?»
Это уже не пессимизм. Это - убеждения. Значительно обогнавшие свое время: тогдашние просвещенные умы, крупные ученые, современники Фридриха, наоборот, полагали, что развитие науки и техники само по себе, волшебным образом, и общество преобразит, и нравы облагородит, и людей сделает в сто раз лучше и чище...
Сегодня мы знаем, что это не так. А вот двести с лишним лет назад прусский король был едва ли не единственным, кто шел «против течения»...
Но книга, в конце концов, не о нем. Книга - о женщине, чья судьба не уступает по фантастичности истории Золушки из сказки Шарля Перро. Знатная, но бедная девчонка из микроскопического германского княжества стала единоличной правительницей огромной Российской империи - не в сказке, а в самой доподлинной реальности. Начало этой феерической карьеры зависело от других людей - но потом слишком многое, почти все зависело исключительно от нее. Не только современники (что, в конце концов, можно списать на примитивную лесть), но и потомки признавали за ней пусть и неписаный, но от того не ставший менее блистательным титул Великой.
А это ведь очень серьезно, господа мои. На протяжении всего восемнадцатого столетия только три монарха удостоились от современников и потомков прозвания Великий: Петр I, Фридрих II и Екатерина II. Подобными титулами не разбрасывались...
Наша Золушка уникальна!
В первую очередь оттого, что слишком многого она добилась собственными трудами, собственной волей, энергией, умом. В мировой истории не раз случалось, что женщины (да и мужчины тоже), вынырнув из неизвестной никому сточной канавы и перепорхнув прямиком в королевскую постель, становились титулованными дамами, усыпанными брильянтами... Классический пример - Екатерина I, девица до сих пор не проясненного историками происхождения, ставшая императрицей всероссийской.
Но это - совсем другое! Сама Екатерина тут, собственно, и ни при чем. Все происходило как бы помимо нее. Сначала смазливую девочку углядели в захваченном городе русские драгуны, хозяйственно утащили в обоз и достаточно долго учили под телегами незатейливой походно-полевой любви. Потом ее углядел фельдмаршал Шереметев, пользуясь служебным положением, выкупил у солдат за пару рублевиков, забрал себе и учить стал уже единолично. У фельдмаршала красотку самым нахальным образом отобрал Александр Данилыч Меншиков, известный шарлатан насчет дамских сердцов - а уж от него Катенька перешла к государю императору и так его очаровала постельными талантами (ничего удивительного - после стольких-то учителей!), что он, в конце концов, с ней обвенчался законным образом. Когда же Петр помер, и вдова стала единоличной правительницей, она себя не проявила абсолютно ничем таковым - только подмахивала подсунутые Меншиковым государственные бумаги да пила беспробудно, отчего в конце концов и отправилась преждевременно вслед за грозным супругом...
С Екатериной Великой все обстояло совершенно иначе. Почти всем успехам и достижениям она обязана исключительно самой себе, и с этим не поспоришь...
Но прежде чем подробно и обстоятельно рассказать о Екатерине, следует, сдается мне, посвятить целую главу ее времени - «веку золотому Екатерины», восемнадцатому столетию.
Право же, это уникальное столетие! Другого, столь же причудливого, поражающего сочетанием самых несовместимых вещей, событий и порядков, в мировой истории, пожалуй что, и не отыщется...
Потому что это был переходный век. Неким рубежом пролегший между двумя совершенно несхожими столетиями, отличавшимися друг от друга, как небо от земли.
Век семнадцатый - еще почти полное всевластие королей, жизнь, в значительной степени основанная на идеях, практике и укладах средневековья.
Век девятнадцатый - бешеный рывок научно-технического прогресса (пароходы и паровозы, телефон и телеграф, электрическое и газовое освещение, воздухоплавание и открытие радиоактивности), широко распространившееся образование, расположившиеся повсюду парламенты и получившие немалую власть над обществом газеты, невиданные прорывы в медицине, сельском хозяйстве, многих науках.
И между ними этот переходный, причудливый, совместивший, казалось бы, несовместимое, восемнадцатый век... Времена, когда наугад, почти вслепую нащупывали дорогу и сами не понимали, куда же она, собственно, ведет. Времена экспериментов решительно во всем. Времена, когда не было ничего почти устоявшегося - государственные границы мало походили на те, к которым привыкли позже, а будущее известнейших впоследствии личностей зависело от бытовых случайностей, висело на волоске: один шажок в сторону пропасти - и...
Каким же оно было, восемнадцатое столетие, таким романтичным предстающее на экранах?
Начнем с того, что тогдашнее человечество не знало других источников энергии, кроме ветра и воды. «Лошадиная сила» была не абстрактной единицей измерения мощности, а самой натуральной лошадью, которую нужно было уметь содержать и лечить. Не было ни электричества, ни паровых машин. Вообще. Ездили на лошадях или в каретах, дома освещались свечами. Печи топили дровами и углем. Токарные и типографские станки приводились в движение теми, кто на них работал - сам себе и мастер, и двигатель.
Вообще-то об электричестве уже кое-что знали - так, самую чуточку. Было известно, что «електрическая сила» существует - но никто и представления не имел, можно ли ее приспособить к реальному делу, и как ее вообще приспособить. Как раз в год рождения Екатерины, в 1729-м, некто С. Грей открыл: абсолютно все, что есть на свете, делится на две категории: тела, проводящие электричество, и тела, такового не проводящие. Для своего времени - открытие эпохальнейшее, без малейшей иронии...
Лишь в семидесятые годы восемнадцатого столетия в испанских университетах стали открыто учить студентов, что Земля шарообразна и вращается. Боже упаси, не подумайте, что до того времени кто-то полагал, будто Земля плоская! Ничего подобного. О том, что Земля круглая и вращается, в Испании прекрасно знали уже во времена Колумба - и, между прочим, заключали межгосударственные договоры о разделе сфер влияния в Америке как раз исходя из того, что наша планета - шар. Просто... Просто-напросто власть имущие полагали, что лишние знания широким массам абсолютно ни к чему. Так оно гораздо спокойнее - когда мозги подданных знаниями не особенно и перегружены... И налоги собирать легче, и вообще...
О микробах уже имели некоторое представление - еще в конце семнадцатого столетия голландец Антоний ван Левенгук изобрел микроскоп. Новомодное изобретение быстро распространилось/по Европе, и в него разглядывали микробов, бактерий, инфузорий и прочих невидимых простым глазом крохотулек - но исключительно забавы ради. Практически на всем протяжении восемнадцатого века никто не связывал микробов и эпидемии. Лучшие умы тогдашней науки в простодушии своем полагали, что микробы «самозарождаются» во всякой гнили - и это всеобщее заблуждение французский ученый Пастер опроверг только в шестидесятых годах века девятнадцатого...
Ну, а поскольку никому и в голову не приходило, что микробы, вульгарно говоря, разносят заразу, то ни о какой санитарии и гигиене тогдашняя медицина не заботилась. Врачи и акушерки, принимавшие роды, тщательно мыли руки не до того, как подступали к пациенткам, а после. В результате свирепствовала хворь под названием «родильная горячка» - точнее говоря, целая куча болезней, вызываемых исключительно тем, что эскулапы немытыми руками заносили инфекцию. Смертность среди рожениц и детей была потрясающая.
Хирурги обходились без наркоза, которого к тому времени тоже еще не изобрели. Операции они, в общем, делать навострились (главным образом всевозможные ампутации), но вместо привычной нам общей или местной анестезии беднягу пациента либо глушили по голове специальным деревянным молотком, чтобы ненадолго выпал из реальности, либо поступали чуточку гуманнее - напаивали вином вусмерть. На фоне жуткого похмельного синдрома, согласитесь, отсутствие ноги или руки можно перенести гораздо легче, нежели на трезвую голову...
На протяжении всей первой половины восемнадцатого столетия по Европе, от Мадрида до Петербурга, еще болтались живые пережитки прошлых веков - странствующие алхимики, обещавшие любому, кто готов был платить звонкой монетой, сделать груды чистого золота из любого мусора с помощью загадочного «философического эликсира».
Черт побери, до чего изобретательный был народ! Одни применяли «капеллы» - горшки, на дно которых клали золотой порошок, а потом делали фальшивое дно из воска. Горшок ставили на огонь, наливали туда «философический эликсир», довольно долго в сосуде что-то бурлило, кипело и воняло - и, наконец, к радости клиента, там обнаруживалось золото. Правда, потом, когда алхимик, всучив заказчику за кругленькую сумму флакончик эликсира, растворялся в безвестности, золота почему-то уже не получалось, сколько ни кипяти...
Другие использовали выдолбленные палочки, помешивали ими варево, незаметно подбрасывая золотые опилки. Третьи демонстрировали всем и каждому гвозди, монеты и прочие металлоизделия, наполовину состоявшие опять-таки из чистейшего золота: мол, опустил краешком в философический эликсир, и вот что получилось, сами убедитесь, люди добрые...
С подобными цирковыми номерами чуть ли не всю Европу объездил, собирая денежки с доверчивых простаков, итальянский «адепт всевозможных тайных наук и алхимии» Каэтано, без всяких на то законных оснований именовавший себя «графом». Однако в Пруссии у него вышла осечка. Тамошний король Фридрих Вильгельм I был человеком суровым - и, когда не дождался не то что обещанных «графом» шести миллионов талеров, но и гроша ломаного, велел без суда и следствия итальянца вздернуть. Ну, и вздернули, конечно - уже на самой обычной виселице, не на позолоченной, как принято было в старину...
Правда, иногда из алхимических опытов неожиданным образом получалась польза. Были среди алхимиков не только циничные шарлатаны, но и упертые фанатики, искренне верившие, что магический эликсир существует, и открыть его можно при необходимом упорстве. Один из таких «упертых», Иоганн Бетгер, чуточку тронувшись умом от бесчисленных экспериментов, вообразил, будто все же изобрел «философический эликсир» - и до тех пор болтал об этом на всех перекрестках, пока его не похитили агенты саксонского курфюрста. Засадили в уединенный замок, оборудовали великолепную лабораторию и велели:
- Ну, делай золото... Страдивари! А то у нас и пытошные имеются...
Бетгер так и не сделал ни крупинки золота - но зато неожиданно как для окружающих, так и для себя самого, придумал, как изготовить самый натуральный, первоклассный фарфор (который тогда ввозили из Китая, в Европе делать не умели, и стоил он по этой причине бешеные деньги). Так и появились на свет знаменитые Мейсенские заводы, обогатившие Саксонию...
К чести наших предков, следует непременно упомянуть, что в России никогда ни один алхимик ни гроша не выцыганил из казны, как ни пытался. В 1740 году, скажем, некий голландец Иоанн де Вильде объявился в Петербурге, полагая, должно быть, что тамошние дикари поверят любым сказкам - и предложил за скромную сумму всего в тысячу червонцев открыть способ, «как делать ежемесячно по сто червонцев золотом». Императрица Анна Иоанновна (далеко не такая тупая баба, как принято считать), высочайше повелела, чтобы под носом у голландцев изобразили некую фигуру из трех пальцев.
Через год, уже при Елизавете Петровне, заявился с похожими предложениями некий французик де Шевремон, то ли настоящий барон, то ли самозваный. Этот по мелочам не работал: кроме денег, просил еще графский титул, высший русский орден Андрея Первозванного и пост русского посла при французском дворе. Вылетел из Петербурга, толком не успев сообразить, что с ним произошло, и откуда у него пониже спины отпечаток подошвы... Представления не имел, придурок, что еще в 1731 г. «Ведомости Санкт-Петербургской академии наук» напечатали огромную статью «Об алхимиках», где таким, как он, давно воздали должное. Не следил за русской научной литературой.
Итак, восемнадцатый век...
Германии как единого государства не существовало. На ее месте расположилось триста с лишним суверенных государств - некоторые вполне приличных размеров, но многие можно было за день обойти по всему периметру границ. Вообще-то все это аж с девятого века именовалось «Священной Римской империей германской нации», и все эти долгие столетия без всяких перерывов кто-нибудь да занимал императорский трон - но этот пышный титул приносил лишь моральное удовлетворение. Реальной власти у императора не было, никто ему не подчинялся, никто его не слушался...
Англия с Шотландией только в 1707 г. объединились в одно государство, получившее название Великобритания. Но после этого шотландцы устроили еще парочку крупных восстаний, борясь за прежнюю независимость. Их с превеликим трудом победили - и еще несколько десятков лет, говоря современным языком, прессовали по-черному, заставляя носить вместо юбок штаны. Упорные шотландские мужики сопротивлялись, как могли (по их твердому убеждению, только клетчатая юбка могла считаться настоящей мужской одеждой, а портки таскали всякие воры, мошенники и педерасты, вроде англичан). Но, в конце концов, поняли, что против власти не попрешь, и с тяжкими вздохами стали натягивать штаны...
Единой Италии опять-таки не существовало. Там, правда, было не триста суверенных государств, а гораздо меньше. Два королевства: Королевство Обеих Сицилий и Сардиния. Три герцогства: Милан, Парма и Модена. Великое герцогство Тоскана. Две республики - Генуя и Венеция. Не маленькое по размерам Папское государство, где вся власть принадлежала римским папам. И, наконец, загадочная Область Президии, о которой мне, несмотря на все поиски, не удалось ничего раскопать.
И все бы ничего, но на протяжении всего восемнадцатого столетия французские короли и австрийские императоры воевали меж собой за Итальянские провинции - причем все войны разворачивались на итальянской территории, а мнением самих итальянцев на этот счет не интересовались совершенно. Легко догадаться, что итальянцам приходилось несладко - их регулярно и со вкусом грабили то те, то эти, а то, что осталось, в виде налогов отбирали местные короли с герцогами. Осатанев от такой жизни, итальянцы массами бросали к чертовой матери разоренное хозяйство и подавались куда глаза глядят. Кто посмирнее уходил в нищие, кто посмелее - в разбойники. Тогдашняя Италия занимала первое место в Европе по количеству нищих и разбойников, заполонивших города и большие дороги...
Собственно говоря, никакой такой «Австрии» в те времена не существовало. Государство имелось, конечно, и немаленькое, и императоры в нем правили отнюдь не слабые и не бесправные - но тогдашняя австрийская империя именовалась «наследственным владением дома Габсбургов», официально, во всех бумагах.
Границы России, еще не устоявшиеся, нам сегодня кажутся чертовски непривычными. На западе они проходили неподалеку от Смоленска - а дальше простиралась Польша. Точнее, Речь Посполитая, чуточку шизофреническое государственное образование, где шляхта выбирала короля, восседавшего затем на троне в качестве исключительно декоративной фигуры.
Крым еще принадлежал татарским ханам, а земли к северу от него стояли необитаемые и неосвоенные. Там, где сейчас плотина Днепрогэса, вольготно обитала Запорожская Сечь - разросшаяся до гигантских размеров разбойничья шайка, грабившая всех подряд и служившая кому попало, лишь бы платили (об этом бандюганском сборище - чуть погодя).
Что еще? Ах, да, существовала еще Голландия, вольная республика, прославившаяся в восемнадцатом столетии своей уникальной системой налогов, по количеству и разнообразию способной соперничать разве что с фантазиями Петра Великого.
Подоходный налог, конечно. Налог на слуг - тот, кто держит слуг, платит государству налог с каждой головы, от престарелого дворецкого до сопливого поваренка. И превеликое множество налогов на потребление: «на вина и крепкие напитки, уксус, пиво, все виды зерна, разные сорта муки, на фрукты, на картофель, на сливочное масло, строительный лес и дрова, торф, уголь, соль мыло, рыбу, табак, курительные трубки, на свинец, черепицу, кирпич, на все виды камня, на мрамор». Сплошь и рядом налог равнялся стоимости самого продукта.
Быть может, оттого так и расцвела в Голландии живопись, что не было налога на холсты, краски и кисти?
Даже география планеты еще не устоялась! Точнее говоря, на картах оставалась масса белых пятен. Страну великанов, куда очередным штормом забросило Гулливера, Джонатан Свифт поместил в Тихом океане, где-то между Японией и Северной Америкой. И читатели в то время верили, что речь в книге идет о реальном плавании реального человека: очень уж много было на Земле совершенно неисследованных районов, и можно было допустить, что существуют еще где-то большие неоткрытые острова...
Мало того, и религии, принятые в том или ином государстве, могли в одночасье обрушиться ! Об этом мало кто знает, но какое-то время в начале своего царствования Петр I всерьез носился с идеей ввести в России вместо православия... католичество. Именно так, не более и не менее.
Эту историю подробно излагает в своих знаменитых «Мемуарах» герцог де Сен-Симон, французский политический деятель и писатель (в достоверности записок коего ученый мир, в общем, давно не сомневается).
«Сей монарх, желавший вывести и себя, и свою страну из варварства и расширить ее пределы с помощью завоеваний и договоров, понимал, насколько необходимо родниться посредством браков с наиболее могущественными государями Европы. Поэтому ему стало необходимо католичество, которое с греческим обрядом разделяет столь немногое, что он полагал не особенно трудным свой план введения его у себя... Однако он был достаточно умен и потому прежде решил уяснить себе, каковы притязания Рима. Потому он послал туда некоего человека, способного собрать сведения».
Посланный, однако, хотя и проболтался в Вечном Городе полгода, ничего толкового Петру не сообщил. Тогда...
«Петр выбрал князя Куракина, о котором знал, что он человек просвещенный и умный, и велел ему поехать в Рим якобы из любознательности, предвидя, что перед столь знатным вельможей откроются двери самых лучших, значительных и выдающихся людей в Риме, и он, оставшись там под предлогом, будто ему нравится римская жизнь и хочется не торопясь все повидать и отдать дань восхищения чудесам всякого рода, в изобилии собранным в этом городе, будет иметь время и возможность наиболее полным образом получить сведения, интересующие царя. Куракин действительно прожил там три года, бывая, с одной стороны, у ученых, а с другой - в лучшем обществе, и постепенно узнал все, что хотел знать».
Мотивы Петра Сен-Симон тут же указывает: «Страстное желание открыть своему потомству возможность сочетаться браком с католическими монархами Европы, а главное, добиться чести соединиться родственными узами с царствующими домами Франции и Австрии».
Однако - не сложилось: «Прочитав длинный и верный отчет Куракина, царь вздохнул и сказал, что он хочет быть властелином у себя и не желает ставить над собой кого-то более великого, чем он, и перестал думать о переходе в католичество».
Стоить ли верить Сен-Симону касательно замыслов Петра? На все сто. Поскольку то, о чем он пишет в мемуарах, великолепно сочетается со множеством других факторов, а вдобавок еще и с характером Петра и его внешнеполитическими устремлениями...
Сен-Симон завершает: «Князь Куракин не делал тайны из этой истории про интерес царя к Риму. Все, кто знал его, слышали, как он рассказывал от этом; он обедал у меня, я обедал у него, и я много беседовал с ним и с большим удовольствием слушал его разговоры на самые разные темы».
Князь, о котором идет речь, - одна из заметнейших фигур петровского царствования. Это - Борис Иванович Куракин, свояк Петра, женатый на Ксении, сестре Евдокии Лопухиной. Когда Петр упек Евдокию в монастырь, на свояке это никак не отразилось. Куракин - государственный деятель и дипломат, действительный тайный советник и полковник Семеновского полка. В двадцать один год прошел обучение в Венеции, участвовал в Нарвском сражении, взятии крепости Нотебург, Полтавской битве, выполнял множество ответственейших дипломатических поручений. В 1707 г. прибыл в Рим - официально для того, чтобы добиться непризнания Ватиканом в качестве польского короля неугодного России Станислава Лещинского. Но, в полном соответствии с рассказом Сен-Симона, задержался в Вечном Городе очень уж надолго. Что было предельно странно: Петр никому из своих сподвижников (и вообще всему дворянству) не позволял бездельничать, долгими месяцами болтаться по заграницам ради собственного удовольствия. Служить должны были все, от безусого прапорщика до престарелого фельдмаршала. Чтобы освободиться от государевой службы, нужно было либо прийти в совершеннейшую дряхлость, либо получить особенно жуткие увечья (одноногих и одноруких в покое обычно не оставляли, пристраивая на всевозможные «нестроевые» должности, где и с недочетом в конечностях можно справиться).
И тем не менее Куракин долго, очень долго торчал в Риме. Не имея никаких официальных служебных надобностей...
Не стоит сомневаться и в том, что Петр хотел породниться с крупнейшими монархами Европы. В 1723 г. тот же Куракин вел в Париже переговоры касательно возможной женитьбы французского принца на царевне Елизавете Петровне - но французы довольно резко отказали. Причина лежит на поверхности: дело тут вовсе не в том, что царевна была из «дикой Московии». Просто-напросто Романовы, занявшие престол без году неделя, в Европе, как это ни прискорбно для нашего национального самолюбия, совершенно не котировались (особенно если учесть, что маменька Елизаветы, хотя и коронованная по всем правилам императрица, происхождения была самого «подлого», и ее бурная биография была в Париже прекрасно известна...
Одним словом, в глазах французских и австрийских монархов «герр Питер» был этаким выскочкой, женатым к тому же на крайне сомнительной особе. Это с Иваном Грозным, родовитей-шим Рюриковичем, родственником многих европейских монархов, Европа разговаривала со всем почтением. А вот выскочек в старинных королевских домах не особенно жаловали. Сохранилась обширная переписка того же Грозного со шведским королем (королем, так сказать, в первом поколении, поскольку его папенька был не королем, а простым правителем) - Иоанн Васильевич вдоволь, не выбирая выражений, поиздевался над «мужицкого рода королем» и даже нормальных отношений на уровне послов с ним не поддерживал, а сносился через новгородского наместника, считая, что с «мужика» и этого достаточно. Шведский король, что характерно, вынужден был это терпеть, поскольку «монаршество» его и в самом деле было чересчур уж новехоньким, еще упаковка, можно сказать, в углу валялась, и свежей краской несло от позолоты...
Словом, на Елизавету не позарились, а двух других дочерей Петр вынужден был выдать замуж за князьков Голштинии и Курляндии, которые на карте можно было закрыть медной копейкой. У этих господ, хотя и родовитых так, что далее некуда, в казне гуляли сквозняки, а потому было не до спеси...
Был еще один весомейший мотив, кстати, по которому Петр крайне нуждался в сближении с Австрией. Петр всю жизнь искал сильных союзников против Турции - а Австрия, граничившая тогда с турецкими владениями, со Стамбулом воевала долго и упорно...
Вряд ли можно было ожидать от Петра каких бы то ни было колебаний идейно-морального плана. Его отношение к религии вообще и православию в частности прекрасно известно. Петра даже нельзя назвать «неверующим» - этот человек настолько демонстративно и вызывающе поставил себя вне религии, что иные упрямо считали, что это и не человек вовсе. Честно сказать, у них были к тому все основания: достаточно вспомнить гнуснейший «Всешутейший собор» Петра, откровенно пародировавший (публично!) православные обряды, и ту откровенную чертовщину, что творилась в доме «главного чертушки» Франца Лефорта, когда там прыгала мебель и посвистывали в темных углах какие-то мохнатые создания...
Кстати, еще во времена знаменитого Великого Посольства (1698 г.) Петр в Венеции свел самое тесное и сердечное знакомство с тамошними иезуитами: был на мессе, обедал в иезуитском коллегиуме. Особенно тесно сблизился с отцом Вольфом, которого даже взял в переводчики на сверхсекретную беседу с австрийским императором и потом щедро наградил «двумя сороками» соболей и дорогой тканью.
Будь это ему выгодно, Петр, полное впечатление, мог бы «переоформить» свою державу не то что в католичество, а и в магометанство. Такой уж был человек... или все же не человек? Кто теперь скажет...
Мотив, по которому Петр отказался от идеи внедрить в России католичество, приведенный Сен-Симоном, опять-таки полностью сочетается с нравом Петра: он попросту не мог допустить, чтобы над ним стоял кто-то еще - в данном случае папа римский. Православную церковь, напомню, Петр лишил возможности выбрать себе патриарха - и превратил, собственно, в один из департаментов государственной бюрократической машины... Так что, как видим, какое-то время всерьез стоял вопрос о решительной перемене веры в России. Не ставшей тогда католической исключительно из-за тяги Петра к полной и единоличной власти, не стесненной никем и ничем, ни в малейшей степени... Еще о случайностях. В свое время события сложились так, что Россия могла по дурацкой случайности лишиться великого своего ученого Михаила Васильевича Ломоносова. Окажись на окне в казарме прочная решетка, будь кавалеристы попроворнее... А впрочем, начнем с самого начала - со времен Анны Иоан-новны, когда эта история и случилась.
Императрица Анна Иоанновна, настоящая, реальная, в общем-то, не имела ничего общего с тем карикатурным образом и тупой и злобной бабищи, что с чьей-то легкой руки утвердилась в отечественной истории так прочно, что лишь в самые последние годы эту дурную легенду начали понемногу развеивать. Слишком долго пылилась в забвении книга крупного русского историка и писателя князя Щербатова (1733-1790). Хотя Щербатов еще во времена Екатерины И, пусть и отмечая грубость Анны и ее выносившиеся без всякого колебания смертные приговоры, отмечал и другие стороны характера «царицы престрашного зраку»:
«Императрица Анна не имела блистательного разума, но имела сей здоровый рассудок, который тщетной блистательности в разуме предпочтителен... Не имела жадности к славе, и потому новых узаконений и учреждений мало вымышляла, но старалась старое, учрежденное, в порядке содержать. Довольно для женщины прилежна к делам и любительница была порядку и благоустройства; ничего спешно и без совету искуснейших людей государства не начинала, отчего все ее узаконения суть ясны и основательны...»
Одним словом, перед нами тот самый просвещенный консерватизм, который лично я предпочитаю водовороту дурацких реформ наподобие петровских. Одно немаловажное уточнение: коли уж Анна окружала себя умными людьми (факт, отмеченный многими историками), значит, она как-то умела выявлять и приближать как раз умных - что ее деловые качества характеризует опять-таки с хорошей стороны. Умение подобрать толковую команду - уже само по себе достоинство для правителя.
Тот же Щербатов пишет о работе министров Анны так: «Был управлен кабинет, где без подчинения и без робости един другому каждый мысли свои изъяснял; и осмеливался самой Государыне при докладе противуречить; ибо она не имела почти никогда пристрастия то или другое сделать, но искала правды; и так по крайней мере месть в таковых случаях отогнана была; да, можно сказать, и не имела она льстецов из вельможей, ибо просто наследуя законам дела надлежащим порядком шли».
Похожа такая императрица на тупую тираншу?
Ни в малейшей степени!
Кстати, именно при Анне русским офицерам стали платить такое же жалованье, как иноземцам (ранее иностранцы получали вдвое больше). Именно при Анне в России появились опера, балет, первые научные журналы - и первые русские ученые. При ней были организованы первые экспедиции к берегам Америки.
Нельзя сказать, что Анна очень уж усердно интересовалась науками - но все же Академию посещала не так уж редко, смотрела физические и химические опыты и даже наблюдала в телескоп кольца Сатурна.
И настал момент, когда на самом верху было решено, что в России необходимы свои ученые люди, сведущие в химии (которая тогда изучалась в тесной связке с горным делом и металлургией). Еще Петр I, учреждая Академию Наук, предусмотрел в ней кафедру химии - но как раз этой научной дисциплине в Санкт-Петербурге роковым образом не везло. В 1726 г. на все еще вакантную кафедру химии пригласили курляндского медика Бюргера - но он вскоре принял совершенно русскую смерть: возвращаясь из гостей вдребезину пьяным, кувырнулся из экипажа и убился насмерть. Казалось бы, басурманин, иноземец, слова по-русски не знал, а вот поди ж ты... Есть некая духовная связь меж русскими и немцами, особенно в том, что касается неумеренного поглощения спиртного!
На освободившееся место пригласили опять-таки немца - Иоганна Гмелина-старшего. Этот водочку потреблял гораздо умереннее, ученым был серьезным, да вот беда - химией он (натуралист, ботаник, зоолог, этнограф) интересовался менее всего. И, как только подвернулась оказия отправиться с естественнонаучной экспедицией в Сибирь, Гмелин ею немедленно воспользовался - и остался в Сибири на десять лет без малого.
В общем, нужно было готовить своих специалистов, не полагаясь на капризы германского ума. Академия выбрала трех кандидатов:
«1. Густав Ульрих Рейзер, советник берг-коллегии сын, рожден в Москве и имеет от роду семнадцать лет.
2. Дмитрий Виноградов, попович из Суздаля, шестнадцати лет».
3. Михайло Ломоносов, крестьянский сын, из Архангельской губернии, Двинского уезда, Куростровской волости, двадцати двух лет».
На самом деле Михайле тогда было добрых двадцать пять годочков, но он убавил себе возраст, чтобы не казаться чересчур уж «матерым» - а то, чего доброго, за границу не пошлют, ведь Академии вьюноши надобны...
Михайло свет Васильевич, надобно вам знать, всегда считал, что для пользы дела не грех и приврать. В свое время, стараясь попасть в Славяно-греко-латинскую академию, он скрыл свое настоящее происхождение (крестьянских детей в сие учебное заведение принимать было запрещено официальным указом) и назвался сыном холмогорского дворянина. Проехало.
Чуть позже, когда готовилась экспедиция в закаспийские степи, Михайло, чтобы принять участие в столь интересном деле, написал в прошении, что отец у него не крестьянин и не дворянин, а священник. Правда, на сей раз кто-то въедливый учинил строгую проверку, и враки выплыли на свет божий. В совершеннейшей растерянности чиновник вскричал:
- Да кто ж ты есть-то, аспид? То дворянским сыном пишешься, то поповичем... Батогов захотел?
Дело пахло жареным, но Ломоносов уверял, что все «учинил с простоты своей» - и дело как-то замяли...
Пусть никто не думает, будто я хочу каким-то образом бросить тень на великого российского ученого. Просто-напросто, как говорится, из песни слов не выкинешь, что было, то было. И, если рассудить, если бы не это нахальное вранье, очень может статься, не было бы в славной истории науки российской столь титанической личности, как Ломоносов. Цель, уж простите, иногда все же оправдывает средства...
Тем более что учился Ломоносов в Марбургском университете всерьез и усердно: физике, математике, горному делу и многому, многому другому. Однако была у Михайлы страстишка, сохранившаяся на всю жизнь: долго и вдумчиво гулять в кабаке (и, будем откровенны до конца, всласть подебоширить). Впрочем, в этом плане он всего лишь следовал старым добрым традициям немецкого студенчества: бушевать, пьянствовать и безобразничать у «буршей» считалось прямо-таки обязанностью. Вот и шатались по тихим немецким городкам пьяные ватаги господ студиозусов, колотили ночами в сковородки под окнами благонамеренных обывателей, в церкви вваливались во время свадеб и похорон, старательно все опошляя, стекла били, прохожих задирали, купеческие лавки громили, по погребам лазили.
Перемежая научные занятия с проказами, Ломоносов прожил в Германии более трех лет, успел даже жениться на Елизавете Цильх, дочери пивовара. (Пристрастие к исторической точности вынуждает меня упомянуть, что на сей раз своего батюшку Михайло объявил уже «купцом и торговцем».)
И вот однажды, по дороге в город Дюссельдорф, Михайло (богатырского роста и телосложения, если кто запамятовал) завернул в кабачок. А в кабачке - пир горой, дым коромыслом. Пировал со своими солдатами и новобранцами прусский офицер, занимавшийся вербовкой рекрутов, - и вскоре, присмотревшись к русскому великану, предложил выпить на халяву.
Какой русский человек от такого предложения откажется? И понеслось...
Между прочим, кому-кому, а прожившему чуть ли не четыре года в Германии Ломоносову следовало бы знать, что слава у прусских вербовщиков самая худая. Прусский король Фридрих Вильгельм I, питавший прямо-таки патологическое пристрастие к рослым солдатам (без тени сексуальности, я не о том!) рассылал своих агентов по всей Германии, наказывая не церемониться. Ну, они и не церемонились: хватали даже монахов, оказавшихся, на свою беду, немаленького роста, а заодно и неосторожных великанов-иностранцев, сдуру сунувшихся в пределы Пруссии. За границей они вели себя чуточку скромнее, но все равно в ход шли любые методы. Дошло до того, что в княжестве Гессен-Кассель нескольких изловленных прусских вербовщиков без особых церемоний повесили на площади...
Но ведь халява, господа мои! Кто откажется?
Похмелье выдалось - хуже не бывает. И дело тут было отнюдь не в головной боли. Открывши утречком глаза, Михайло обнаружил на шее форменный прусский галстук, а в кармане -прусские талеры. А стоявшие вокруг прусские солдаты его похлопывали по плечу и вполне дружески называли камрадом. Офицер ободрял:
- Такому молодцу, Михель, на королевской службе точно посчастливится! В капралы выслужишься, верно тебе говорю!
- Какие такие капралы? - охнул Михайло, содрогаясь от головной боли. - Какой я вам камрад? Я вовсе даже русский подданный!
Вахмистр ему вежливенько объяснил: мол, камрад Михель, ты вчера при нас, при свидетелях, записался на службу к прусскому королю, по рукам ударил с господином поручиком, задаток взял и половину уже пропил... Одним словом, добро пожаловать. Такого молодца и в кавалерию определить не грех, в гусары!
Что называется, приплыли... Солдаты разобрали ружья, предусмотрительно окружили новобранцев и повезли в Пруссию, в крепость Везель...
Качать права не было никакого смысла. За это по головке не гладили. Известна история с неким французским дворянином, которого самым беззастенчивым образом захватили прусские вербовщики. Когда он решил бежать и был пойман, бедолаге отрубили нос и уши, тридцать шесть раз прогнали сквозь строй и, приковав к тачке, загнали на каторгу, где он провел много лет...
Михайло Ломоносов, человек умный и обладавший к тому времени немалым жизненным опытом, быстренько смекнул, что выступать - себе дороже. И, наоборот, прикинулся, что чертовски рад военной службе. С самыми честными глазами и искренним лицом говорил новому начальству:
- Доннерветтер, а ведь мне у вас нравится! У гусар форма красивая, глядишь, и в самом деле в вахмистры выйду...
- А почему бы нет? - благосклонно глядя на ретивого новобранца, поддакивало начальство. - Это офицерами у нас могут быть только дворяне, а до вахмистра и купеческий сын может дослужиться. Зер гут, Михель! Исправным солдатом смотришься!
Правда, пруссаки доверяли камраду Михелю все же не настолько, чтобы отпустить его на квартиру (солдаты тогда, главным образом, располагались постоем в домах обывателей, что для последних было досадной повинностью). Ломоносов вместе с другими новобранцами обитал в крепости, в караульне - но решеток на окнах не было, и одно окно выходило как раз на крепостной вал...
В одну прекрасную ночь Михайла, дождавшись полуночи, выбрался из окошка, прополз мимо часовых, тихонько спустился с вала, тихонько преодолел вплавь заполненный водой крепостной ров, перелез через бревенчатый палисад, выбрался в чисто поле - и уж там припустил во всю прыть! Представляю себе...
Довольно скоро беглеца хватились, и вдогонку помчались кавалеристы. Но граница была недалеко, Михайла, коего всадники уже догоняли, успел-таки скрыться в лесу - а там уже начиналась соседняя суверенная Вестфалия. Правда, для пущей надежности беглец и на вестфальской территории долго еще пробирался лесом и кустарниками, целый день, и лишь на следующую ночь рискнул выйти на большую дорогу. Так и ускользнул от прусской солдатчины. А сложись несчастливее, и не было бы у нас Ломоносова...
Точно так же дурацкая случайность едва не привела к гибели великого писателя Вальтера Скотта еще во младенчестве.
У младенца была молодая нянька, а у няньки в стольном городе Эдинбурге имелся любовник, с коим она оказалась разлучена (поскольку адвокат Скотт с супругой обитали в отдаленной деревне). На почве большой и чистой любви у девицы определенно поехала крыша, и она рассудила просто: ежели некого будет нянчить, то ее, соответственно, отпустят из деревни.
Ну, и отнесла как-то младенца Вальтера утречком подальше от дома, прихватив ножницы, чтобы перерезать ему глотку - я ж говорю, крыша поехала...
К счастью для мировой литературы, у этой паршивки не хватило духу - отнесла дите домой и чистосердечно во всем повинилась: мол, хотела малютку зарезать ножницами, но он так безмятежно гугукал и так ясно улыбался, что рука не поднялась. Дуру моментально вышибли - и даже не поколотили напоследок, что лично я нахожу совершенно неуместным гуманизмом... А малютка вырос и стал великолепным писателем.
И еще об одной случайности. В конце восемнадцатого века на российскую службу пытался поступить один молодой французский офицер, у которого на родине карьера что-то не клеилась. По какой-то позабытой причине его не взяли и в русскую армию. Звали этого офицера Наполеон Бонапарт. Тот самый, он там был один такой. Как сложилась бы европейская история, не окажись в свое время во Франции молодого и популярного генерала Бонапарта, можно только гадать... Масса интереснейших вариантов.
Итак, восемнадцатый век... А как в нем вообще жилось?
Судя по фильмам, неплохо. Интересно, романтично, увлекательно. Благородные герои в белоснежных манжетах и шитых золотом камзолах то несутся куда-то на лихих скакунах, то просаживают горы золота за карточными столами, то крутят романы с очаровательными дамами в пышных платьях с пикантными вырезами...
Да, еще дерутся на дуэлях - опять-таки изящно и романтично.
Никто не спорит. Так действительно тогда жили.
Кое-кто. Точнее, процентов десять населения - благородные дамы и господа, обладатели если не титулов, то хотя бы дворянских грамот. Дворяне. Они и в самом деле романтично скакали на красивых лошадях, звенели шпагами, крутили романы на маскарадах с фейерверками, непринужденно швыряли золото на карточные столы, словом, всячески наслаждались жизнью.
А вот остальные процентов девяносто, простые горожане и крестьяне, вели вовсе не романтичную жизнь, которую скорее следует назвать борьбой за выживание. Горожане вкалывали ради хлеба насущного, на лошадках не носились, золото видели крайне редко (не говоря уж о том, чтобы пригоршнями его просаживать за карточными столами). Крестьянам приходилось и того хуже.
Честно говоря, врагу своему не пожелаю быть крестьянином в Европе восемнадцатого века.
В России, как мы знаем хотя бы из школьного курса, крестьян продавали точно так же, как попугаев в клетках, борзых щенков и галантерейный товар. Живое имущество. Ну, а как обстояло дело в те времена за пределами российских рубежей?
Знаете ли, немногим лучше...
В Польше (Речи Посполитой) панове шляхта точно так же могли распоряжаться своим одушевленным имуществом, то бишь «хлопами», как помещики в России - продавали, дарили, меняли на всякую дребедень. Этим, кстати, и объясняется та легкость, с которой три соседних государства - Россия, Австрия и Пруссия -в конце восемнадцатого века делили Польшу, словно именинный торт резали: весело и непринужденно, с циничными ухмылками и хамскими прибауточками, не встречая особого сопротивления. Крепостным землепашцам смена главного хозяина представлялась какой-то абстракцией, лично их не затрагивающей вовсе.
Вообще-то передовые умы Польши в конце концов начали робко заикаться, что крепостное право - пережиток средневековья, что не мешало бы и реформы провести... Но кончилось все пустой говорильней в польском сейме, то бишь парламенте, вялотекущей, аккурат в последние годы перед окончательным крахом польской государственности. И потому чуть позже, когда на отошедших к Австрии и Пруссии территориях благородные шляхтичи устроили священную войну за независимость, сотрясая воздух красивыми словесами, простой пахотный народ решил, что участвовать в очередной барской забаве ему как-то не с руки - а потому крестьяне мятежников ловили, вязали и предъявляли новому начальству. Чтоб не баловали, отвлекая со своей освободительной борьбой от сенокоса и обмолота...
В германских государствах крестьянин, в отличие от России и Польши, вещью уже не считался. Его нельзя было продать (по крайней мере, официально, а неофициально и в Германии бывало всякое, распрекрасным образом продавали втихомолку под предлогом «отдачи в услужение»). Однако крестьянин все же оставался прикрепленным к земле. Сбежишь с места постоянного жительства - розги в немалом количестве, а то и смертная казнь. Хочешь вступить в брак - иди за разрешением к своему помещику, а там уж, как он решит. Хочешь отдать детей обучаться ремеслу - опять-таки изволь сначала получить бумажку от герра помещика. На которого, кстати, приходилось работать несколько дней в неделю совершенно бесплатно - ага, та самая барщина, которая отчего-то считается чисто российской деталью быта. В Германии барщина составляла где два дня в неделю, где три, а где и все шесть. Чтобы обрабатывать собственный клочок земли, и ночь есть... И оброк германские крестьяне, кстати, платили точно так же, как российские - и натуральным продуктом, и деньгами. А неисправных плательщиков и вообще ослушников либо драли, как Сидорову козу, либо часов на несколько выставляли на позор, усаживая на деревянного осла посреди городской площади.
Австрийская империя. В тех ее провинциях, что были населены немцами, жилось самую чуточку вольготнее. Там крестьяне были скорее арендаторами, платившими денежный оброк. Зато действовала масса сохранившихся со средневековья повинностей: ну, например, всякий австрийский помещик имел право заявиться к любому крестьянину на своей земле и забрать сына в батраки на свои поля, а дочку - в прислуги. И попробуй откажись...
В провинциях, населенных чехами, жилось еще тяжелее. Тамошним крестьянам запрещалось без разрешения сеньора: покидать поместье, вступать в брак, отдавать детей учиться ремеслу, носить и вообще иметь любое оружие, даже ловить рыбу и собирать хворост (поскольку все леса и рыбные ловли - собственность помещика). Молоть зерно следует исключительно на господской мельнице, печь хлеб - не у себя дома, а в господской пекарне, пиво покупать - только у барина. Ну, и налоги. И барщина. И прочие сомнительные удовольствия.
В Венгрии, пребывавшей тогда под властью Вены, - все то же самое, только в десять раз хуже...
В Италии, где синее небо и апельсины, крестьянину опять-таки жилось как на каторге. Земля в основном принадлежала дворянам, сдававшим ее в аренду - и в качестве платы тамошний «синьор мужик» порой отдавал три четверти урожая. Поборов - масса. Хочешь держать кур и свиней - плати. Хочешь зарезать свою собственную корову - плати. Хочешь выбросить накопившийся мусор - плати. Берешь воду из реки - плати, река не «общая», а непременно дворянская... В общем, все то же самое - землепашец, конечно, не вещь, продать его нельзя, и в картишки уже не продуешь, но этот «свободный» человек в феодальных повинностях по уши, как в болоте. А на Сицилии вдобавок уже в те времена действовала мафия: у каждого крупного землевладельца - своя банда головорезов, и, ежели свободный пахарь вздумает качать права... в общем, вспомните итальянские боевики, только автоматы замените на шпаги, от чего разница, в принципе, невелика.
В Испании - та же картина. Лично свободные крестьяне только в виде арендной платы за землю отдают половину урожая - а ведь есть еще масса других поборов...
Во Франции господа вовсю забавляются охотой на все, что бегает и летает. Блестящие кавалькады тех самых кавалеров в кружевных манжетах и прекрасных дам в декольтированных платьях весело травят зайцев борзыми и охотятся на куропаток на крестьянских полях. Такая уж у них старинная привилегия, еще со времен крестоносцев. Крестьянин, кроме того, не имеет права убивать зайцев и куропаток, которые пасутся на его полях - и не имеет права строить изгороди (мешать охоте!). В некоторых местах запрещалось даже урожай убирать, пока куропато-чьи птенцы не окрепнут и не станут летать: барская охота превыше всего...
Ну, и масса других повинностей и поборов. Так стоит ли удивляться, что на протяжении всего восемнадцатого века Европу прямо-таки трясло от крестьянских восстаний? Размах был лишь самую малость поменее пугачевского...
Ах да, была еще Англия, островок свободы и заповедник вольности...
В некоторых отношениях там и в самом деле жилось чуточку вольготнее. Существовал, например, закон «Хабеас корпус», по которому человека нельзя ни за что ни про что держать в тюрьме - уже максимум через сутки его непременно следует предъявить судье, чтобы тот рассмотрел, по какой такой причине мирного гражданина ввергли в узилище.
Вот только на протяжении восемнадцатого века этот закон официальным образом приостанавливался не менее десяти раз, и всякий раз - не менее чем на год, а то и подольше...
Крепостного права не было, верно. И самых кондовых феодальных повинностей - тоже. Но большая часть крестьян была не собственниками, а опять-таки арендаторами, и в любой момент их могли буквально вытряхнуть под открытое небо. Иди куда хочешь с домочадцами и скарбом, ты ж человек свободный, никто тебя удерживать не имеет права... Почитайте английских классиков. Например, Томаса Гарди, там подобные случаи наглядно описаны...
Крепостничества, в общем, нет. Зато есть лендлорд - местный землевладелец-олигарх, который для всей округи царь и бог. Поскольку сплошь и рядом он еще не только местный помещик, но и местный судья, местный шериф (у которого в те времена прав было даже поболее, чем у американского шерифа), и местный священник, и местный депутат парламента. Попробуй пободайся, ежели охота...
И, между прочим, любой местный судья обладает широчайшими полномочиями. Предположим, в каком-нибудь провинциальном местечке собралась толпа местных жителей, легонько нарушающих общественный порядок - то ли крестьянское возмущение из-за налогов, то ли просто сэры перепили в базарный день и решили малость побуянить...
Так вот, достаточно судье объявиться перед обывателями, протараторить скороговоркой несколько параграфов «Закона о мятеже» - и местная полиция на законнейшем основании может палить в толпу из всех видов огнестрельного оружия, нимало не озабочиваясь наличием там женщин и детей. И полицейским за это ничего не будет, хоть всех до единого перестреляй - «Закон о мятеже» прочитан, так что формальности соблюдены. А то, что в задних рядах, очень может оказаться, и не расслышали, что там судья бормочет, - дело десятое...
В том же восемнадцатом столетии, при наличии отсутствия крепостного права, шахтеры, случалось, работали в железных ошейниках. Не все, но случалось. О чем немало писали английские историки и писатели, отнюдь не левые: если попадется роман под названием «Камероны», прочитайте, не пожалеете. Лишитесь кое-каких иллюзий касаемо «старейшей в Европе» демократии.
Но самое скверное все же, что только имелось в восемнадцатом веке, - это сохранившаяся с феодальных времен неприглядная штука под названием «сословные различия». Что это означало на практике?
Да то, что существовала этакая пирамида, где на ступеньках один над другим стояли сословия - выше всех благородное дворянство, а ниже него - все остальные. И люди исключительно в силу своего происхождения были обречены занимать отведенную им ступеньку. Хорошо, если она оказывалась верхней. А если - нижней?
Тогда - ничего хорошего. Как бы умен, благороден душой и какими бы талантами ни был одарен низший, он обречен был оставаться человеком второго сорта. В любой момент какая-нибудь тупая, надутая скотина (к счастью своему, обремененная длинной родословной) могла процедить через губу:
- Пшел, быдло...
И приходилось смирнехонько отступать, кланяясь - таково уж устройство жизни...
Тогдашняя жизнь больше всего напоминала шахматную доску - где пешки предельно ограничены в передвижении и возможностях, в отличие от более благородных фигур. Если кому-то случится перечитывать «мушкетерскую» трилогию Дюма, советую обратить внимание, как благородные дворяне, Атос, Портос, Арамис и д'Артаньян, относятся к тем из окружающих, кто благородным происхождением похвастаться не может. Арамис «ударом кулака отбрасывает» горожанина, имевшего неосторожность чуточку забрызгать его грязью. Д'Артаньян, верхом на лошади мчавшийся куда-то по неотложным делам, сшиб горожанина «и не подумал останавливаться ради такого пустяка» (между прочим, горожанин этот был не простой булочник или фонарщик, а член Парижского парламента, в переводе на наши современные реалии - член Верховного суда Российской Федерации) - но какая разница? Главное, не дворянин.
Самое грустное, что мушкетеры так поступают не специально, не по черствости души - они просто-напросто на автомате делают то, что благородному господину положено...
Жили они, правда, в семнадцатом столетии - но и в восемнадцатом во Франции обстояло точно так же, а лондонская «золотая молодежь» калечила попавшихся на пути простолюдинов исключительно из спортивного интереса...
В Пруссии, как уже говорилось, офицером мог стать только дворянин. Во Франции полки (если не считать пары-тройки особо привилегированных, находившихся на содержании казны) были частной собственностью своих полковников. Полковник на свои деньги кормил, одевал, содержал солдат. И всегда мог свой полк продать за приличную сумму, а располагающий этой суммой (при условии, что он был благородного происхождения) мог этот полк законным образом купить, и в одночасье из «простого» графа стать графом Таким-то, полковником. Поскольку - престижно. Военный опыт при этом абсолютно не требовался.
В Англии патенты на офицерские чины совершенно официальным образом продавали вплоть до конца девятнадцатого столетия. Единственное условие, кроме, конечно, обладания соответствующей суммой, - благородное происхождение (отсутствие военного опыта опять-таки не имеет никакого значения).
«Ну и что? - пожмет плечами какой-нибудь пацифист. - Что в таком порядке вещей плохого? В армии можно не служить...»
А если вы, сударь мой, из простых ? Тогда вас все равно загребут вербовщики, или просто-напросто мелкий германский князек, отчаянно нуждаясь в деньгах, велит мобилизовать тысчонку-другую подданных и продать их какой-нибудь великой державе. Именно так обстояло в свое время с уроженцами германского Гессена, которых тамошний владетель продал Англии, а та послала их в Америку воевать с восставшими колонистами...
Между прочим, в некоторых итальянских государствах законнейшим образом существовали два вида судов: один для дворян (не в пример более гуманный), другой - для всех прочих. А там, где суд был один для всех, в законах черным по белому было написано, что судья обязан «учитывать сословное происхождение обвиняемого». Благородных, как легко догадаться, особо не притеснять, а вот прочим отмеривать на всю катушку...
Масса профессий, масса должностей и государственных постов была просто-напросто недоступна для тех, кто дворянскими грамотами не обладал. Редчайшие исключения лишь подчеркивали правило.
А потому такой размах получило самозванство - то бишь самовольное присвоение дворянства. Сплошь и рядом те, кто без законных на то прав выдавал себя за дворян, поступали так не из каких-то шкурных или криминальных соображений, а попросту хотели считаться полноправными, полноценными людьми...
К слову сказать, в восемнадцатом столетии такое самозванство сплошь и рядом прокатывало. Главное было - перебраться подальше от родных мест, чтобы не столкнуться с земляками.
А еще лучше - переехать в другую страну и уже там назваться дворянином, да не простым, а бароном или графом.
Тот самый капитан королевских мушкетеров де Тревиль, которого Дюма вывел в «Трех мушкетерах», на самом деле вовсе не Тревиль, да и прав на дворянскую приставку «де» не имел ни малейших. Поскольку до тех пор, как отправиться в Париж искать удачу, звался «Труавиль» и был сыном простого торговца - почтенного человека, честного, уважаемого в родном городке, но к дворянству нисколько не прикосновенного.
Из Гаскони (захолустная окраина французского королевства, тамошнего Урюпинска) уехал молодой человек Труавиль - а через пару-тройку недель в Париж прибыл тот же самый вьюнош, но звавшийся уже «шевалье де Тревиль», якобы потомок старинного рода, происходившего чуть ли не от крестоносцев. Что характерно, у него при себе был ворох подтверждавших это бумаг, достаточно ветхих на вид...
И - ничего. Проехало. Когда де Тревиль сделал неплохую карьеру при дворе, никто уже не рвался вдумчиво исследовать его родословную - тем более что это грозило встречей в темном переулке с буйными подчиненными де Тревиля, которым проткнуть шпагой человека было все равно что другому стакан вина выпить...
Кстати, реальный д'Артаньян (дворянин хотя и настоящий, но не титулованный), однажды стал графом буквально в одночасье - не в результате королевской милости, а по собственному хотению. В одно прекрасное утро мило и непринужденно заявил, что он, знаете ли, граф, а потому и обращаться к нему нужно соответственно. Поскольку гасконец был в те времена в большой милости и у короля, и у всемогущего первого министра кардинала Мазарини, вслух протестовать против подобных геральдических сюрпризов ни у кого язык не повернулся. Покрутили головами, махнули рукой и в конце концов как-то свыклись: одним графом меньше, одним больше - какая, в принципе, разница...
Коли уж мы мимоходом упомянули о суде, нелишним будет рассказать и о тюрьмах с казнями...
Пытки и в восемнадцатом веке считались обычными следственными мероприятиями, прямо-таки рабочими буднями - и вот в этом отношении дворяне и простолюдины пользовались одинаковыми правами. Точнее говоря, при необходимости на дыбу вздергивали и лошадьми рвали на части при большом скоплении народа что мельника, что графа...
В Пруссии пытки отменил в 1754 г. Фридрих Великий - но и после этого еще долго пороли розгами и прогоняли сквозь строй.
В Великобритании только в 1802 г. с Лондонского моста убрали железные колья - а до этого на них для всеобщего обозрения выставляли головы казненных.
Вообще английская Фемида заслуживает отдельного разговора - о том, какие зверства происходили на континенте, мы, в общем, наслышаны, а вот добрую старую Англию отчего-то многие безосновательно полагают райским уголком, где с правами человека, гуманностью и прочими умилительными вольностями все обстояло прекрасно и триста лет назад...
Ага, держите карман шире...
Начнем с того, что в восемнадцатом веке в Англии примерно 350 видов преступлений карались смертной казнью. И виселица, в частности, ждала любого, кто украдет добра более чем на пять шиллингов.
Много это или мало? В одном из английских романов восемнадцатого столетия героиня, служанка из зажиточной, но не особенно богатой семьи (хозяин - не лорд и не герцог, простой сельский помещик) купила у другой служанки воротник из дешевых кружев для выходного платья. И заплатила за него семь шиллингов.
Вот вам и мерка. Укради воришка с веревки этот вывешенный для сушки служанкин воротник - и виселица ему обеспечена... Между прочим, документально зафиксированы в то время казни четырнадцатилетних детей. По суду, по закону. Как бы ни костерили Российскую империю, но подобного в ней все же не случалось - да и в других европейских странах тоже.
В знаменитой лондонской тюрьме Нъюгейт существовала так называемая «давильня». Тех, кто отказывался признать себя виновным, несмотря на улики и свидетельские показания, приковывали к полу, на грудь клали деревянный щит, а уж на него наваливали железные болванки - пока бедолага не умирал. Эта жуткая процедура, официально именовавшаяся «казнью через давление», была отменена только в 1734 г.
Восемнадцатый век, повторяю снова и снова, - самое причудливое сочетание несовместимых, казалось бы, вещей. Когда в Лондоне все же перестали выставлять на кольях головы казненных, громче всех против этого протестовали вовсе не безграмотные завсегдатаи дешевых кабачков, а интеллектуалы высшей марки вроде Сэмюэля Джонсона и Босуэла - они, знаете ли, полагали, что подобная «наглядная агитация» оказывает нравоучительное действие и служит, говоря современным языком, профилактике преступлений. Хотя уже в те времена было прекрасно известно, что наибольшее число карманных краж случается как раз в толпе, собравшейся поглазеть, как вешают карманного вора...
Тогдашняя Англия была единственной страной в Европе, где законным образом вешали детей - и одной из немногих европейских стран, где действовал выбранный парламент. У этого учреждения была масса недостатков. Избирательные права в ту пору имело процентов двадцать населения, не более того. Система избирательных округов была нелепой и несовершенной. Например, во множестве имелись так называемые «гнилые местечки» - давным-давно пришедшие в запустение городки и деревни, где насчитывалось от силы полтора полноценных избирателя - но этакий «округ» мог посылать депутата в парламент. А какой-нибудь город с населением тысяч в десять человек - не мог. Такова уж сила старинных традиций: беда данного города в том, что он был слишком молод, а значит, старыми привилегиями не охвачен.
Парламентом заправляли прожженные политиканы, далекие от ангельской честности. Взятки в те патриархальные времена брали чуть ли не в открытую. И тем не менее даже такой парламент был шагом вперед, поскольку уже не позволял королю распоряжаться казной по своему усмотрению, да и кое-какие гражданские права помогал отстаивать.
Точно так же обстояло и в Швеции. Тамошние парламентарии открыто делились на «прусскую партию», «английскую», «русскую», «австрийскую» - то есть публика прекрасно знала, какая страна которого депутата содержит за то, что он «пробивает» нужные ей решения. Но и этот купленный оптом парламент все же ограничивал королевскую власть ощутимым образом.
Другие европейские державы и таким парламентом не могли похвастать. Что касаемо Франции, слово «парламент» не должно нас обманывать: парижский парламент был не собранием выборных депутатов, а, как я уже говорил, неким подобием верховного суда, который в числе прочего регистрировал королевские указы, после чего они приобретали силу писаного закона. Еще во времена д'Артаньяна и кардинала Ришелье у парламента было право эти самые указы обсуждать и даже, вот разврат, отклонять -но к восемнадцатому веку французские короли покончили с этаким разгулом демократии. Места в парламенте, кстати, опять-таки покупались и продавались законно и открыто.
Так что короли творили все что хотели. А заодно и их первые министры. Когда мне попадаются в современной печати особенно гневные выпады против погрязших в коррупции нынешних министров, порой вместо возмущения появляется этакая философская грусть и приходят на память слова библейского пророка о том, что все уже было под этим солнцем...
Вот вам не уникум какой-то, а, можно сказать, типичный представитель вороватых премьер-министров восемнадцатого столетия - французский кардинал Дюбуа, первый министр короля Людовика XV, того самого «Короля-Солнца», что говаривал: «После нас хоть потоп». Полный список его годового дохода в свое время привел тот же герцог Сен-Симон.
Начнем с бенифиций. За этим красивым словом скрывается всего-навсего
|
|
ВРАГ КОРОНЫ |
ВРАГ КОРОНЫ
Александр БУШКОВ
OCR Carot, вычитка LitPotal
Анонс
Чужой мир навязал Сварогу бешеный темп, и у него просто не было времени, чтобы остановиться и подумать над массой: обрушившихся на него загадок. Но теперь многие тайны находят свое объяснение... и Сварогу открывается многое. Слишком многое становится явным, и Сварог оказывается перед выбором: выжить и погубить близких ему людей - или самому погибнуть, в неравной: схватке со Злом...
Он не задал мне ни единого вопроса и даже, казалось, не спрашивал самого себя, что поделывает этот чужак в его компании; насколько я понял, он уже рассматривал меня как часть своего окружения. Я предпринял несколько попыток догадаться, какой могла бы быть уготованная мне роль. Должен ли я стать зрителем, чей наблюдающий взгляд призван удостоверять его действия? Не требовал ли его нарциссизм постоянного свидетеля? Или же у него были на меня другие планы - не подразумевалось ли, что я стану для него еще одним развлечением?
Анджела Картер,
"Адские машины желания доктора Хоффмана"
Часть первая
ВСЛЕД ЗА СУДЬБОЙ
Глава 1
ЭТЮД В БЛЕКЛЫХ ТОНАХ
Небо было серым. Армады пузатых клокастых туч на крейсерской скорости неслись по серому небу куда-то на закат, целеустремленно и бесшумно, и не было им никакого дела до суетящихся внизу людишек.
Впрочем, Сварог и не суетился. Поздно уже было суетиться.
Аллею окружали серые деревья с толстыми мшистыми стволами; их темные кроны таинственно шумели на влажном ветру, порой заглушая даже шелестящий гул множества ветряков. При особенно сильных порывах ветра над песком безлюдной аллеи возникали крошечные торнадо прелой листвы.
Крупный, зернистый песок тоже был серым.
Осень, вечер. В сумерках весь мир окрасился в серое.
На душе же у Сварога...
Ну, давайте будем откровенными.
А ежели откровенно, то нельзя сказать, чтобы он рвал волосы на голове и посыпал образующуюся лысину пеплом или, допустим, катался бы по песку, орошая землицу-матушку горькими слезами и насылая на себя проклятия за опоздание...
Нет.
В конце концов, Сварог был солдатом. Воином он был, как ни патетично это звучит. Его пытались убить, и он убивал; он видел смерть друзей и врагов так близко и так часто - и на Земле, и в иных мирах, - что давно уж привык к ней, как к постоянной боевой спутнице. Как патологоанатом привыкает к ежедневным жмурикам.
Поэтому на душе у Сварога было серо, как и все вокруг. Просто серо, вот и все. Как равнодушное небо над головой. Как холодный, грубо отесанный камень в половину человеческого роста перед ним. Камень с небрежно выбитой надписью, состоящей из двух слов. Только из двух слов.
- Слушайте, - наконец плаксивым голосом нарушил долгое молчание горбун, - я же слуга был при госпоже, убирал там, то да се, за домом присматривал, о ее делах знать ничего не знал, ведать не ведал...
- Дальше что было? - глухо перебил Сварог, не отрывая взгляда от камня.
- Дальше... - горбун поскреб лысину, неожиданно успокоился - понял, должно быть, что убивать его пока не собираются, и сказал:
- А дальше, господин хороший, началась такая свистопляска, что я совсем уж было распрощался со своей драгоценной жизнью... Короче, на рассвете налетели. Аккурат как вы отбыли, так и налетели.. Целая армия, вот не вру - черно-зеленые, "карточники", "волосатые" - все. И еще какие-то в масках и серебристых балахонах. Будто не простой доктор здесь живет, а форменная банда колдунов-заговорщиков. В общем, дом окружили, орут в эти свои трубки: всем, дескать, не дергаться, так вас растак, а спокойно выходить по очереди и спиной вперед через парадную дверь, оружие - на землю, руки - в небо. При малейшем подозрении на попытку применения оружия или магии открываем огонь на поражение и без предупреждения... ну, и все в таком духе... И что прикажете было делать? Мы с госпожой... - тут горбун вновь чуть было не пустил слезу, но сдержался и просто шумно вытер нос рукавом. И продолжал неискренне трагическим голосом диктора, сообщающего об очередной аварии:
- А что нам было делать? В доме никого, только мы и этот ваш... друг больной. А этих - прорва. "Не бойся, Чог-Атто, - сказала госпожа, - тебе ничего не грозит, ты всего лишь слуга". И больше ничего она мне не сказала. Вышла первой - не спиной, лицом вперед. Крикнула во весь голос: "Этот дом находится под протекторатом Императорского Регистратума Жизни! В доме присутствуют больные на стационарном режиме! Требую либо предъявить полномочия, либо немедленно покинуть территорию!"... Тут они и стрельнули. Один раз. Вот тебе и все полномочия... Она упала, кровищи на всю дверь, а они опять, спокойненько так, за свое, будто и не случилось ничего: выходить, мол, спиной вперед, оружие на землю, огонь на поражение...
Горбун запнулся.
Что самое отвратительное, непоправимое, беспощадное - он не врал. Ни в единой букве не врал. Сварог, презрев всю эту долбанную опасность быть засеченным приборами Каскада, уже давно включил магический "детектор лжи" на полную мощность.
Тщетно.
Детектор, выражаясь научно, на выходе выдавал одни нули. Что означало: Сварогу сообщают правду, только правду и ничего кроме этой долбанной правды... Доктор мертва. И не только она. Как же ее звали? Ах да, Эйлони. Доктор Эйлони. Патронесса шестой королевской больницы. Одинокая, взбалмошная, храбрая Эйлони-Митрот ...
В глубине темной аллеи тут и там неярко и поэтому таинственно переливались блекло-желтые, голубоватые, фиолетовые огоньки. Здесь, в Короне, было принято... как бы это сказать правильно? - было принято украшать могилы электрическим светом, словно в утешающее напоминание о том, что человеческая душа не умирает со смертью бренного тела, но продолжает сиять и в мире потустороннем. Так что с наступлением ночи погосты Короны в темноту не погружались - на могильном камне, скажем, усопшего из бедной семьи мерцали кольца и спирали тусклых гирлянд, у надгробного памятника почившего отпрыска из рода поблагороднее горели в специальной нише устройства посложнее - например, отдаленно напоминающие те, что любят устанавливать на барных стойках в некоторых земных кафе: наполненный газом шар, по внутренней поверхности которого скользят, извиваясь, неторопливые ветвистые молнии, исходящие из небольшого сердечника. И почти над каждым памятником шелестели лопасти ветряного двигателя. Десятки, сотни ветряков, в унисон, не останавливаясь, пели бесконечную заупокойную песнь... Что характерно: в вечерней полутьме сия электрическая иллюминация кладбища отнюдь не казалась чьей-то глумливой выдумкой, режиссерской находкой из чьей-то черной комедии. В вечерней полутьме это загадочное мерцание огней Святого Эльма, этот заунывный свистящий гул ветряных двигателей производили, надо признать, должное впечатление.
И где-то там, среди этих последних пристанищ, горит огонек и у могилы светловолосой Эйлони. Интересно, что за эпитафия выбита на ней. И есть ли там вообще эпитафия...
Грубо обработанный камень, перед которым стояли пришелец из другого мира по фамилии Сварог, малолетняя домушница по прозвищу Щепка и горбатый слуга патронессы Эйлони по имени Чог-Атто, не имел ни ветряка, ни иллюминации, ни эпитафии, да и располагался на самом краю кладбища - там, где испокон веков было принято хоронить бродяг, нищих, нелегальных иммигрантов и прочих личностей без гражданства и документов. Хоронили их, главным образом, в общих могилах, особо не утруждаясь холмиками и уж тем более памятниками. Так что и на том спасибо, что на укромной могилке, возле которой сейчас стоял Сварог соблаговолили поставить хотя бы этот булыжник. И даже не поленились выбить надпись. Хотя бы и из двух слов.
Но - только из двух слов.
ГОР РОШАЛЬ.
И все.
А с другой стороны, что еще, собственно, ребята из Каскадовского похоронного бюро могли написать на этом камне? Для них непревзойденный контрразведчик, тактик, интриган и верный спутник в путешествиях по мирам как был, так и остался все-то лишь - "человек без паспорта"...
Но какая все же дурацкая смерть - в одночасье сгинуть от редчайшей и практически неизлечимой болезни в двух днях от спасения... Сгинуть в мире, буквально-таки предназначенном для талантов Рошаля!
В мире, именуемом Гаранд. Мире, где магия объявлена вне закона, а весь технический прогресс цивилизации основан на энергии электричества.
Воспоминания о событиях, которые привели его к могиле Гора Рошаля, отрывочными картинками вспыхивали где-то на задворках его сознания, вспыхивали и гасли.
...Безумная погоня по улицам столицы Короны...
...Арест бойцами всесильной Службы безопасности Каскад...
...Странная и неожиданная болезнь Гора...
...Бегство из застенок...
...Столь же неожиданная помощь со стороны патронессы госпиталя, сочувствующей магам-подпольщикам...
Лекарство для Гора можно было раздобыть единственно на каком-то паршивом острове на краю света, причем требовалось обернуться самое большое за десять дней - именно столько было отпущено Рошалю. Срок нереальный в принципе, но Сварог успел бы. При пособничестве трех нанятых обормотов, беспутных мелкоуголовных элементов здешнего розлива - Босого Медведя, Монаха и девчонки по прозвищу Щепка - он, оставив Рошаля на попечение Эйлони, в наглую угнал самый скоростной корабль Империи и бросился на поиски лекарства... И они успели бы. Если б им не помешал один сумасшедший фигляр, дешевый и самонадеянный выскочка, который возомнил себя как минимум самым знаменитым магом-бунтарем Короны по имени Визари, а как максимум - чуть ли будущим Владыкой Гаранда. Потому лишь только возомнил, что случайно стал обладателем таинственного кристалла Око Бога. Даже не кристалла, а предмета, аналога по эту сторону Вселенной не имеющего...
Но все эти воспоминания были какими-то незнакомыми, посторонними, словно бы и не имеющими к Сварогу никакого отношения - совсем как чужие фотографии, как застывшие фигуры пассажиров в окнах проносящейся мимо электрички... Сейчас Око Бога мирно тлел, истекая тусклым изумрудно-желтым свечением, на груди Сварога, в специально сшитом Щепкой мешочке на шнурке, но меньше всего Сварог сейчас думал о нем. Не до артефакта было Сварогу. А терзала графа Гэйра мерзкая мыслишка: не он ли со всей своей магией стал причиной гибели не самых посторонних ему людей?.. Ведь предупреждали же, что ценой применения заклинаний в этом мире являются неожиданные смерти, хотя Эйлони и доказывала, что это не так...
Так или не так, но Сварог опоздал.
Щепка очень осторожно, неумело положила руку на его плечо, ободряя. Ладонь ее была горячей. Очень горячей.
- Когда вашего приятеля увозили, он был еще живой, только-только в сознание пришел, - плаксиво продолжал Чог-Атто; горбун опять принялся оправдываться, а Сварог вспомнил слова Эйлони: "Перед самой смертью больной каменной лихорадкой выплывает из забытья, приходит в себя...". - А что я мог сделать?! Их столько было, все в масках, балахонах серебристых, застегнутые наглухо... Крутились, вынюхивали что-то, весь дом обшарили. Друга вашего увезли... а меня и в самом деле не тронули, как госпожа и говорила. Допросили, конечно, с пристрастием, но поняли всеж таки, что я ни сном, ни духом. И отпустили. А я ведь и в самом деле ни сном, ни духом! А они: "Ну, в общем, плохи дела твои, парень. Пособничество магам, укрывательство преступника, сопротивление властям... На казнь через растворение, может, и не тянешь, но на пожизненное - эт-точно... Ладно, - говорят, - пока здесь живи, за домом присматривай. Пока Регистратум Планирования будет разбираться, к кому особнячок этот должен перейти. Может, у этой наследнички есть, поумнее твоей, может, они согласятся тебя оставить". Так и называли госпожу: "эта", "твоя". Будто и имени у нее не было... "А если нету наследников, - говорят, - то домик в пользу Метрополии определим, а ты уж сам как-нибудь... Но! - говорят на прощанье. - Если появится приятель этого хворого и если ты нам не сообщишь о нем - вот тогда, - говорят, - растворения не избежать". Библиотеку вот вывезли, приборы поломали, все вещи перевернули, твари...
И опять же, он не врал. Сварог раз за разом проверял на ложь каждое его слово, и каждое его слово оказывалось правдивым. Все было именно так, как рассказывал горбун...
Сварог наклонился и положил на могилу кусочек прозрачного минерала. Лекарство, которое Рошалю уже не понадобится.
Все события, последующие за тем, как они отбыли с иллюзорного острова Визари-самозванца, и вплоть до того момента, как они узнали о смерти Гора Рошаля, казались Сварогу эпизодами плохого приключенческого фильма, к тому же прокручиваемого в режиме ускоренной перемотки. Нет, даже не фильма, потому что в приключенческом фильме, по логике, должны иметь место приключения.
С экипажем же "Пронзающего" не происходило ровным счетом ничего. До острова Навиль они добрались без происшествий. Мало сказать "без происшествий": без малейших осложнений. Долетели как по воздуху - по спокойной воде, при хорошей погоде, ни на йоту ни отклонившись от курса, ни напоровшись на рифы и мели, без поломок и прочих технических проблем. Добрались, в общем. И Сварогу эдакая благодать не понравилась. Не привык он, знаете ли, чтобы все шло как по Уставу. А тут некие высшие силы словно сжалились, наконец, над скитающимся королем и деятельно, с энергией, достойной лучшего применения, принялись устраивать Сварогу райскую жизнь - в меру своего, разумеется, понимания.
На острове Навиль все прошло как по маслу. Да и пробыли-то они на острове - смешно сказать - часа два от силы. Высадились, сразу обнаружили на невеликой площади острова один из ориентиров - потухший вулкан, дошли до подножья, разбрелись в поисках "разлома с блестящей, как россыпь брильянтов, жилы". Разлом обнаружил Босой Медведь, о чем тут же просигнализировал остальным залпом из обнаруженной в арсенале "Пронзающего" ракетницы.
В общем, откололи несколько кусочков минерала, вернулись на борт, отбыли. Наверное, будь у них в распоряжении чуть больше времени, Можно было обойти таинственный остров, а главное - осмотреть выброшенный на береговые камни изрядно проржавевший корабль. Не иначе, это был один из тех экспедиционных кораблей, некогда посланных к острову, но так и не вернувшихся. Наверное, поднимись они на борт погибшего корабля, удалось бы выяснить, что за трагедия постигла экспедицию. Но - на разгадывание тайн времени у Сварога не было. Может быть, тайну гибели экспедиционного судна удастся выяснить исконному экипажу "Пронзающего" - дежурной смене, которую при захвате Сварог со товарищи заперли на "губе". Теперь арестантов они освободили, однако исключительно ради того, чтобы высадить на берег и оставить робинзонить.
А куда их еще прикажете девать? В Корону возвращать небезопасно: мигом побегут в Каскад, все расскажут, всех опишут. Отравлять рыбам на прокорм - не по-людски, да и нет никакой необходимости. А остров Навиль подходит в самый раз: если эти Бен Ганы когда-то и выберутся с него, то произойдет сие нескоро, да и голодная им смерть не грозит - остров кишмя кишит птицами, фрукты какие-то растут как на плантации, рыба вокруг так и плещет, да и на старом корабле что-нибудь полезное обязательно отыщется...
До Короны Сварог со товарищи добрались, опять же, в высшей степени благополучно. Конечно, чего там говорить - кораблик под названием "Пронзающий" им достался легкокрылый и надежный. Еще бы, адмиральский флагман, как-никак, однако Сварога отчего-то не покидало чувство, что кто-то то и дело подталкивает его в спину - с беззлобным раздражением сержанта, подгоняющего роту новобранцев. Не отвлекаться, строй держать, маму вашу, раз-два, раз-два...
Разумеется, и речи не могло быть о том, чтобы заходить в порты и вообще приближаться к местам оживленного судоходства. Следовало подобраться к материку незаметно и высадиться в безлюдном месте. И в решении этой нелегкой задачки им здорово помог Игой-Кион, бывший охранник четвертого причала военного порта. Высадки на остров Навиль он избежал по двум причинам: во-первых, оставлять его вместе с бывшим экипажем корабля означало для парня верную смерть: в глазах моряков с "Пронзающего" охранник четвертого причала был одним из главных виновников захвата корабля; ну, а во-вторых... Во-вторых, его отношения с девушкой по имени Ак-Кина развивались стремительно и бурно и зашли уже столь далеко, что разлучать их теперь было бы просто-напросто бесчеловечно. Да и опасности Игой-Кион не представлял - не стал бы он рвать когти и отдаваться в нежные руки Каскада, поскольку его самого ждет, по меньшей мере, бессрочная каторга.
Игой-Кион неплохо знал лоцию прибрежных северной и северо-восточной частей материка - благодаря своему увлечению подводным плаванием. Он-то и подсказал укромную бухту в скалах, которую некогда активно использовали контрабандисты... А может, и по сей день используют. Но контрабандисты волновать не должны: перевозчики запретных товаров почтут за неземное счастье убраться подобру-поздорову, когда в бухту войдет военно-морской скоростник.
Никаких контрабандистов в бухте не оказалось. Как, впрочем, и никого другого. Так что на повестке дня оставался один вопрос: что делать с кораблем? Бросить или затопить? Щепка предложила не торопиться с окончательным решением. Затопить и бросить всегда успеется. А один из самых скоростных на Гаранде кораблей, как говорится, на дороге не валяется, да и кто знает, может быть, уже завтра вновь возникнет нужда в быстроходном водном транспорте. Так что же прикажете, брать на абордаж еще один скоростник? С Щепкой согласились все, и было решено оставить корабль в бухте с сокращенным дежурным расчетом на борту, то есть, на какое-то время, по крайней мере, придержать корабль "про запас".
Обошлись без жребия. Охранять корабль вызвались Ак-Кина и Игой-Кион. Что, в общем-то, особо никого не удивило. Конечно, охрана из влюбленной пары известная, но от них и требовалось-то немногое - лишь находиться на борту и держать включенной охранную систему скоростника. А система была вполне надежная, Сварог имел возможность в этом убедиться.
... А потом пришла расплата за невиданную удачу, что сопутствовала им на протяжении всего похода до Навиля и обратно. Высшим силам, как видно, надоело превращать Сварогову жизнь в мед, и они отвернулись
Грохнуло, когда Сварог, Щепка, Монах и Медведь добрались до вершины нависающей над бухтой скалы. И ничего уже нельзя было поделать.
Тяжелый дым заволакивал бухту, еще не осел взметнувшийся столб пламени, еще вертелись в воздухе искореженные обломки скоростника "Пронзающий", поднятые взрывной волной. Эта картина до сих пор стояла перед глазами Сварога. И напряженные, застывшие лица Щепки, Монаха и Медведя.
- Как это? Почему? Не может такого быть... - бормотал Медведь. - Откуда?
Откуда... Знать бы откуда! Но, черт возьми, Сварог никак не мог выбросить из головы такой эпизод: на подходе к бухте ему показалось, будто бы вдали бликнул на солнце окуляр перископа. Он, конечно, сбегал за биноклем, осмотрел водную поверхность, однако ничего интересного не обнаружил. И самое прискорбное, что скоростник действительно мог быть подорван торпедой, пущенной с подлодки. И не просто с подлодки, а с той самой, где командиром властвовала черноволосая Мина-Лу. Ведь у нее свои счеты со скоростниками того класса, к какому относился "Пронзающий"...
Словно некий могущественный игрок одним махом смел с доски отыгравшие фигуры. Добраться бы до этого игрока...
Глава 2
О ТЩЕТНОСТИ ГАДАНИЯ НА КОФЕЙНОЙ ГУЩЕ
- ..А потом, дня через четыре, его - друга, то есть, вашего - привезли обратно, - продолжал горбун. - Уже того... мертвого. Распухший он был, сиреневый весь - смотреть страшно. "Принимай, - говорят. - Сдох пациентик-то, от воспаленья легких скончался... Что, - говорят, - не приходил товарищ его, не интересовался, куда этот пропал?"
- А ты? - тихо спросила Щепка.
- А что я? - вскинулся горбун. - Правду сказал: не приходил! А ежели придет, так сразу же сообщу! А они с ехидцей мне: так не сообщишь уж - тот тоже, мол, сгинул...
"А вот это непонятно, - подумал Сварог отстраненно, по-прежнему глядя только на могильный камень Рошаля. - В лучшем случае, Каскад мог решить, что я пропал без вести, но засаду-то возле могилы Рошаля на всякий случай оставить должен был. Не мог не оставить - по всем канонам. Или я что-то не понимаю, или каскадовцы глупее, чем я думал, или... или же умнее..." Мысли путались.
Никакой засадой и не пахло. Перед тем, как встретиться с Чог-Атто, как прийти вместе с ним на кладбище, как отыскать эту незаметную могилку, Сварог почти сутки занимался разведкой по всем правилам: пустил вперед Медведя и Монаха на рекогносцировку, обшарил окрестности на предмет наличия заинтересованных лиц, обозначил пути возможного отхода, даже пару раз спровоцировал противника открыться - в частности, применив магию, чтобы сработал прибор каскадовцев и те выдали себя...
Ни-че-го.
Никто из заинтересованных лиц не ждал его ни в доме Эйлони, ни на погосте неподалеку, ни в задрипанной гостинице, где они сняли две комнаты - одну лично для командира, другую для остальных членов преступного сообщества. Сварог поинтересовался у Медведя, как человека бывалого и с Каскадом сталкивавшегося: как так, где комитет по встрече? Медведь честно пораскинул мозгами и выдвинул только одно предположение: легавые отчего-то уверены, что беглецы либо погибли, либо сбежали куда-нибудь в колонии. В общем, возвращаться не собираются. Почему уверены - неясно. Странно, настораживающе? Да, безусловно. Ну и наплевать. Даже если б батальон каскадовцев скрывался за деревьями, окружающими последний приют Гора Рошаля, Сварог все равно бы пришел к нему. Неизвестно, как, и не зная, чем бы этот поход завершился, - но пришел бы.
Однако кладбище было пустынно, молчаливо... и серо.
- И что ты теперь собираешься делать? - спросила Щепка у горбуна.
Чог-Атто передернул плечами, ответил неприязненно:
- Не знаю... Подамся в Гвидор, наверное, там у меня родня вроде была. Плевать на дом, все равно не мой... Проживу как-нибудь. Не пропаду. А здесь мне делать больше нечего... - и он снова хлюпнул носом.
Последние его слова эхом отозвались в душе Сварога: здесь мне делать нечего.
Он кашлянул и, наконец, отвел взгляд от могильного камня. Сказал устало, смотря на пасмурное небо, перечерченное черными силуэтами голых ветвей:
- Во всем происшедшем ты, Чог-Атто, обвиняешь меня.
- Господин...
- Тихо! Мал-лчать, - отрывисто перебил Сварог. - Я еще не договорил... Обвиняешь, обвиняешь, слуга, и не смей возражать и оправдываться, - даже для слуги это низко. Не забывай, я маг, я чувствую, когда лгут... Так вот. Может быть, ты прав, и я виноват. А может быть, виноваты обстоятельства... или кто-то еще. Маг Визари, например. Или Каскад. Или некто сторонний. Не знаю. Но ты считаешь, что Эйлони-Митрот, твоя госпожа, погибла из-за меня и моего... друга. Не буду спорить. Все равно доказать ничего нельзя: оба мертвы, остался только я. И, если хочешь, я готов разрешить наш спор, как равный с равным. Выбирай оружие.
Повисла пауза. Со всех сторон гудели, жужжали, перемалывали воздух ветряки. Шелестели деревья. И близилась ночь. Сварог почувствовал, как горбун напрягся, мгновенье всерьез обдумывая его предложение. Но тут же расслабился, обмяк. А потом горделиво распрямил плечи и проговорил преспокойнейше:
- Что толку от того, кто прав, кто виноват? Я не судья. Я знаю одно: госпожа мертва, и этого не поправить. Поэтому, если позволите, господин, я не держу на вас зла. Так что идите своей дорогой, а я... Я, с вашего позволения, пойду своей.
Сварог пожал плечами:
- Как скажешь, Чог. Я не господин тебе. Иди куда знаешь. Нам не по пути... увы.
Он повернулся и зашагал прочь.
***
... Всю дорогу до гостиницы, где они остановились на ночлег, Сварог машинально сканировал окрестности, но по-прежнему вокруг все было тихо. Уже стемнело окончательно, простой люд изо всех сил наслаждался объятиями Морфея, извилистые улочки этого района Вардрона, застроенные самое большее трехэтажными строеньицами, освещались электрическими фонарями, горевшими через один и вполнакала, а окна были сплошь темными. Декорации были - точь-в-точь в стиле "гоп-стоп, мы подошли из-за угла": того и гляди, из полутьмы глухого тупичка выступит коллега Босого Медведя и ненавязчиво предложит купить кирпич...
Никто не выступил - ни братья-уголовники Медведя, ни спецназовцы Каскада с какими-нибудь там электрокалашами наперевес.
Всю дорогу до гостиницы они шли молча, Сварог и Щепка. Лишь у самых дверей девчонка остановила его, заглянула в глаза:
- А что ты собираешься теперь делать? Ты не передумал?
Сварог тоскливо огляделся, поразмыслил малость и вздохнул.
- Мне не нравится здесь, Щепка. Извини, конечно, но - это не мой мир... То есть настолько не мой, что теперь я собираюсь делать только одно: искать выход отсюда. Неважно куда, хоть обратно в Поток, хоть в гости к Великому Мастеру... Здесь красиво, да, интересно, необычно, но... не мое. Вот поэтому мне нужен этот чертов Визари. Вот поэтому я не передумал.
Щепка понимающе кивнула. Действительно ли она понимала? Судя по всему, да. Еще там, на борту "Пронзающего", на обратном пути в Корону, во время долгой ночной вахты, Сварог, сам не зная почему, поведал ей красивую сказку про одного нищего офицера, который волею случая был заброшен в другой мир, где и прижился, путешествовал, сражался, любил и терял друзей; где стал графом, маркизом, королем и все такое прочее... а потом в одночасье потерял все и теперь вынужден скитаться по Вселенным, разыскивая обратную дорогу. Просто так рассказал, честное слово, не ожидая ни понимания, ни помощи, ни жалости. Девочка по прозвищу Щепка некоторое время сосредоточенно молчала и наконец сказала негромко: "Для солдата боевой поход - это судьба, остаться в живых - удача, вернуться домой - случайность..." Сварог посмотрел на нее с изумлением. Если это и была цитата, то на удивление точная и в полной мере отражающая его собственное состояние.
И вообще, Щепка день ото дня удивляла его все больше. Она была на подхвате у Босого Медведя и Монаха, но к ее мнению отчего-то прислушивались оба. Она редко открывала рот, но если и заговаривала, то только по делу. И Сварог всерьез подозревал, что она не просто пешка, внедренная Визари в шайку Босого Медведя и послушно исполняющая его волю - дождаться Сварога и доставить на место встречи. Сварог даже проверил ее на предмет магических способностей и не обнаружил ничего. Ни малейшего проявления. Чего, впрочем, и следовало ожидать.
- Что ж, - сказала Щепка, - так тому и быть. Завтра, если все получится, ты встретишься с моим хозяином.
- Получится, - сказал Сварог. - Иначе нельзя.
***
...Покинув гостеприимный остров лже-Визари, несостоявшегося правителя мира, Сварог буквально припер Щепку к переборке "Пронизающего" и вытряс правду.
Надо признать, девчонка особо не запиралась. Да, она знает Визари. Более того: она давно служит Визари. Когда сорвалась встреча Сварога и Визари в предместье Васс-Родонт, хозяин очень рассердился. Он связался со Щепкой - для которой работа в банде Босого Медведя была лишь прикрытием, на самом деле она выполняла мелкие задания подполья - и приказал дожидаться встречи с человеком по имени Сварог. Дескать, этот человек сам выйдет на шайку и потребует выполнить некую задачу. Щепка должна была проконтролировать, чтобы Медведь согласился. О, для нее это были большая честь и большая ответственность. Но она справилась. Визари сказал, что когда они добудут Око Бога, она сможет открыться. Так все и произошло.
И больше Щепка ничего не могла сказать. Откуда Визари стало известно, что Сварог наймет именно банду Медведя, если сам Сварог до последнего момента ведать не ведал, кого и как будет вербовать в помощники? Тишина в ответ. Как Визари узнал, что Око Бога попадет в руки Сварогу, если Сварог целеустремленно пер исключительно за лекарством для Рошаля и на остров самозванца они угодили по чистой случайности?! В ответ - пожатие плечами. Визари что, провидец, бля?!! Молчание. И большего Сварог от нее не добился.
Они вошли в полутемный холл гостиницы. При их появлении дремавший было Медведь вскочил с кресла, схватился за складень, но, разглядев вошедших, враз успокоился, доложил негромко:
- Атаман, все тихо, - с некоторых пор члены бравой шайки упорно звали Сварога "атаманом"; Сварог не протестовал - нехай тешатся. Даже забавно было: атаманом ему еще быть не доводилось. - Постояльцы дрыхнут, слуги тож. Монах на втором этаже, в окна следит. Никого, ничего... Как у вас?
- Бывало лучше, - только и сказал Сварог.
- Атаман, - замялся Медведь, - мне, ей-богу, жалко вашего товарища... Я это... сочувствую.
- Не бери в голову, - махнул рукой Сварог - И давайте-ка по койкам, завтра у нас большой марш-бросок.
- Что, даже караул оставлять не будем?
Сварог помялся секунду, и устало покачал головой.
- Не-а. Смысла нет. Если б нас ждали, то давно б уже повязали. А нам отдохнуть надо. Караул, как говорится, устал...
Медведь в сомнении пошевелил губами, но перечить не стал. Командиру виднее.
***
Не спалось. Могильный камень с выбитым на нем именем не шел у Сварога из головы, и чтобы отвлечься, он принялся размышлять над собственным положением и систематизировать известные ему факты.
Положение, прямо скажем, было не ахти. Он много не понимал в этом мире и вынужден был плыть по течению, не в силах повлиять на ход событий. И это бесило. Масса непонятного происходила вокруг. Непонятного, странного... и настораживающего.
Сварог перебирал в голове факты и домыслы, тасовал так и эдак, пытался систематизировать, но стройной картины все равно не получалось. Дырок оставалось многовато.
Ну, во-первых, непонятная подводная атака субмарины.
Допустим, плюющийся фиолетовыми осьминожками сгусток черноты, который напал на подводную лодку "Дархская услада" в первый же день появления Сварога и Рошаля на Гаранде, был орудием Великого Мастера, лупящего со всей дури по Сварогу. Допустим. Хотя, признаться, это черное нечто из океанских глубин на посланца Мастера ну никак не походило. А походило оно, скорее уж, на ту тварь, плюющуюся зелеными соплями, что обстреливала броненосец "Серебряный удар", поспешно удирающий прочь от тонущего материка Агар... А та тварь - Сварог отчетливо помнил свои ощущения - никакого отношения а Великому Мастеру не имела, та была чем-то (вернее, кем-то) другим...
И все равно, для простоты и дабы не умножать сущностей сверх необходимого, предположим пока, что это было дело лап нашего инфернального друга. Тем более, что чуть позже Мастер проявился сам - заговорив со Сварогом через Рошаля и бесшабашную капитаншу субмарины...
Так, стоп. Да стоп же! С чего он взял, что с ним беседовал именно Великий Мастер?
Сварог резко сел, вспоминая тот разговор во всех подробностях.
Существо, общаясь с ним посредством Гора и Мину, не представилось - ведь это Сварог сам назвал его. Голосом капитана Мины оно переспросило в некотором недоумении: "Великий Мастер?..", - а голосом Рошаля так и вовсе уклонилось от ответа: "Можно и так назвать - у меня много имен..."
И вообще, бляха-муха, складывалось такое впечатление - Сварог только сейчас это понял, раньше времени не было подумать, сопоставить и оценить, - что его визави беседовал с ним впервые. Потому что после неоднократных и далеко не дружественных встреч как лично, так и через посредников, ни один уважающий себя Дьявол не
стал бы клеить Сварога столь по-бабьи: Сварогушка, ты мне нужен для одного страшно важного дела, без тебя никак, соглашайся, дескать, не обижу, давай найдем общий язык, объединим усилия и будем сотрудничать...
Похоже это на Великого Мастера? Да ни в единой букве!
Тогда кто же, позвольте узнать, выходил с ним на связь?..
Сварог запустил пятерню в волосы, потом помотал головой и набулькал себе вина.
Остается только Визари. Могущественный, всезнающий лидер магического подполья. Загадка номер два. И еще какая загадка! Визари знал с точностью до минут координаты и время появления Сварога на Гаранде, предвидел, что Сварог сойдется с шайкой Медведя и завладеет Оком Бога. А если допустить, что именно он вербовал Сварога через Рошаля и Мину, то ему известно и о том, что заблудившийся Сварог скитается среди миров и больше всего на свете жаждет вернуться на Талар...
Да кто же он такой, черт возьми?!.
Дальше. Существует еще одна загадочная сила, явственно противостоящая Сварогу и тоже знавшая о его появлении на Гаранде. Та сила, которая направила скоростник "Черная молния" в точку прибытия. Которая организовала зенитный огонь по аэропилу, на котором Сварог и Рошаль летели в пригороды столицы... И которая, судя по всему, спровоцировала взрыв "Пронизывающего". А вот во всех этих случаях Великий Мастер может быть замешан запросто: пакостить понемногу, исподтишка, но ощутимо - это вполне в его стиле...
А может, и не Великий Мастер, может, кто-то еще...
Голова пухла от непоняток, категорически не хватало информации. Версий было множество. Например: имеются на Гаранде некие апокрифические пророчества, в которых указано, что в такой-то день и в такое-то место явится скиталец по имени Сварог. Кто-то - Визари, скажем, - поверил этим предсказаниям и послал субмарину встретить Сварога, а кто-то другой тоже поверил и послал "Черную молнию" на перехват. Или такая гипотеза: существует некая Гильдия путешественников по мирам, которая давно и пристально следит за Сварогом, планируя принять его в свои стройные ряды, для того подвергает всяческим испытаниям. А?! Чем не сюжетец?
Или, или, или.... А чем больше версий, тем вероятнее, что ни одна из них неверна.
Но и это еще не все.
Загадка номер четыре: необъяснимые, немыслимые и на первый взгляд случайные смерти вокруг Сварога. Пилот аэропила, юноша в музее истории, Ак-Кина и Игой-Кион, Рошаль, наконец, со своей идиотской болезнью, о которой в Короне не слыхивали долгие десятилетия. Если официальная версия права, и несчастья есть результат применения магии, то при чем здесь, скажем, авиатор? Сварог в тот момент, помнится, никаких заклинаний не произносил. И напротив: в подлодке и после захвата "Пронзающего" он колдовал вовсю, однако никто не пострадал... Значит, кто-то палит по Сварогу, но постоянно промахивается?
Великий Мастер?
А на другой чаше весов - более чем подозрительная легкость, с которой им удалось ускользнуть от толпы после приземления в столице, бежать из здания Каскада, захватить "Пронзающий", завладеть Оком Бога, как по ковровой дорожке добраться до Навиля и вернуться. И почему-то их никто не ждал возле Рошалевой могилы, почему-то они беспрепятственно проникли на кладбище и столь же спокойно ушли оттуда. Все это опять же наводило на мысль о вмешательстве, но уже иных сил, к Сварогу благоволящих. Такое только в кино бывает.
Визари?
Не-ет, господа, разыскать этого супермага - задача не просто важная, но архиважная...
Кстати, загадка номер сто, и тоже не из мелких: Око Бога. Кристалл, дающий небывалую, невозможную и непредсказуемую мощь его обладателю. Надо лишь знать, как ею пользоваться.
Сварог не знал. И сильно подозревал, что никто не знает.
Он отставил бокал с вином, закурил, вынул из нагрудного мешочка артефакт, положил перед собой на стол. Тут же по комнате разлилось тусклое пульсирующее свечение, зеленовато-желтое, как лимон. Причем свечение неоднородное - полосы света скользили по стенам, подчиняясь некоему неслышному ритму, извивались и закручивались в спирали, и напрочь неясно было, как это лучи могут не рассеиваться и даже лениво извиваться. Струйка сигаретного дыма мерцала в них, как в луче дискотечного лазера. Сварог глянул на Око "третьим глазом" и тут же магическое зрение выключил - сияние кристалла было ослепительным, непереносимым. Но - к порождениям Зла он определенно не принадлежал, и на том спасибо.
Да и не кристалл это был вовсе, по большому-то счету: перед Сварогом лежало нечто, лишь похожее на кристалл. Вообще не пойми что. Даже его габариты определить визуально было невозможно, мешал странный оптический эффект: с некоторого расстояния оно казалось размером с голову взрослого человека, вблизи - не больше куриного яйца... Тактильные же исследования, сиречь - на ощупь, так же ясности не приносили. Око не имело формы, хотя явственно были видны переливающиеся нутряным светом грани кристалла, и нельзя было понять, твердое ли оно, тяжелое, холодное, гладкое ли... Его можно было взять в руку, но пальцы при этом не ощущали ровным счетом ничего, будто горсть воздуха держишь. А начни сжимать пальцы в кулак, постепенно возникало сопротивление - тем большее, чем сильнее ты сдавливаешь Око... Странное это было чувство: явственно видишь на ладони твердый, светящийся ограненный камень, вязкое сияние сметаной течет сквозь пальцы, но осязание не соглашается с реальностью. Осязание утверждает, что у тебя в руке ничего нет. Если пальцы разжать, Камень начнет падать - но не сразу и вяло, как воздушный шарик... На прочие эксперименты Сварог не отважился. Не тянуло как-то, знаете ли.
Одно было понятно: это - не материальная вещь. Не вещество. Сгусток энергии, волновой пакет, концентрированный айперон или еще какая хренотень - пусть специалисты разбираются. Сварог чувствовал лишь, что в Оке действительно сокрыта небывалая, нечеловеческая силища.
Око Бога, Око Бога... Что-то многовато глаз развелось в последнее время - и Глаза Сатаны, и Зеница Правого Ока, сквозь которую в мир Димереи проникали участники Королевской Охоты... Может, эта штуковина - тоже Дверь? Но как ее открыть?.. Эхе-хе...
Сварог спрятал ее в мешочек, повесил на грудь и откинулся на подушку. Ладно, что толку гадать. Давай-ка лучше еще раз просчитаем завтрашний день.
Вот с завтрашним днем, как ни удивительно, было более-менее ясно. Хотя задуманное ими выглядело даже не авантюрой - самоубийством. Итак.
Боевая задача: добраться до цитадели треклятого Визари и вытрясти из него ответы. В идеале - найти Дверь.
Маршрут: речным транспортом вверх по реке до селения Сагиран, оттуда - пешком до предгорий, оттуда - горными тропами до Сиреневой гряды, до развалин какого-то замка. Где их, по словам Щепки, и ждет предводитель магов-заговорщиков. Ни карты, ни снаряжения, ни обмундирования. Бред? Бред.
Боевой отряд: четыре человека. Пришелец из другого мира, разбирающийся в местных реалиях как свинья в апельсинах, и трое дешевых воришек, включая особу женского пола. Бред еще больший. За каким лешим шайке Медведя понадобилось участвовать в этой афере, Сварог долго не понимал, однако участие соратнички принимали активнейшее. Медведь попыхтел немного, узнав, что Щепка, оказывается, человек Визари, но ничего не сказал, более того - обрадовался даже, и до Сварога наконец дошло, что для воришек это был шанс одним махом подняться почти на самый верх криминальной лестницы, из мелких уголовников до полноправных членов разветвленной сети колдунов-революционеров. Из грязи в князи. Если, конечно, Визари захочет принять их в свои ряды. Но тут уж как карта ляжет.
Вооружение: несколько ножей, шокеры у Медведя и Монаха и шаур у Сварога. И все. Увы, на большее рассчитывать не приходилось. Огнестрельное оружие на Гаранде существовало, однако самый современный автомат выглядел в глазах Сварога даже не анахронизмом, а прямо-таки пародией на оружие: килограммов десять весом, длиной под метр, неуклюжий, громоздкий - не могло быть и речи, чтобы разгуливать с таким среди мирных граждан. Пистолеты и ружья, даже самое модерновое, "Кабарбаг", были не лучше - е-мое, они до сих пор заряжались с дула! - и Сварог, сжав зубы, оставил затею более-менее прилично вооружить бойцов.
В общем, авантюра чистой воды. А что прикажете делать?..
Оставалось лишь уповать на то, что удастся беспрепятственно добраться хотя бы до Сагирана.
Но, как водится, надежды эти были тщетны.
Глава 3
ПО ВОДЕ
Это был обыкновенный речной трамвайчик, медленно чапающий вдоль берега и пристающий к каждой захудалой пристани. Более всего остального сей транспорт походил на самодвижущуюся баржу с высокой кормовой рубкой. Никаких других палубных надстроек не имелось, равно как отдельных кают и прочих излишеств - лишь открытая палуба, прикрытая от стихий парусиновым навесом на столбиках. Внешнюю неказистость и некомфортабельность электроход с лихвой компенсировал пышностью названия - "Звезда Короны", ни больше и ни меньше.
Таких электроходов плавало по реке количество преизрядное. Куда ни посмотри - снуют по реке самодвижущиеся баржи с парусиновыми навесами. Вот, скажем, сейчас навстречу плывет баржа под названием "Гордость Короны", и капитаны приветствуют друг друга тремя короткими гудками ревуна. А Сварог и Щепка буквально на какую-то минуту опоздали к отплытию баржи под названием "Честь Короны"... Впрочем, следующей речной галоши пришлось ждать всего каких-то полчаса. Полстражи, если по-местному.
Собственно говоря, все эти "гордости", "звезды" и "чести" работают обыкновенными развозками, заменяют собой пригородные электрички, что в иных мирах доставляют на работу в столицу жителей пригородов и потом увозят обратно. А по-другому здесь до столицы простому народу не добраться, разве что пешком. Электромобили могут себе позволить не многие богатые счастливчики, к тому же и не ко всем деревням проложены пригодные, покрытые трубином, местным заменителем асфальта, дороги... А бывает и так: дороги проложены, однако не оборудованы через положенное количество километров станциями электрозарядки, - стало быть, мобили оказываются бесполезны. Так что основное сообщение не только между столицей и пригородами, но и вообще между городами метрополии происходит по рекам и каналам. Каналы в Короне, по рассказам Щепки, роют активно. Рытье каналов напрочь снимает в Короне столь острую для иных стран и миров проблему, как безработица.
Дабы путешествовать себе спокойно, не привлекая внимания, нужен был подходящий образ. И они подобрали себе личины самые невзрачные из возможных - коммивояжеры. Щеголяли себе в серых трико и длинных дорожных накидках с капюшонами, в поясах с бляхами низшей торговой гильдии, с непременными оранжевыми сумками - такие попадаются на всех речных судах. Окружающим мало на кого так не хочется смотреть, как на торговцев. Ну а на тот случай, если кто-то все же привяжется - покажи да покажи образцы товаров, - они купили в первой попавшейся лавчонке отрез полосатой ткани. Вот ее-то и станут выдавать за образец - де, это и есть последний писк городской моды...
"Господи, - мельком подумал Сварог, - ну что ж это меня все по водным просторам мотыляет-то, а?.."
Босой Медведь и Монах находились тут же, на борту "Звезды Короны", но держались отдельно, знакомство со Сварогом и Щепкой не афишировали. Поскольку как их не наряжай, на торговцев они все равно походили бы как черт на херувима. Так что вырядились работники ножа и топора рабочими, так сказать, поближе к истинной сущности. Хотя, пожалуй, рабочих с такими прожженными физиономиями возьмут к себе лишь или самые экономные, или самые отчаявшиеся из предпринимателей. В данный же момент Медведь с Монахом облюбовали примыкающий к рубке буфет, давя задницами буфетные лавки, потягивали вино и попутно приставали к двум девчонкам в розовых накидках.
В отличие от нескучной парочки, Сварог сидел себе смирненько на лавочке рядом со Щепкой, напустив на лицо скучающее выражение, озирал от нечего делать берега, пробегал взглядом по пассажирам...
И кое-кто из них ему очен-но не нравился.
Нет, тип, что беспокоил Сварога, не зыркал неустанно в их сторону колючими глазками. Сварог перехватил всего один его взгляд, но взгляд этот был предельно цепкий, оценивающий, который никак не мог принадлежать обыкновенному пассажиру. После чего странный тип отвернулся с самым незаинтересованным видом, едва ли не зевая, но Сварога не покидало ощущение, что он краем глаза не отпускает ни на миг их со Щепкой. Пасет, что называется.
Вообще-то, на судне легко мог оказаться шпик из речной полиции, тайно надзирающий за порядком на водном транспорте. Почему бы и нет? Однако следовало предполагать худшее.
А худшим в их положении мог быть только Каскад. Отсутствие засады на кладбище все же ни о чем не говорило, расслабляться нельзя было ни на секунду, вычислить беглецов могли в любую минуту.
Их галоша в очередной раз забрала к берегу и приблизилась к пристани, где уже выстроились в готовности встречающие, новые пассажиры, работники причала и непременные зеваки. Судя по габаритам пристани, количеству народа, даже чему-то вроде короткой набережной, где стояло несколько электромобилей, судя по многоэтажным домам на холме и ширине дороги, ведущей к тому холму, - судя по всему этому, городок был не из самых завалящих. Разумеется, название "Стангорт", украшающее пристань, ни о чем Сварогу не говорило.
- Крупное поселение? - спросил Сварог, наклонившись к Щепке.
- В последние годы пошло в гору, стало модным местом отдыха. Здесь что ни день открывают новые молния-клубы, заповедники для катания на лошадях и залы "придуманной жизни"... Между прочим, мелким торговцам вроде нас с тобой тут ловить нечего, нас тут гоняли бы отовсюду, как "белых плащей".
- Понятно, - сказал Сварог, не имея ни малейшего желания выяснять, что это за молния-клубы и, уж тем более, кто такие "белые плащи". - Значит, мы правильно делаем, что едем себе мимо.
Ага! Едва перекинули трап, как тип с колючим взглядом поднялся со своей лавки и поспешил на выход. Сбежал по трапу и, расталкивая народец на причале, скоренько направился к берегу. Вот он одолел сходни причала, выскочил на набережную. И, уже оказавшись на берегу, не выдержал. Оглянулся. Его взгляд, не рыская и не блуждая, сходу выцелил на судне Сварога. Наткнувшись на ответный взгляд, пренеприятный тип тут же отвернулся и продолжил свой путь. Сварог увидел, как он подходит к открытому электромобилю с неразличимой на таком расстоянии эмблемой на дверцах, заскакивает в него и принимается что-то втолковывать водителю, сопровождая слова энергичными жестами. Видимо, призывает ехать как можно быстрее... М-да, сие нравилось Сварогу все меньше и меньше. Он вновь наклонился к уху Щепки:
- Сколько еще остановок до этого, до Сагирана? Города будут?
- Будут и города, один сравнительно крупный... А что? Тот гусь в поясе со знаками мелкого канцелярского служащего? - усмехнулась Щепка, демонстрируя, что и сама не лыком шита. - Тоже не понравился?
- Шпиком попахивает, понимаешь ли. Впрочем, если это не Каскад, волноваться вроде бы особо нечего. Но в том-то и дело, что он может быть откуда угодно...
Разумеется, они разговаривали тихим шепотом, что, впрочем, никого настораживать не должно - чем мельче торговец, тем более важными и таинственными кажутся ему собственные торговые операции.
- Даже если и Каскад, так быстро им не сработать, - уверенно сказала Щепка. - Пока этот гусь доберется до пункта связи, пока сообщится со своим начальством, а то, в свою очередь, со своим, пока разбираются, куда плывет наша лоханка, через какие населенные пункты будет проходить, пока связываются с подразделением в одном из ближайших городов и ставят задачу... В общем, думаю, мы уже доберемся к тому времени до места.
- В этом корыте, признаться, меня охватывают ощущения насквозь неуютные, - сказал Сварог, - нас тут прихватить, что высморкаться. А ежели, к примеру, рассмотреть такой вариант: для верности сойти на следующей станции? Насколько тогда мы удлиним и усложним себе путь?
- Может быть, не слишком удлиним, зато уж усложним наверняка. Впрочем, как раз на двух следующих пристанях неприятных сюрпризов нам ждать не приходится - глухие места, какие-то деревеньки, откуда там взяться каскадовцам...
Увы, жизнь сплошь и рядом протекает не по логике. Вроде бы все, что говорила Щепка, было разумно и справедливо, однако ж неверно. В чем они и убедились, когда "Звезда Короны" обогнула живописный мысок, где среди мшистых валунов росли корабельные сосны, и взорам открылся простенький причал из некрашеных досок, на котором поджидали прибытия речного транспорта около полуроты крепких парней. На первый и поверхностный взгляд - бригада шабашников возвращается домой, успешно завершив свои немудреные дела в этом поселке. Ребятки одеты в деревенские одежды, к ограждающим причал доскам прислонены обыкновенные вещевые мешки...
Только вот в мешках этих легко помещается прибор для регистрирования магии "Боро-4" или любых других модификаций. Только вот для простых работяг слишком уж ухоженный и самоуверенный у парней вид, да и одеты они чересчур единообразно для разношерстной компании. Шабашники - это ж все-таки вам не регулярные воинские формирования... Короче говоря, явно сработанная наспех маскировка не обманула ни Сварога, ни Щепку.
И сразу возникает вопрос: если каскадовцы пасли их как минимум от кладбища, то почему не подготовились более обстоятельно? Время-то было... А ежели нет, то как вычислили сейчас?
- Ну вот, началось, - вздохнул Сварог и поправил на груди мешочек с Оком Бога.
- Но как, откуда?! - изумленно прошептала Щепка.
Сварог пожал плечами.
- Их могли перебросить аэропилом.
- Аэропилом? - нахмурилась Щепка. - Да откуда здесь аэродром!
- Хороший пилот сядет и на лесной поляне, - сказал Сварог. - Уж поверь мне, знаю.
- Никогда не слышала про такое.
- Все когда-то случается впервые и вновь, - философски вздохнул он. - Итак, драгоценные мои, я вижу только один приемлемый выход из этого тупичка...
В голове его вспыхнула тоскливая неоновая надпись: "Опять...", - но он погасил ее, помотав головой. Занимало другое: если их вели от самого кладбища, так почему не попытались повязать раньше? В той же гостинице, к примеру, где всю честную компанию можно было брать буквально голыми руками...
Хоть Босой Медведь и Монах уже заметно напробовались вина из местного буфета и довольно тесно успели сойтись с девицами в розовых плащах, но стоило подойти атаману, враз посуровели, собрались.
- Значица так, хлопчики, берем эту лоханку. На вас - палуба и спокойствие пассажиров, на мне все остальное. Неясности?
Не последовало никаких глупых вопросов: "А зачем, командир, а почему, а нельзя ли обойтись..."
Сварогу всегда нравилось такое поведение рядового и сержантского состава. Последовал лишь вопрос сугубо по делу, заданный Босым Медведем:
- Цацкаться обязательно?
- Не обязательно, - обрадовал Сварог.
Как и следовало ожидать, речной электроход - это вам не броненосец "Серебряный удар", захватить его оказалось не в пример проще.
Единственным препятствием оказалась запертая изнутри дверь рубки, но Сварог даже не стал с ней возиться. Он подпрыгнул, уцепился за перильца, окрашенные в бело-красную полосочку, подтянулся, закинул ноги на выступ, перехватился руками за верхний край перил, перевалился на ту сторону ограды и очутился в святая святых любого корабля - на капитанском мостике.
К Сварогу рванулся было крепыш при вишневого цвета бандане с белым якорем на лбу - видимо, первый и единственный помощник капитана, являющий собой штурмана, боцмана и весь остальной экипаж. Но как рванулся, так и осел после превентивного удара. Привалился спиной к полосатым перилам, закатив глаза и ухватившись обеими руками за живот. Вид у него сделался самый что ни на есть печальный и покорный.
Капитан "Звезды Короны", высокий, с прямой спиной и орлиным взором, в белой бандане с черным якорем, смотрелся типичным морским волком (и неважно, что дело происходит на реке). Как и положено морским волкам, капитан гордо вздернул подбородок, скрестил руки на груди и не повел и кустистой бровью, когда ему прямо в якорь на лбу уперся ствол шаура.
- К берегу не приставать, - вежливо попросил Сварог. - Идти мимо. Что дальше, скажу.
- А не пошли бы вы, любезный? - сказал, как сплюнул, капитан.
- В таком случае, я сам встану за штурвал, - еще более елейно заметил Сварог. - Можете не сомневаться, любезный, обучен... Правда, при этом раскладе я вышвырну вас, драгоценный мой, за борт, как раздавленную крысу, а "Звезду Короны", за ваше глупое упрямство, вдребезги расшибу о камни. Если же короче, то считаю до двух. Раз...
- Что вам угодно? - холодно перебил капитан.
- О, пустяки, сущие пустяки. Не хочу я, видите ли, встречаться во-он с теми милыми ребятками на берегу. Ну не нравятся они мне...
Капитан мельком глянул на пристань и промолчал.
По металлическим ступеням трапа прогрохотали быстрые шаги, и на мостике появилась Щепка.
- Я же говорила, что замочек тут тьфу, - она поболтала в воздухе звенящей связкой отмычек.
- Ну так я не слышу вашего ответа, - поторопил Сварог капитана.
- Как будто от моего ответа что-то зависит... - Капитан смотрел исключительно поверх головы Сварога. - Я вынужден подчиниться грубой силе...
- Помилуйте, где ж тут грубость! - искренне оскорбился Сварог. - Не грубой силе, но - превосходящей. А лезть с голой пяткой да против заряженного конденсатора - это не храбрость, уважаемый... - Он повернулся к Щепке и передал ей шаур. - Держи-ка вот. Если мне потребуется внезапно отлучиться, я должен быть уверен, что эта парочка в надежных руках. - И последнюю фразу он произнес нарочито громко:
- Стреляй без раздумий. В случае чего, я доведу эту галошу до места не хуже, чем... чем...
Но ни одно сравнение на ум не пришло.
А на берегу тем временем наступила пора прозрения. Увидев, что электроход перед самым причалом вдруг закручивает крендель и показывает пристани корму, липовые шабашники встревожились. Более не прикидываясь наивными работягами, засуетились, забегали. Но вот только что они могли поделать? Чтобы мчать по берегу в электромобилях, нужны те самые мобили, а есть ли они у архаровцев? Даже если и есть, здешний колесный транспорт по бездорожью не потянет, слабоват. Аэропил разве что может кое-как сесть на поляне, но чтоб взлететь, ему потребна мудреной конструкции стартовая площадка. Пришвартованных к причалу скоростных катеров, равно как и прочих плавсредств, не наблюдается. Так что каскадовцам ничего не остается, как бежать вдоль берега, покуда силы не покинут.
Сварог отвел Щепку подальше от капитана и помощника и, наклонившись к самому уху, тихо произнес:
- Боюсь, через здешний населенный пункт проложен-таки телефонный кабель, ребятки быстро свяжутся с кем надо, и в воздух поднимут уже целую эскадрилью. Или, что вероятнее, из ближайшего города нам навстречу выйдет каскадовский катер. Поэтому надо сойти раньше, чем они прижмут нас конкретно и старательно... Есть идеи, где это лучше сделать?
- Обойдутся и без кабеля, - возразила Щепка. - А, ну вот, что я говорила...
Высоко в небо со стороны пирса, который уже скрылся из виду за очередным изгибом реки, одна за другой взмыли три ракеты: зеленая, красная, оранжевая. "Вот тебе и телеграф с телефоном, - в сердцах сплюнул Сварог. - Теперь пойдут передавать по цепочке до ближайшего телефонного узла, и вскоре только самый слепой каскадовец не будет в курсе, где нас искать. Влипли, чего уж там..."
- Идеи есть, - сказала Щепка. - Скоро будем проплывать заброшенный причал, откуда раньше руду вывозили. От него доберемся до заброшенного рудника. Если до сих пор работает канатная дорога, поднимемся на отрог Сиреневой Гряды. Вместо того чтобы плыть, просто немного больше придется пройти пешком, только и всего.
- А если канатная дорога не работает?
- Придется карабкаться в горы самим, только и всего.
- Н-да... Ладно, за неимением других планов считаю утвержденным этот. Пойду гляну, как дела внизу, и тут же обратно. В общем, в случае чего стреляй без предупреждения.
Босой Медведь и Монах расхаживали по центральному проходу от носа до рубки - каждый со своей стороны доходил до середины и поворачивал обратно. Оба держали в руках извлеченные из-под одежд складные ножи устрашающих размеров и шокеры-бабочки. Медведь прогуливался молча, Монах же, мягко говоря, наоборот.
- Ибо сказано Многоустом: смирение есть благо, - зычным басом вещал красноносый отставной служитель культа. - Покоритеся, и воздастся. Жена покорись мужу своему, слуга хозяину, а побежденный победителю...
Монах вдруг с удивительной для его комплекции проворством развернулся и рукоятью складня врезал по плечу человека, сидящего у самого прохода. Человек вскрикнул, согнулся от боли, а из его руки в проход выпал в точности такой же шокер-бабочка, какие были у Монаха с Медведем, за одним лишь отличием: эбонитовую рукоять этого шокера украшал золотистый знак - якорь, перекрещенный мечами. Знак принадлежности к речной полиции.
- Для тебя сказано было, охальник! - прогрохотал Монах. - Че непонятного, бля?! Смирись покорно, и воздается те! Так нет же! Свое мыслить удумал, нелюдь!
Далеко не все пассажиры поглядывали на тихо скулящего от боли агента сочувственно - некоторые смотрели со злорадством, радуясь, что лично их беда обошла, а иные взирали презрительно и даже брезгливо отворачивались: простой люд полицию не любит, будь она хоть речная, хоть сухопутная...
Сварог понял, что палуба с пассажирами находится в надежных руках, и вернулся в рубку. А там тоже нашелся, оказывается, свой герой сопротивления. Помощник капитана сидел на полу возле опрокинутого стола с картами и полными ужаса глазами смотрел на зубастую серебряную звездочку, застрявшую у него в бедре.
- Чего любуешься? Перехвати ногу банданой, кровь останови, - посоветовал ему Сварог.
- Хотел вернуть командование кораблем, - объяснила Щепка.
- Что ж непонятного, - хмыкнул Сварог. - Жить будет... Причал скоро?
- Плес видишь? Пройдем его, там будет небольшая заводь, сразу за ней причал. Почти на месте.
- "Почти" не считается. Ничего не слышишь?
- Не-а, - помотала нечесаными лохмами Щепка.
Сварог задрал голову, повел взглядом по серым облакам.
- Кажется, тарахтит...
Словно этого замечания наверху только и дожидались: из разлапистых туч вынырнул аэропил. Да не простой, блин. И даже не золотой, что было бы полбеды. Гидроплан. Или, выражаясь по-местному, "водяной голубь". Судя по обалдевшим физиономиям речных мореплавателей, подобное чудо - самолет, садящийся на воду и с воды взлетающий - они созерцали впервые. Щепка, похоже, тоже. Одному Сварогу, выходит, доводилось сталкиваться раньше с эдаким техническим дивом.
А вообще-то, следовало отдать должное пилотам местной Унии Авиаторов - в такое непогодье они летают без надлежащих приборов, считай, вовсе без приборов, на одном наитии и мастерстве. Верно говорят некоторые, что нынешние летчики не чета прежним - тем, что летали на "этажерках". На заре авиации происходил естественный отбор - кто не разбивался, становился даже не просто первоклассным авиатором: он становился доподлинным богом летающей машины. А у летчиков эпохи умной электроники рефлексы почти не развиты, такое понятие, как слияние с машиной, им незнакомо напрочь, потому что за них все делают приборы, и если те вдруг откажут - пилот враз становится беспомощным. И сие не только пилотов касается...
Думая посторонние думы, Сварог одновременно решал главную задачу: что им сулит появление гидроплана и что теперь надлежит делать. Гидроплан же как раз прошел над головой, начал разворот и снижение.
- Он может садиться на воду? - Щепка еще раз доказала, что девочка она догадливая.
- Именно так, - мрачно ответил Сварог. - Садиться, передвигаться по воде, догонять по воде плавающие галоши и брать их на абордаж.
- Нам не дотянуть до причала?
- Не знаю. То, что аэропил может садиться на воду, еще вовсе не означает, что он станет садиться...
Гидроплан вновь прошел над электроходом, уже гораздо ниже. И что-то округлое, желтоватое промелькнуло слева. Сварог едва успел повернуть голову, как в десяти уардах по левому борту раздался взрыв, и в воздух поднялся водяной столб. "Звезду Короны" ощутимо толкнуло, вода обрушилась на палубу, брызги долетели до верхней части навеса.
Неизвестно, предупредительный это был бабах или же бомбометатели на первый раз промахнулись, но вдумчиво решать эту задачу не тянуло, да и некогда было, откровенно говоря. Оттолкнув капитана со словами: "Марш к помощнику и ни шагу из того угла", - Сварог метнулся к штурвалу, вывернул его до отказа. Причала ждать не будем, причаливать станем в экстренном порядке.
Как Сварог и предполагал, капитан не смог спокойно глядеть на то, что собираются сотворить с его кораблем, и бросился на захватчика. А раз Сварог предполагал, то оказался готов. И встретил как подобает: кулаком в солнечное сплетение. А дабы не возникло повторного желания безобразничать, легонько так надавил на яремную вену. Только чтоб ненадолго отключить.
Электроход, повинуясь рукам нового капитана, круто повернул к берегу, нацеливаясь на обширную, заросшую камышом заводь, о которой говорила Щепка. Трудно было даже предположить, что творится сейчас на пассажирской палубе. Одно несомненно - Медведю и Монаху приходится нелегко. Вполне возможно, бомбометатели добивались посеять панику на борту и никаких прочих целей не преследовали. По мысли гидропланщиков, вероятно, возмущенный народ, видя в небе явственные спасение и подмогу, должен изловить и скрутить негодяев. Кстати, расчет неглупый. И кто его знает, не скрутили ли уже Медведя с Монахом. Ведь придется в таком случае отбивать...
Речная галоша "Звезда Короны" сумела подобраться к берегу гораздо ближе, чем выходило по прикидкам Сварога. И только в дюжине метров от кромки берега посудина заскребла днищем по песку, заскрипела, как великанская несмазанная дверь.
- Держись! - закричал Сварог, притянул к себе Щепку, прижал покрепче и сам схватился за поручень.
Как и предполагалось по законам физики, все и вся швырнуло вперед, когда "Звезда Короны" окончательно увязла в песке и остановилась, накренившись на правый борт. Хоть Сварог и приготовился к толчку, но все же его слегка приложило боком к стойке штурвала. Впрочем, сейчас было не до того, чтобы растирать ушибленный бок.
- Вниз, - Сварог подтолкнул Щепку в сторону трапа, переступил через приехавшего по всей рубке помощника капитана.
Охваченные паникой пассажиры с криками и воплями метались по палубе, толкая друг друга. Некоторые, поди ж ты, прыгали в воду. Выискивать в толпе Монаха и Босого Медведя представлялось делом чрезмерно хлопотным, - ну ладно, сообразят, что к чему, чай, не дети малые. Сварог отшвырнул в сторону типа с очумелыми глазами, который клещом вцепился в его плащ и что-то визгливо кричал, протащил Щепку сквозь людскую массу, прокладывая дорогу тумаками, открыл калитку в фальшборте, или как там она называется по-морскому, скинул вниз трап.
По трапу они сошли в воду, можно сказать с комфортом. Правда, пришлось метров пять проплыть, прежде чем ноги коснулись дна. Отметившись следами на песчаной отмели, выбрались на твердую землю, поросшую мелкой редкой травой. И только сейчас Сварог обернулся. Наконец-то удалось изыскать время и посмотреть, что поделывает гидроплан.
Гидроплан заходил на посадку. Ну, в общем-то, этого и следовало ожидать...
- Образцы товаров забыли, - усмехнулась Щепка, отжимая мокрую накидку.
- Может, вернемся? Нет? Тогда скоренько давай наверх.
Глава 4
...ПО ЗЕМЛЕ...
Берег здесь был высокий, осыпчатый, пришлось карабкаться, хватаясь за деревца и коряги, выискивая устойчивую опору для ног. Забрались. Сверху панорама бедствия просматривалась преотличнейшим образом, хоть пиши полотно в жанре "картина-катастрофа": заводь, скрытая камышом, невезучий электроход, разноцветные человеческие фигурки, "водный голубь", который уже приводнился и скользил по речной ряби к электроходу. Ага, вот и две фигуры, трудно спутать еще с кем-то. Босой Медвед
|
|
Александр БУШКОВ - ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ ГЕПАРДЫ |
ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ ГЕПАРДЫ
(ЗАПИСКИ ЧЕЛОВЕКА ДОЛГА)
Александр БУШКОВ
ПРОЛОГ
ЗА ТРИ ДНЯ ДО ОСНОВНЫХ СОБЫТИЙ
Большую черную машину они остановили у поворота, где на металлическом штыре сидел расписной керамический гном, а рядом прохаживались у своих мотоциклов люди из блокер-группы. Молча шли по осеннему лесу, подняв воротники плащей, хотя дождя и ветра не было, почему-то шли гуськом, след в след, хотя тропинка была широкая.
- Сколько там людей? - не оборачиваясь, спросил тот, что шел впереди.
Во рту у него была прямая трубка, и оттого вопрос прозвучал невнятно, но его поняли. Когда говорит генерал, младшие по званию, как правило, слушают очень внимательно. Тем более в такой ситуации.
- Уже человек двадцать. Местная полиция выведена из игры - я звонил их министру.
- Как по-вашему, сколько у него патронов?
- Пока выпустил семнадцать, мой генерал. Сколько осталось, никто не знает. Мы пришли, вот...
Домик был маленький, яркий, аккуратный. У крыльца стоял забрызганный грязью автомобиль с распахнутой дверцей, к нему прилипли желтые листья, и левая фара была разбита.
- Гнал как бешеный. Хорошо, Ричи не растерялся, сел ему на хвост и немедленно связался со мной.
- Начнем.
Тому, кого называли генералом, подали микрофон. Все замолчали.
- Лонер, - сказал он, и гремящее эхо улетело в чащу. - Капитан Лонер, я к вам обращаюсь!
Пуля, противно свистнув, срубила ветку высоко над их головами. Никто не пригнулся. Ветка не долетела до земли, запуталась где-то в кронах.
- Лонер!
Карабин хлестко щелкнул три раза подряд, высоко над головами людей взвихрились листья.
- Вот так и продолжается. Нужно что-то делать. По-моему, единственный выход - газовые гранаты.
- Я бы мог пойти к нему. Я уверен, он не станет в меня стрелять, - все время он бьет поверх голов. Вы разрешите, генерал?
- Нет. Не стоит рисковать. Святые Себастьяны мне не нужны. Лонер, выходите, это бессмысленно!
Выстрел. Выстрел. Выстрел. И тишина.
- Ну ладно. Мы его скоро возьмем. Но скажет мне кто-нибудь, что могло так на него подействовать?
Они молчали. Сказать было нечего. Существуют люди, которые никогда, ни за что не сломаются. И все же?
- Пускать газометчиков, мой генерал? - спросил грузный человек в синем плаще.
- Подождите, Патрик, езжайте в город. Свяжитесь с Региональным, разыщите Кропачева и Некера. Некер, по-моему, в Роттердаме. Пусть немедленно высылают замену. Резерв в готовность. Подтягивайте газометчиков.
Человек в синем плаще попробовал по привычке щелкнуть каблуками, но на усыпанной листьями земле у него ничего не получилось, и он смутился.
- Лонер, - генерал снова взял микрофон, и снова пуля пробила редеющую осеннюю листву. - Одно слово - что там? Хоть это сказать можете? Вы же мужчина, офицер, черт побери...
В ответ раздался вопль насмерть перепуганного человека:
- Там преисподняя!
- Внимание, газометчики, пошли!
Сухо треснул еще один выстрел, показавшийся глуше тех, что были до него. Сначала никто ничего не понял, а когда поняли, к домику со всех сторон бросились люди в форме войск ООН, в штатском, в маскировочных комбинезонах. Генерал остался на месте и видел, как капитан, первым распахнувший входную дверь, вдруг с места остановился на пороге, посмотрел себе под ноги, медленно поднял руку, снял фуражку и остался стоять так...
- Господи! - выдохнул кто-то.
Совершенно секретно. Степень А-1.
Капитан Лонер Жан-Поль (Звездочет).
Профессиональный разведчик. Родился в 2007 г.
В июне 2032 г. закончил военное училище "Статорис" (факультет контрразведки). Следователь по особо важным делам Международной Службы Безопасности ООН (управление "Дельта"). Два национальных и три международных ордена. Женат. Сын. Дочь.
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
- Что вы подразумеваете под конфликтом?
- Когда люди грызут друг другу глотки, - сказал он. - Вовсе не обязательно в буквальном смысле. Главное - враждующие непримиримы. Вы согласны с тем, что и будущее невозможно без конфликтов, спасибо и на том... Но вы упорно считаете, что все ограничится чинным ученым спором в каком-нибудь хрустальном амфитеатре. А я пытаюсь втолковать вам, что и через сто, двести лет конфликты так и не приобретут характера чисто словесной дуэли. Всегда будут какие-то действия - не грязные, не кровавые, но так или иначе ограничивающие возможность одного из противников бороться и дальше. Действия.
- Знаете, расскажите лучше о ваших творческих планах.
- Вы увиливаете.
- Потому что не могу с вами согласиться, - сказал я.
- Потому что вы из упрямых, - передразнил он мою интонацию. - Упрямец вы, Адам, - правда, имя у вас интересное. Адам Гарт. Прекрасное имя - по нему абсолютно невозможно определить вашу национальную принадлежность.
Европеоид - и точка. Идеальное имя для разведчика.
- Фамилию родителей мы не выбираем, - сказал я. - А имена родители дают нам, не спрашивая нас. Итак?
- Итак... Когда-то боролись с устаревшими общественными формациями.
Побороли. Боролись с ядерным оружием и регулярными армиями. Разоружились.
Сейчас борются с экстремистами. Я уверен, скоро одолеют и их. На дворе - не Эдем еще, но далеко уже не клоака. А дальше? Вам не приходит в голову, что человечество без оружия и войн, обеспеченное хлебом и работой, стоит на пороге новых, неведомых конфликтов? Конфликтов благополучного человечества. Любой самый привлекательный образ жизни, любая общественная формация не вечны, что-то должно прийти им на смену, иначе - застой. Хоть с этим вы согласны?
- Ну да, - сказал я, щелчком отправив за борт окурок.
- Вот. Ну а если общество встретится с конфликтами, которых мы пока и представить себе не можем? Ну, скажем, борьба сторонников космической экспансии с домоседами. Противостояние биологической и технической цивилизаций? Сторонников изменения человеческого тела - с теми, кто считает наше тело вечной и незыблемой святыней? Непримиримая схватка? - Догарда прищурился. - Непримиримая.
Признаться, он мне надоел. Вскоре должен был показаться город, а я еще многого не продумал, не успел составить четкого плана действий - так, наметки, черновики. Впрочем, тут и не может быть четкого плана действий...
Догарда задумчиво курил - розовый, тугой, как дельфин, с лихой шкиперской бородкой. Он был фантастом. Очень известным и популярным не только на континенте. И потому умел играть словами, как черт - грешными душами. А я просто-напросто не умел дискутировать о будущем человечества и гипотетических путях его развития, моя специальность - сугубо злободневные, сиюминутные дела, ничего общего с социальной футурологией не имеющие.
- Вы мне не ответили, Адам.
Я очнулся и вспомнил, что меня со вчерашнего дня зовут Адам.
- Вряд ли мы переубедим друг друга, так стоит ли тратить порох?
Скажите лучше, что вам понадобилось в городе?
- Посмотреть хочу, - сказал он. - Я люблю бывать там, где есть тайна.
Тем более такая тайна.
В этом мы как раз не сходимся, мог бы я сказать. Я терпеть не могу шататься по всяким таинственным местам, но именно поэтому меня то и дело туда забрасывает. Точнее, забрасывают. И ничего тут не поделать, потому что другой жизни мне не надо.
Пассажиры сгрудились у правого борта и прилипли к биноклям, хотя до города оставалось еще несколько миль. Мы долго молчали. Потом к нам подошел моряк, кивнул мне и сказал:
- Попрошу приготовиться. Скоро берег.
И ушел, сверкая золотыми нашивками. Теплоход ощутимо гасил скорость.
Я поднялся и стал навешивать на себя фотоаппараты и диктофоны - реквизит, черт его дери. Догарда помог мне привести в порядок перепутавшиеся ремни.
- Надеюсь, мы встретимся в городе.
- Надеюсь, - сказал я без всякого воодушевления.
Теплоход остановился на рейде. Невысокие синие волны шлепали о борт.
Матросы установили трап с перилами, пассажиры расступились, и я, навьюченный аппаратурой от лучших фирм, прошел к борту под перекрестным огнем пугливых, любопытных, восторженных взглядов. Теплым напутствием прозвучал чей-то громкий шепот:
- Пропал репортер, а жалко, симпатичный...
Я оставил это без внимания, поправил ремни и шагнул на трап - увы, это были не т е ремни и не т о т трап. Я был единственным пассажиром, высаживавшимся в городе (Догарда собирался прилететь туда двумя днями позже), и капитан не стал заходить в порт. Вряд ли на такой шаг его толкнули одни заботы об экономии топлива. Наверняка боялся. Слухов расплодилось несметное количество, и они были настолько нелепыми, что им верили даже умные люди. Как всегда. Реликтовый мистицизм. Стоит случиться чему-то странному, и моментально расползутся дилетантские гипотезы, в ход пойдут, как водится, пришельцы с неподвижных звезд, хулиганствующие призраки тамплиеров, шаманы малоизвестных племен и дерево-людоед из девственных джунглей Борнео. А достоверной информации нет, надежных отчетов нет, серьезных исследований нет, есть только паническое письмо отцов города во все инстанции, вплоть до Ватикана и Красного Креста.
Письма, похожие на громогласный рев заблудившегося карапуза. Исключение представляет только последнее письмо - анонимное, но не паническое, скорее загадочное, однако, безусловно, написанное нормальным человеком. И еще у нас есть самоубийство одного и полное молчание другого - а это люди, в которых до недавнего времени никто не посмел бы усомниться. Их послужной список, их деловые качества... Они ничем не уступают, а в чем-то и превосходят человека, которого сейчас зовут Адам Гарт. Один из них даже был в свое время учителем и наставником так называемого Адама Гарта...
Уверенно застучал двигатель моторки, острый нос задрался над волнами, и голубая вода вскипела белой пеной, борт теплохода остался позади.
Навстречу мне летел город - белая балюстрада набережной, яркие платья и пестрые рубашки, качающиеся на привязи яхты, стеклянные здания, большая надпись "Добро пожаловать!", выведенная белой краской на парапете, разлапистые пинии, приткнувшийся в квадратной выемке ало-голубой гидропланчик. И метеориты. Вот ты и прибыл, сказал я себе, вот ты и прибыл, Адам, только твой Эдем, похоже, полон чудовищ и прочей нечисти...
Совершенно секретно. Степень А-1.
Полковник Кропачев Антон Степанович (Голем).
Профессиональный контрразведчик. Родился в 2010 г.
В 2028 - 2031 гг. служил в авиадесантных частях войск ООН. В 2033 г.
Закончил военное училище "Статорис" (факультет контрразведки). В настоящее время - следователь. Отдел кризисных ситуаций МСБ, член Коллегии МСБ.
Девять национальных и пять международных орденов. Нобелевская премия мира (2039). Холост.
Моторка остановилась у широкой каменной лестницы, стукнулась бортом.
Три нижних ступени лестницы были под водой, а в воде плавали апельсиновые корки, мятая пачка от сигарет и страница комикса.
Я взял чемодан и пошел вверх по лестнице. Итак, добро пожаловать. Мир входящему. Будем надеяться, что и уходящему тоже...
Поднявшись на уровень земли, я поставил чемодан и огляделся. Тут же кто-то за моей спиной спросил:
- Приезжий?
Я медленно обернулся. Передо мной стоял крупный мужчина в белом костюме и фуражке с затейливым гербом какого-то яхт-клуба. Тоном профессионального гида он спросил:
- Памятные места, достопримечательности, древности?
- Специализируетесь?
- Специализировался, - сказал он. - Экскурсионные прогулки, морские и по городу. Автобусы, моторки. Ныне - архимертвый сезон. Один трактор остался. Туристы отхлынули, и грех их за это винить...
Он посмотрел в небо, голубое, безоблачное, исчерканное во всех направлениях дымными полосами. Метеориты падали и падали, безостановочно, как на конвейере, сгорали над крышами, распадались пылающей пылью, сыпались, как зерно из распоротого мешка, и не было им числа, и не было им конца. Каждую секунду - метеорит. Может быть, чаще. Небо напоминало паучью сеть, раскинутую над городом. Правда, паучья сеть красивее.
- Время бросать камни... - сказал он. - И хоть бы один на землю упал.
- Да, впечатляет, - сказал я. - Словно небо взбесилось.
- Скажите лучше - преисподняя.
- Преисподняя вроде бы располагается в подземельях, - сказал я. А здесь - небо...
- Так как насчет достопримечательностей?
- Понимаете, я ведь приехал сюда работать. Из-за границы.
"Географический еженедельник" Международный журнал, редакция в Женеве.
- Не слышал...
- Большеузкопрофессиональный,чемразвлекательный и научно-популярный, - сказал я. - Мало кто знает - Может, это и к лучшему, что узкопрофессиональный, - сказал он. - Потому что обычные заезжие журналисты суют нос под одну рубрику с двухголовыми телятами и очевидцами приземления летающих тарелок. Правда, до вас уже был один такой - тоже с самими серьезными намерениями, узкопрофессиональный и близкий к кругам.
- И что?
- И ничего, - сказал он. - В первые дни развил бурную деятельность, а теперь просиживает штаны в моем кабаке. Вроде бы мне это только на руку - хороший клиент, бочку уже выпил, наверное. А с другой стороны, обидно - очень уж деловым показался сначала, а теперь забыл и о делах, и о своем Стокгольме (услышав про Стокгольм, я навострил уши). Когда только с него отчет потребуют? Или в ваших международных журналах такое поведение в порядке вещей?
- Да нет, - сказал я. - Он что, тоже из международного?
- Да. Какая-то "Панорама". Лео Некер. Не слыхали?
- Нет. А вашим любезным предложением насчет достопримечательностей, быть может, и воспользуюсь. Где вас найти?
- Бар "Волшебный колодец", - сказал он. - После пяти всегда открыто.
Милости просим. Меня зовут Жером Пентанер.
- Адам Гарт.
Он кивнул мне и вразвалочку пошел вдоль парапета.
Я увидел условленную скамейку, сел, достал из кармана магнитофон и вставил первую попавшуюся кассету. Наконец-то появился мой человек.
- Здравствуйте, - сказал он. - Я Зипперлейн.
- Присаживайтесь, - сказал я после обмена ритуальными словесами пароля. - Антон Кропачев.
- Тот самый?
- Тот самый.
Он сел, тихонько покряхтывая по-стариковски. Ему было под шестьдесят, седой, худощавый, похожий на коршуна. Несмотря на теплую погоду, он напялил синий плащ и застегнул его на все пуговицы. Некоторые на него оглядывались.
- Вам не жарко?
- Представьте, нет. Почему-то все время зябну. Может быть, это от нервов, как вы думаете? (Я пожал плечами.) Черт его знает... Опоздал вот, что совершенно недопустимо. Пойдемте, машина у меня за углом. Мы сняли для вас номер. Собственно, можно было и не заказывать, половина отелей пустует, да уж положено так... Что вам еще нужно? Машина?
- Пока что нет. Я хочу сначала осмотреться сам, чтобы не зависеть от чьих-то суждений и мнений, которые наверняка ошибочны - ведь никто ничего не знает точно. И номер в гостинице меня, откровенно говоря, не устраивает. Нельзя ли поселить меня под благовидным предлогом в частном доме, где есть... как вы их зовете?
- Ретцелькинды, - сказал он. - По аналогии с вундеркиндами.
Ретцелькинд - загадочный ребенок. Кажется, термин неточный, на немецкий переведено плохо, да так уж привилось...
- Странный термин.
- Потому что вы слышите его впервые.
- Вы правы, - сказал я. - Итак? Между прочим, вас должны были предупредить о возможном варианте "частный дом".
Он думал, глядя перед собой. Над крышами безостановочно вспыхивали метеориты, и это производило впечатление, а в первые минуты даже ошеломляло.
- Есть вариант, - сказал Зипперлейн. - Подруга моей племянницы, очень милая и понимающая женщина. Сын шести лет, муж погиб.
- Прекрасно, - сказал я. - Теперь объясните мне, бога ради, что происходит с Некером? Почему о том, что он пьянствует, и, судя по всему, беспробудно, я узнаю от первого встречного? И, между прочим, мне очень не понравилось, что я узнал о нем от первого встречного, - что-то я не верю в такие случайности...
- Да? А от кого?
Я сказал.
- Ну, это вы зря, Пентанер - человек приличный. Просто работа у него такая - встречать приезжающих. Вот вам и случайность. А что до Некера...
Откуда мы знаем, игра это или он действительно бросил дела и пьянствует? Я не могу поверить...
- Резонно, - сказал я. - Простите. Я знаю Некера четырнадцать лет и потому не могу поверить... Правда, я о Лонере помню. Зипперлейн, у вас есть дети?
- Моим уже за тридцать.
- Наверное, следовало спросить о внуках...
- Один внук пяти лет.
- И?
- Да, - сказал он. - Ретцелькинд.
- И что вы обо всем этом думаете?
- Я боюсь. Бояться вроде бы стыдно, но я боюсь.
- Понимаю.
- Ничего вы не понимаете, - сказал он. - Извините, полковник, но чтобы понять нас, нужно побывать в нашей шкуре. У меня почти тридцатилетний стаж, четыре ордена и четыре раны, но сейчас я боюсь - до боли, до дрожи. Вы представляете, что это такое - жить в городе, который вот уже третий месяц бомбардируют, кажется, все метеориты Солнечной системы. А ночью - северные сияния, миражи. Да-да, даже миражи ночью бывают... И еще многое. Любое из этих явлений природы имеет свое материалистическое, научное объяснение, но ни один ученый не может объяснить, почему все это сплелось в тугой узел именно здесь. А ведь метеориты и прочие оптические явления - лишь верхушка айсберга, безобидные декорации сцены, где разыгрываются кошмары... Да, мы боимся.
- Вы можете кратко объяснить, что происходит с детьми?
- У вас у самого есть дети?
- Нет.
- Плохо, - сказал он. - Будь у вас дети, вы быстрее поняли бы. Дело в том, что наши дети, я имею в виду ретцелькиндов, словно бы и не дети. Вот вам и квинтэссенция. Словно бы они и не дети.
- Преждевременная взрослость? Вундеркинды?
- Да нет же, - досадливо поморщился Зипперлейн. - Вот видите, вы не поняли. Вундеркинды - это совсем другое. Пятилетние поэты, шестилетние математики, семилетние авторы поправок к теории относительности вписаны в наш обычный мир, вписаны в человечество, если можно так выразиться.
Ретцелькинды - другие. Словно бы среди нас живут марсиане - со своими идеями, со своей системой ценностей и стремлениями, о которых мы ничегошеньки не знаем и не можем узнать, потому что они с нами об этом не говорят! Ну не могу я объяснить! Речь идет о явлении, для которого нет терминов, потому что ничего подобного прежде не случалось. Вы только поймите меня правильно...
- Понимаю, - сказал я. - Пойдемте.
Зипперлейновская малолитражка была старомодная, опрятная и подтянутая, как старый заслуженный боцман перед адмиральским строем. Мы уселись.
- Что мне сказать Анне? - спросил Зипперлейн.
- Моя будущая хозяйка?
- Да.
- А вы чистую правду говорите, - сказал я. - Приехал человек из столицы, хочет разобраться в ситуации.
- Что делать с Некером?
- Ничего, - сказал я. - Мы с вами оба ниже его по званию, его полномочий никто не отменял. Пока мы не убедимся, что дело неладно...
- Вы не допускаете, что он мог докопаться до сути?
- Еще как, - сказал я. - Это - Некер. Это - сам Роланд. Вполне возможно, что в вашем городе есть и другие люди, докопавшиеся до сути.
Вопрос первый: если они есть, почему они молчат? Вопрос второй: почему Некер, если ему удалось докопаться до сути, ударился в загул?
- Может быть, на него так подействовала истина.
- Стоп, комиссар, - сказал я. - Я не знаю истины, способной выбить из колеи Лео Некера. Нет таких истин, не было и не будет. Если бы вы знали его так, как знаю я, подобные мысли автоматически показались бы вам галиматьей и ересью низшего пошиба. Это один из моих учителей, это один из тех, кто являет собой легенду Конторы, мифологию внутреннего употребления...
- Вам виднее, - сказал он. - Я всего лишь полицейский. Однако при столкновении с чем-то качественно новым прежние критерии могут оказаться устаревшими...
- Как знать, как знать, - отделался я универсальной репликой.
Зипперлейн неожиданно затормозил, и я едва не вмазался носом в стекло.
- Совсем забыл, - он виновато почесал затылок. - Дальше - только для пешеходов. Можно в объезд. Или пройдемся? Всего три квартала.
- Давайте пройдемся, - сказал я. - Как два перипатетика.
Я взял чемодан, Зипперлейн запер машину, и мы тронулись. Голуби, разгуливавшие по мостовой, недовольно расступились перед нашими ботинками.
Настроение у меня портилось. Когда впереди показался броневик, оно упало едва ли не до абсолютного нуля.
Видимо, запрет автомобильного движения на броневик не распространялся. Он стоял у кромки тротуара, высокий, зеленый, на толстых рубчатых колесах, чистенький, словно только что вышедший из ворот завода.
На броне у башенки сидел сержант и что-то лениво бубнил в микрофон, двое солдат в лазоревых касках стояли у колес, держа свои автоматы, как палки, и откровенно скучали. Здоровенные такие румяные блондины, от них за версту несло фиордами, набережной Лангелиние, Андерсеном и троллями. Мимо, обогнав нас с Зипперлейном, прошла девушка в коротком желтом платьице, и потомки Эйрика Рыже синхронно повернули головы ей вслед.
Мы миновали броневик, и я увидел их четвертого, лейтенанта, он стоял вполоборота к нам, смотрел на противоположную сторону улицы, и его расслабленная фигура была исполнена той же безнадежной скуки. Я взглянул на него пристальнее и тут же отвел глаза. Хорошо, что Зипперлейн заслонил меня.
Совершенно секретно. Степень А-1.
Полковник Конрад Чавдар. Родился в 2008 г. В 2026 - 2029 гг. служил в виадесантных частях войск ООН. В 2031-м закончил военное училище Статорис" (факультет общевойскового командования). В настоящее время - командир полка специального назначения "Маугли". Четыре международных и три национальных ордена. Женат. Сын.
Теперь прибавились дополнительные загадки. Конрад, я знаю, скромный человек, но не настолько, чтобы на операции переодеваться в форму обычной бронепехоты с погонами младшего по званию. Следовательно... Следовательно, экипаж этого броневика весьма квалифицированно валяет ваньку, изображая скучающих новобранцев. А на самом деле это - полк "Маугли", профессионалы, элитная ударная группа по борьбе с терроризмом. От страха их сюда послали, что ли? Совет Безопасности напуган здешними чудесами, и потому... Или назревает что-то серьезное?
- В городе все спокойно? - спросил я. - Нет, я не о ретцелькиндах. В других отношениях.
- Кажется, спокойно.
Черт бы тебя побрал, выругался я про себя, ты что, не помнишь, какие люди сворачивали себе шею из-за того, что лишний раз произнесли или подумали слово "кажется", очень уж положились на его обманчивую гибкость?
- Как вы носите пистолет, Зипперлейн?
- Как большинство - в "петле". Но чаще не ношу. Я уже пожилой человек...
- А вы, часом, не фаталист?
- А вы?
- Когда как, - сказал я чистую правду.
- Этот город способен сделать вас фаталистом.
- Ну да, - сказал я. - За день выпадает уйма метеоритов, и ни один еще не упал кому-нибудь на голову. Это убеждает.
- Вы злитесь?
- Честное слово, не на вас, - сказал я. - Вы же умный человек, комиссар. Я немножко злюсь на людей, которые далеко отсюда. Ради чистоты эксперимента меня сунули сюда, абсолютно не проинформировав. Я все понимаю, метод "контрольный след" сплошь и рядом дает неплохие результаты, но могу я выругаться хотя бы мысленно?
- Да... - сказал он. - Что я еще могу для вас сделать?
- Оставьте на почтамте свой адрес. Вот, пожалуй, и все. Разве что...
Вы меня не проинструктируете?
- Инструктаж уместится в одной фразе, - сказал он. - Ничему не удивляйтесь. Если станете удивляться, можете наделать глупостей. Что бы с вами ни случилось, помните одно - это не галлюцинации, вы абсолютно здоровы.
- Прекрасный инструктаж. Едва ли не лучший из всех, какие я за свою службу получал... Нет, серьезно.
- Вот именно. Ничему не удивляйтесь. Возможно все, что угодно. Но это не опасно для жизни и здоровья. По крайней мере не было прецедентов...
Все, мы пришли.
Посреди большого сада стоял красный кирпичный домик под черепичной крышей.
- Зипперлейн, вы волшебник, - сказал я. - Жилище Белоснежки. Идиллия и благодать. Хочется ходить по траве босиком и верить, что на свете существуют свободное время и нормированный рабочий день...
Хозяйка вышла нам навстречу, когда мы подошли к крыльцу. Жаль, что я не Дон-Жуан. Ей было лет двадцать шесть - двадцать восемь. Светлые волосы, серые глаза. Голубое платье ей очень шло.
Зипперлейн отозвал ее в сторонку, вполголоса изложил дело, и хозяйка охотно согласилась меня приютить - с большим энтузиазмом, как мне показалось. Потом Зипперлейн откланялся, а я остался. Стоял на нижней ступеньке крыльца, хозяйка, которую звали Анной, - на верхней. Оба обдумывали, с чего начать разговор.
- Показать вам комнату? - спросила она наконец.
- Если вас не затруднит.
Комната мне понравилась, как и дом. Я поставил в угол чемодан и посмотрел на Анну. Она мучительно искала слова.
- Так, - сказал я. - Все никак не можете решить, как со мной держаться, верно?
- Верно, - ответила она с бледной улыбкой. - Вы из того же ведомства, что и Зипперлейн, или серьезнее?
- Серьезнее.
- Судя по возрасту, капитан или майор?
- Полковник.
- О, даже так... Понимаете, Адам, лично я была далека от таких дел, но есть обстоятельство... Хотя вы, наверное, никакой не Адам...
- Разумеется. Но какой-то отрезок времени мне предстоит быть Адамом Гартом, так что так и зовите. И помните, что я чертовски любознателен - не по складу характера, а по профессии мне все нужно знать и всюду совать нос. Можно, я буду иногда задавать вопросы?
- Можно.
- Я вам не помешал своим вторжением? Ну, скажем: устоявшиеся привычки, личная жизнь? Только откровенно.
- Может быть, так даже лучше, - тихо сказала красивая женщина Анна, не поднимая глаз, и мне не понравились надрывные нотки ее голоса. - Вы будете часто уходить из дома?
- Наверное.
- Вечерами тоже?
- Скорее всего. Вам нужно, чтобы вечерами меня здесь не было?
- Наоборот. Я... Вчера... Зипперлейн пожилой человек, полицейский с большим стажем, у него есть оружие, так что вечера его не пугают, и он бы меня не понял... А может, и понял бы...
- Вы, главное, не волнуйтесь, - я осторожно взял ее тонкие теплые пальцы, она заглянула мне в глаза, и этот взгляд не понравился еще больше - я понял, что только огромным усилием воли она удерживается от того, чтобы не броситься мне на шею, прижаться и зарыдать в голос. Плевать, что она видит меня впервые, - ей необходимо выплакаться первому встречному.
Интересные дела, надо же довести человека до такого состояния...
- Так, - сказал я. - Вы хотите сказать, что вечерами здесь полезно иметь при себе оружие?
- Нет, вы не поняли, - она поколебалась, потом решительно закончила:
- Мне страшно сидеть дома вечерами. Одной.
- Почему одной? У вас же есть сын.
- Мы сами не знаем, есть ли у нас дети...
- Ах, вот как, - сказал я, чтобы только не молчать.
- Не подумайте, ради бога, что я сошла с ума. Потом вы поймете, вы очень быстро все поймете...
Хочется верить, подумал я. Пожалуй, сейчас ее вполне можно принять за истеричку, страдающую манией преследования. Но в этом городе с его головоломками нужно забыть привычные штампы. Над ее страхами как-то не хочется смеяться - не испугаться бы чего-нибудь самому, ведь даже с самыми бесстрашными здесь происходят пугающие метаморфозы. Я читал донесения Лонера и не мог поверить, что их написал Звездочет. А потом он вдобавок...
Я слушал, что говорят о Некере, и не мог поверить, что это о Роланде говорят...
- Вы считаете, что я не в себе? - спросила она напрямик, не отнимая руки.
- Ну что вы. Вы очень красивая, очень милая, вы мне кажетесь абсолютно нормальной, только сильно напуганной, - я смотрел ей в глаза, старался говорить убедительнее. - Успокойтесь, ради бога. У вас теперь полковник в доме, сам кого хочешь напугает, так что ему ваши страхи? Он и с ними разделается. Знаете, мне дали хороший совет, и я намерен ему следовать - ничему не удивляться. Поможет, как думаете?
- Не знаю... Вы тактичный человек.
- Иногда, вне службы.
- Вы даже не спросили, чего я боюсь.
- Потому что я, кажется, догадываюсь к о г о...
- Вот видите. Страшно, да?
- Возможно...
- У вас есть дети?
- Господи, откуда...
- Тогда вы не поймете.
- Я могу понять, что это страшно. Насколько это страшно, я пока понять не могу...
Она отняла руку:
- Я пойду. Вы хотите есть?
- Честно говоря, не отказался бы.
- Я накрою стол на веранде. Приходите минут через десять Она вышла, тихо притворив за собой дверь. Я расстегнул чемодан и стал устраиваться. Достал пистолет из футляра, имитирующего толстую книгу с завлекательным названием "Фонетические особенности южнотохарских наречий", и задумался: нужен он или пока что нет? Остановился на компромиссе - вставил обойму и засунул пистолет под подушку. В соответствии с традициями жанра. Потом в соответствии с традициями собственных привычек закурил, включил телевизор и сел в кресло.
Сквозь клубы дыма неслись конники в треуголках. Взблескивали палаши, падали под копыта знамена, палили пушки. Одни побеждали, другие деморализованно драпали, и их рубили. Кто кого - абсолютно непонятно.
Итак? Строго говоря, любая операция может считаться начавшейся только тогда, когда ты начинаешь думать над собранной информацией. А информации у меня и нет. Появление Чавдара и его переряженных в обычную пехоту ювелиров можно объяснить просто - в городе есть некоторое количество элементов, которых нужно обезвредить. Очередная банда.
С ретцелькиндами - полный туман. Сакраментальная проблема "отцов и детей", судя по всему, выступает в качественно новом обличье. Детей просто боятся. Анна боится вечерами оставаться в обществе собственного сына.
Чего-то боится Зипперлейн, комиссар полиции с тридцатилетним стажем. А чего следует бояться мне? Наверняка есть что-то, чего мне следует бояться...
Так ничего и не придумав, я вышел на веранду. Анна сидела за столиком, накрытым для вечернего чая, а в глубине сада, возле клумбы с пионами, возился светловолосый мальчишка лет шести. Я охотно поговорил бы с ним, но не знал, с чего начать, - у меня не было никакого опыта общения с детьми, я понятия не имел, как подступать к этим маленьким человечкам.
Между прочим, эти самые детки, детишки, херувимчики розовощекие сумели каким-то образом напугать Лонера - до сумасшествия и самоубийства...
Я сел. Анна налила мне кофе в пузатенькую чашку и пододвинула печенье.
- Вам понравился наш город?
Чтоб ему провалиться, подумал я и сказал:
- Красивый город. И сад у вас красивый. Сами ухаживаете?
- Сама. Вы любите цветы?
- Как сказать... - пожал я плечами.
Наверное, все-таки не люблю. Не за что. С цветами я, как правило, сталкиваюсь, когда их в виде венков и букетов кладут на могилы. Возлагают.
В жизни таких, как я, цветам отведена строго определенная роль. За что же их, спрашивается, любить, если они всегда - знак утраты и скорби?
- Хотите еще печенья? - спросила Анна, когда разговор о цветах безнадежно забуксовал.
- Хочу, - сказал я, обернулся и перехватил ее взгляд - беззвучный вопль.
Обернулся туда и сам едва не закричал. Мальчишка стоял у дерева метрах в десяти от веранды, и к нему ползла змея, голубой кронтан, ядовитая тварь была уже на дорожке, на желтом песке, в метре от ребенка, а он не двигался, хотя прекрасно видел ее и мог убежать. Голубая тугая лента медленно и бесшумно струилась, раздвигая тоненькие стебельки пионов, мой пистолет остался в комнате, ребенок застыл, Анна застыла, застыл весь мир...
Я метнул пику для льда, каким-то чудом оказавшуюся на столе.
Перемахнул через перила, в два прыжка достиг дорожки, и голова приколотой к земле змеи хрустнула под моим каблуком.
- Что же ты, малыш... - Я наклонился к нему, хотел что-то сказать, но натолкнулся на его взгляд, как на стеклянную стену, как выстрел.
Зипперлейн был прав. Они другие, и словами этого не выразить. Мне положено разбираться в любых чувствах, которые могут выражать глаза человека, но сейчас я не мог перевести свои ощущения в слова.
Можно сказать, что он смотрел презрительно. Или свысока. Или равнодушно, как на досадную помеху. Или злобно. Или сожалея о том, что я сделал. Каждое из этих слов имело свой смысл и было бы уместно при других обстоятельствах, но здесь все слова, вместе взятые и в отдельности, не стоили ничего. Они не годились для описания его взгляда. Всего моего опыта хватало только на то, чтобы понять: я сделал что-то абсолютно ненужное, и маленький человечек отметает меня, не собирается разговаривать, что-то объяснять. Что он другой. Что между нами - стена.
Я оглянулся - Анна стояла на прежнем месте, она даже не смотрела в нашу сторону. Она его боялась и не могла найти с ним общего языка, но вряд ли от этих невзгод она стала столь бессердечной, что не сказала ни слова, не подошла к сыну, только что избежавшему укуса ядовитой змеи. Стало быть, она с самого начала знала, что никакой опасности нет...
Мальчишка прошел мимо меня, как мимо пустого места, присел на корточки над неподвижной змеей. Я отвернулся, чувствуя себя лишним, бессильным, напрочь опозорившимся. И тихонечко побрел обратно на веранду.
Анна убирала со стола.
- Вам не нужно было этого делать... - тихо сказала она.
- Ну откуда я знал? - так же тихо ответил я. - Значит, и это...
- И это тоже.
- Анна, можно мне посмотреть его комнату?
Ей очень хотелось послать меня ко всем чертям, но она понимала, что не во мне дело.
- Господи, делайте что угодно... Там, направо.
Я проскользнул в дом. Конечно, вот эта дверь, разрисованная забавными зверюшками и героями мультфильмов. Детская изумила меня спартанской простотой. Маленькая кровать, желтый шкафчик, низенький столик - и больше ничего. Никаких книг, никаких игрушек. На столе рассыпаны цветные карандаши, лежат несколько листов белой бумаги. На одном - рисунок.
Ничего похожего на неуверенную детскую мазню. Четкими штрихами изображено что-то непонятное, не имеющее смысла - для меня, но не для художника. Полное впечатление осмысленного завершенного рисунка. Дом?
Возможно. Несколько домов, нарисованных один поверх другого - в разных ракурсах, с разных точек зрения.
Я поворачивал рисунок так и этак. Да, дом, как-то уродливо распластанный в одной плоскости, деформированный. В живописи я профан, но, сдается мне, нечто подобное я видел у нынешних полисенсуалистов - луг, каким видит его жаба. Галактика, какой ее видит несущийся со сверхсветовой скоростью пьяный андромедянин...
Оглядываясь на дверь и ежась от стыда, я аккуратно сложил рисунок вчетверо и спрятал в бумажник. Прекрасное начало, первое вещественное доказательство - украденный из комнаты шестилетнего пацана рисунок.
Я взглянул на часы и стал собираться. Надел другую рубашку, сменил галстук на более легкомысленный. Пистолет оставил под подушкой. И отправился искать Некера.
Прохожие проявляли полное пренебрежение к сгорающим над крышами метеоритам - притерпелись, надо думать. На их месте я бы тоже, наверное, притерпелся. Немного поплутав, я добрался до бара "Волшебный колодец" и вошел. Очень большая комната со всеми атрибутами мини-заведения - стойка с высокими табуретами, мюзикбокс в углу, два десятка столиков, шеренга игральных автоматов, телевизор над стойкой. Тысячи таких заведений-крохотулечек кое-как существуют от Куала - Лумпура до Баффиновой земли, и, как правило, каждый старается обзавестись чем-то особенным, неповторимым - то доспехи средневекового рыцаря, тысячу лет назад с пьяных глаз угодившего в болото и извлеченного при муниципальных работах, то африканские маски в южноамериканских барах или южноамериканские индейские вышивки в барах африканских, то (своими глазами видел в Лахоре) обломок летающей тарелки, взорвавшейся по неизвестной причине прямехонько над домом владельца бара. Здесь функцию раритета исполнял громадный засушенный осьминог - морская тематика, как и положено в портовом городе. Рядом висела табличка, возвещавшая, что этот самый кракен, прежде чем был загарпунен, утащил в пучину трех боцманов, одного штурмана и откусил руль у канонерки. Со времен своих славных подвигов кракен неимоверно усох...
Я пробрался к стойке и попытался привлечь внимание игравшего миксерами Жерома. Привлек. Взял бокал гимлета и ушел на облюбованное свободное местечко в углу. Столик попался тихий. Двое юных влюбленных переплели пальцы под столом. Как некий контраст, тут же примостился старик, худой, весь какой-то высохший, подобно легендарному кракену, он обхватил полупрозрачными ладонями стакан с чем-то желтым и поклевывал носом.
Я поставил бокал на столик. От этого звука Мафусаил вздрогнул и пробудился.
- Ваше здоровье, - сказал я.
- Прозит, - сказал он.
Мы отхлебнули и помолчали.
- Он умер, - сказал старик.
- Кто? - вежливо поинтересовался я.
- Рольф Швайнвальд.
- А...
- Вот так. И за ним пришла та, что приходит за всеми людьми. Пришла, увы, с опозданием на сотню лет. Рольф Штайнвальд, ста двадцати четырех лет от роду, был личностью в своем роде уникальной - последний доживший до наших дней эсэсовец. Дивизия "Викинг". Свое давно отсидел, но оказался столь крепким, что казалось, сам дух Черного корпуса упорно держит на этом свете свое последнее вещественное воплощение. Лет десять назад экс-оберштурмфюрер впал в старческий маразм и с тех пор строил на своем дворе оружие возмездия "Фау-3", используя в качестве основных деталей консервные банки и прочий бытовой хлам. Соседские мальчишки сооружение разваливали, он снова строил. А теперь вот подох, не достроив.
- Это эпоха, - сказал мне старик. - Вы понимаете, целая эпоха ушла.
Если подумать, весь двадцатый век. Я все это видел, понимаете? Берлин.
Бабельсберг. Мюнхен. Не растерзанный союзной авиацией Мюнхен, а олимпийский, тридцать шестого года. Вы знаете, что фюрер учредил особую медаль для немецких победителей Игр? Вы представляете, как это выглядит, когда звучит команда "марш!", и шеренга с размаху опускает сапоги на булыжную мостовую.
- И еще Дахау, - сказал я.
- Что? - он подумал, припоминая. - Ах, да... Дахау и еще этот, как его... ну, вы лучше помните. Печи. Кого-то там сожгли, говорят, некоторые были учеными, что-то такое изобрели, чуть ли не эпохальное... Печально. Я все понимаю - были издержки, как у любого политического движения. Может быть, не следовало их так уж... чересчур. Может быть, не стоило сотрудничать с сионистами, а и их вешать. Но, молодой человек, если бы вы видели, как это было красиво! Факельные шествия - ночь, маленький живой огонь факелов, колышущиеся тени, и тысячи людей в едином порыве... Форма.
Человек в форме никогда не чувствует себя одиноким, ущербным, он всегда в рядах, с кем-то, частица могучего целого. Где это теперь? Войска ООН?
Семенная вытяжка, пародия на армию и строй, оперетка...
Он горько покривился и обеими руками поднял к губам стакан. Этих динозавров остались считанные единицы - развитая геронтология, высокий уровень медицины... может, еще и яростное желание жить, сохраниться, быть?
Они единодушно открещивались от ушедшей идеологии, все воевали на Западном фронте, если собеседник был с востока, и на Восточном - если собеседник был с запада. Но все поголовно и навзрыд сожалели о порядке и братской сплоченности, чьими символами были мундир, френч, китель...
- Вот и ваш Некер появился, - сказал бесшумно подошедший хозяин.
Совершенно секретно.
Экспресс - информация. Допуск А-0.
Генерал-майор Некер Лео-Антуан (Роланд). Родился в 1984 г. Сорбонна, оенное училище "Статорис" (командно-штабной факультет). Имеет ученую тепень магистра, автор ряда работ по международному праву в области заимоотношений транснациональной контрразведывательной службы ООН с ациональными правительствами. В настоящее время - начальник Отдела ризисных ситуаций. Член Коллегии МСБ, заместитель начальника егионального управления МСБ "Дельта". Четыре международных и шесть ациональных наград. Женат. Сын. Дочь.
Я обернулся - откровенно, не маскируясь. Некер сидел у входа. Это был он и не он. Крупная фигура, густые усы, мужественное лицо стареющего военного - импозантный моложавый джентльмен с фамильного портрета викторианских времен. Но я хорошо его знал и видел, что он стал другим.
Полное впечатление надломленности, безвольности, и это не игра. Он на самом деле сломлен.
Во времена оны Роланд был для меня учителем, недосягаемым эталоном и господом богом, да и потом, поднабравшись опыта, я смотрел на него снизу вверх - право же, он заслуживал такого взгляда. Что же делает с людьми этот проклятый город и как он этого добивается? По спине у меня побежали мурашки при мысли - что, если то же суждено и мне? Поток, неотвратимо затягивающий в омут... Но должен же кто-то прервать череду необъяснимых падений, по сути, предательств?
Я подошел к нему и сел напротив. Он равнодушно поднял голову. А потом узнал меня.
- Здравствуйте, генерал, - сказал я. - В Центре беспокоятся, куда это вы запропастились.
- Меня всегда можно найти в этом милом заведении, - сказал он. - От и до. Сижу и пью. Омерзительное занятие, знаете ли. Я все жду, когда начнется белая горячка, и я с превеликой радостью лишусь рассудка, но горячка никак не приходит...
- Что с вами?
- Информация, - сказал он. - Я ведь был хорошим сыщиком, верно? А теперь получил информацию, которую человеческий мозг - или по крайней мере мой мозг - переварить не в состоянии.
- Вы докопались? - спросил я.
- Да.
- И что вы знаете касаемо здешних странностей?
- Наверное, все, что нужно знать, - сказал он. - Но вам я не собираюсь ничего говорить. Поймите, вы сами должны... Речь идет о ситуации, где все наши условности и установления не имеют никакого значения. Представьте, что на заселенный негуманоидами Марс попадает земной ботаник и с точки зрения ботаники пытается рассудить тамошние политические или научно-технические споры. Представьте, что неграмотный филиппинский рыбак отправлен разбираться в склоках и сложностях дублинской дирижаблестроительной фирмы. Я о нас с вами. Профессиональные контрразведчики пытаются стать судьями в деле, которое требует других судей... или вообще не нуждается в судьях. Я говорю загадками, да? Но вы должны сами до всего докопаться.
- И тогда? - спросил я.
- А вот тогда-то начнется самое интересное и сложное... Нужно будет сделать выбор, принять решение. Я его принять не смог, в чем честно признаюсь. Я думал, что знаю все о добре и зле, все о жизни и своем месте в ней. Но... Я не могу сделать выбор. Страшнее всего - как раз эта неспособность принять решение...
- Кто такой Регар? - спросил я резко.
- Тот человек, на месте которого я хотел бы быть.
- Лонер настаивал, что это враг.
- Значит, Лонер ничего не понял. - Он глянул мне в глаза. - Голем, надеюсь, ты понимаешь, что взять меня будет довольно трудно? Или ты здесь со своими мальчиками?
- Я здесь один, - сказал я. - И у меня нет приказа вас брать. Получи я приказ, я бы это сделал. Пусть даже один. Но мне всего лишь поручено разыскать вас. Я вас нашел. И говорю вам - за вас беспокоятся. Лучше бы вам поехать в Центр.
- Учту. Знаешь, что хуже всего? Прекрасно понимаешь, что с тобой происходит... Прощай. Желаю оказаться счастливее.
Он встал, поклонился коротким офицерским поклоном, бросил на стол мятый банкнот и пошел к выходу. Я остался один. Может быть, где-то в городе есть страшная пасть, которая одного за другим глотает наших людей и выплевывает подменышей, безмозглых и безвольных двойников? Нет. Глупости.
Есть информация. Истина. Знание, которое то пугает людей до смерти, то погружает в прострацию...
- Скучаете? - раздался рядом девичий голосок.
Я поднял глаза от исцарапанной пластиковой крышки столика. Блондинка.
Лет двадцати. Фланелевые брючки, белая безрукавка. На девицу определенной профессии из портового города явно не походит. На подсадку мелких грабителей тоже. Милая девочка, которой скучно. Или милая девочка, которая играет милую девочку, которой скучно.
- Скучаете? - повторила она.
- Скучаю - сказал я. - Вы, как я понимаю, тоже? Что будете пить?
- Все равно.
Я отправился к стойке.
- Что вам налить? - спросил Жером.
- Да хотя бы гимлет, - сказал я. - Думаю, дама согласится.
- Между прочим, девчонка не какая-то там, так что учтите.
- Учту, - пообещал я. - Из приличной семьи, а?
- Из очень приличной. Как ваша работа?
- Работаю помаленьку.
- То-то, что помаленьку.
- А поспешишь - людей насмешишь, - сказал я.
Вернулся к своей незнакомке и преподнес ей бокал. Незнакомка пригубила, не сводя с меня глаз. Интересно, к чему милой девочке из очень приличной семьи шататься по вечернему кабаку не самого высшего разряда?
- У вас красивые глаза, - сказал я. - Коралловые губки. И вообще вы прелесть.
- Вы уже теряете голову?
- И заодно - способность соображать, - сказал я. - Никак не могу сообразить, чем привлек ваше внимание.
- Мне же скучно, - напомнила она.
- Аргумент веский. Кто вы?
- Это уже не по правилам, - засмеялась она. - Я могу оказаться... ну, хотя бы шведской принцессой.
- Ваше высочество, - сказал я почтительно, - но я-то могу оказаться Синей Бородой или людоедом. Не боитесь?
- Нет. Вы на негодяя не похожи. Я разбираюсь в людях.
Родная, мысленно воззвал я к ней, знала бы ты, какие люди отправлялись в Края Великого Маниту как раз оттого, что переоценили свое умение разбираться в людях...
- Ну, если не похож... - сказал я. - Позволительно ли мне будет, ваше высочество, узнать ваше имя?
- Алиса.
- Адам. Журналист. Буду писать о ваших чудесах и странностях. Меня послали, потому что я страшно люблю загадки.
- Загадки... - протянула она с непонятной интонацией. - Вы давно в городе?
- Сегодня приехал. Что у вас обычно показывают туристам?
- Я вам покажу Могилу Льва, - сказала Алиса. - Это...
- Я знаю.
- А посмотреть не хотите?
Ситуация сложилась странная. Шла явная игра, мы оба понимали, что идет игра, понимали, что другой это чует... Не это же прекрасно - что началась игра, что на меня кто-то вышел! И я сказал:
- Хочу.
- Тогда идемте, - сказала она.
У нее был мотороллер, старенький, но резвый. Вела она быстро и умело.
Мы промчались по ночным улицам пронизанным многоцветием неона, метеориты огненными росчерками проносились над крышами и сгорали, таяли. Казалось, на небе нет уже половины звезд - они осыпались роем осколков, пригоршнями раскаленной пыли.
Город остался позади, за нашими спинами, дорога шла в гору. В луче фары мертвым холодным светом вспыхивали дорожные знаки. По всем канонам жанра дорогу сейчас должна загородить машина с погашенными фарами, и из нее полезут хмурые асоциальные типы с ручными пулеметами наперевес. Эх, если бы...
Вот и памятник. Лев распростерся на вершине горы, уронив косматую голову на правую лапу, а под левой смутно различалась рукоять меча - я знал, что он сломан.
Лет семьсот назад рыцари графа Раймонда Гервенского убили здесь Ралона, бывшего бочара, поднявшего восстание и провозглашенного королем.
Одно из стародавних восстаний против злого короля, обманываемого не праведными советниками. Восстание, обреченное на поражение неумолимыми законами развития общества, - о чем его участники, разумеется, и подозревать не могли. Насколько я помнил, все протекало весьма стандартно - король воевал где-то далеко, и восставшие вырезали небольшой гарнизон города, спалили замки наиболее ненавистных окрестных сеньоров и решили, что все кончено. Что касается графа Гервенского, то этот хитрый лис не растерялся и не заперся в замке, сообразив, что людей и припасов у него мало, а к неприступным замкам его Гервен, безусловно, не относится. Посему он торжественно и принародно присягнул королю Ралону, снискал его доверие, был им возведен в герцоги и через неделю удостоился чести сопровождать Ралона в соседний город, примкнувший к восстанию. Двадцать вассалов графа скрытно поехали следом и догнали кортеж на этом самом месте... Настоящий король, испугавшись, срочно заключил невыгодный для себя мир и повернул рыцарскую конницу на восставших. Все кончилось через три дня. И получило неожиданное продолжение через семьсот лет. Так уж случилось, что город не мог похвастаться знаменитыми земляками. Родившиеся в других местах великие люди, равно как и эпохальные исторические события, обошли город стороной.
Но отцам города хотелось иметь красивый памятник, который можно показывать туристам, сделать символом вроде Русалочки, Сирены, Медного всадника и Эйфелевой башни. Вот олдермены и не придумали в свое время ничего лучшего, кроме как скопировать знаменитый швейцарский монумент, поставленный сложившим головы за пределами Гельвеции ландскнехтам.
Мы стояли у каменного зверя, накрытые его тенью, и молчали. Удачный повод для глубокомысленных рассуждений о том, что все относительно, а мир наш полон парадоксов - бедняга Ралон, возмутитель спокойствия, спустя столетия после смерти удостоился памятника, а граф Гервенский всего через полгода после убийства им народного короля впутался в заговор недовольной усилием централизованной власти знати - каковую знать миропомазанный король быстренько развесил на воротах фамильных замков.
- Жаль, - сказала Алиса.
- Кого? Или - что?
- Короля Ралона.
Я буркнул что-то в том смысле, что законы развития общества - вещь упрямая, на кривой ее не объедешь...
- Господи, я не потому. Ралон был молодой и красивый. Жаль.
- Вы что, его видели? - пошутил я. - В мемуарах де Шалонтре о возрасте Ралона ничего не сказано...
- Разумеется, видела, - сказала Алиса. - Иначе откуда бы я знала, что он был молодой и красивый?
- У вас собственная машина времени?
- Не верите?
- Нет, я ужасный рационалист. Верю только тому, что вижу своими глазами.
- Прекрасно. Тогда подойдите.
- Куда?
- Вот сюда, - сказала Алиса, взяла меня за руку и потащила к памятнику.
В лунном свете львиные глаза мерцали как-то загадочно, я нагнулся и рассмотрел, что они не мраморные, как следовало бы. Стеклянные, похоже.
Черная точка зрачка, кружево радужной оболочки. Обычно у статуй не бывает таких глаз.
- Откуда у него такие глазищи? - спросил я.
- Не знаю, не знаю... - быстро прошептала Алиса, пригибая мою голову поближе к львиной. - Просто в один прекрасный день взяли и стали вот такими. Ниже нагибайся, ниже. Смотри ему в глаза и думай про короля Ралона. Про него самого, про то, как его убили. Про то, что хочешь его увидеть. Про Время.
Я так и не успел убрать с губ скептическую ухмылку.
Вокруг был ясный день, светило солнце, блестело море. На месте города появился другой, раз в десять меньше, крохотный городок со средневековой гравюры - мощные, на совесть сработанные зубчатые стены, из-за стен виднеются шпили и острые высокие крыши, словно пучок стрел в колчане. У пристани несколько кораблей со спущенными парусами. Я стоял на том же самом месте (только гора была гораздо круче, не сглажена временем) и смотрел сверху на город, каким он был семьсот лет назад. Впрочем, меня не было в летнем дне. Там был только... черт, как сказать? Там был только мой взгляд, а ноги по-прежнему ощущали мраморный постамент, но своего тела я не видел.
Слева, метрах в десяти от меня, появились всадники. Кони шли шагом, я не слышал стука копыт и разговора, хотя губы седоков шевелились. Продолжая разговор, двое остановились буквально рядом со мной и смотрели вниз, на город. За их спинами почтительно молчали телохранители.
Нетрудно определить, кто есть кто. Алиса оказалась права. Король Ралон был рослым красивым малым лет тридцати, одет богато, пышно даже, но сразу видно, что к этой роскоши он не привык. И в седле сидел несколько неуклюже. Не то что его собеседник, лет сорока, с умным, холеным лицом, довольно приятным.
Король что-то сказал, улыбаясь и показывая на город. Он не успел даже понять, что его убили...
Роли, несомненно, были распределены заранее. Здоровенный детина, заросший до глаз рыжей бородищей, внезапно по незамеченному мной знаку обрушил секиру на непокрытую голову короля Ралона (я на миг зажмурился).
Беззвучно скрестились мечи и боевые топоры, королевские телохранители один за другим вылетали из седел, и когда появились десятка два конников в одежде с гербами графа, им почти не пришлось ничего делать.
Я выпрямился, окунулся во мрак, снова увидел свое тело, распростертого над обломками меча каменного льва и кроваво-красные росчерки метеоритов над городом. Беззвучное прошлое растаяло.
- Теперь веришь? - спросила Алиса.
- Теперь верю, - сказал я. - Потому что...
Пришла мысль, от которой стало холодно.
Едва речь зайдет о прошлом, почему-то прежде всего под этим мы, страдая своеобразной дальнозоркостью, понимаем давние века, старинные времена. Однако прошлое - это и то, что случилось сутки, час, минуту назад...
Я опустился на колени, встретился взглядом с застывшими глазами льва-оборотня. Сосредоточиться. Думать о человеке, которого никто не видел мертвым, - кроме тех, кто его убил. А мы так и не нашли тех, кто его убил...
Полгода назад майор Дарин из "Гаммы" не вернулся с задания, исчез, растворился в
воздухе на улицах трехмиллионного города, далеко отсюда, на другом континенте. До сих пор мы не знаем, что с ним случилось, где он оступился (если он оступился), как он погиб. Такое еще случается, нам противостоят не опереточные злодеи, и, когда знамя покрывает пустой гроб и над пустой могилой трещит залп, злоба в тысячу раз мучительнее оттого, что она бессильна, у врага нет имени, лица и адреса...
Рослый загорелый человек сбежал по ступенькам аэровокзала и направился к стоянке машин. Все правильно. Дарина встречают те, из "Серебряного волка", они не знают его в лицо и понятия не имеют, что это не долгожданный курьер, что курьера мы аккуратно и чисто взяли в Маниле...
Зеленая "Комета" и узкое, напряженное лицо человека за рулем. Машина долго петляет по улице, выполняя классические маневры с целью выявления возможного хвоста. Повороты, перекрестки, стада лакированных автомобилей, регулировщики в белых нарукавниках, толчея, мельтешение вывесок и реклам.
Машина выезжает за черту города - видимо, резидент обожает свежий воздух. Я незримо присутствую рядом с сослуживцем и другом, одним из тех парней, о которых по высшей справедливости нельзя говорить без красивых слов, я знаю, что сейчас его убьют, но я бессилен что-либо изменить. Я остаюсь зрителем, бесплотным духом. Все уже свершилось полгода назад.
Спириты пламенно уверяют, что души умерших постоянно незримо присутствуют рядом с нами, видят каждое наше движение, слышат каждое наше слово.
Хочется верить, что это не правда, - иначе какой пыткой было бы хваленое бессмертие души, ее способность все видеть и все знать, и полнейшее бессилие что-либо изменить...
Автоматически открывается калитка, чугунное кружево, автомобиль тормозит у белой виллы, двое поднимаются на крыльцо, и я бесплотно иду следом, и вот уже Дарин с непроницаемым лицом идет навстречу осанистому типу в золотом пенсне. И падает на ковер лицом вниз. Тип в золотом пенсне недоуменно и растерянно оглядывается - он явно такого не ожидал. Из-за портьеры появляется человек с пистолетом, и уж его-то я знаю как облупленного - Визенталь, он же Серый Антихрист. Теперь мне все ясно - где был прокол, кто недоучел и что. Значит, вот так. Визенталь. Бывший майор военной разведки одного маленького, но чрезвычайно воинственного государства в те времена, когда еще существовали национальные армии и разведки. Теперь притворяется мирным рантье и притворяется, надо отдать ему должное, чрезвычайно непробиваемо. До сих пор мы так и не смогли доказать, что Визенталь и Серый Антихрист - одно и то же лицо. Теперь - другое дело. Виллу мы эту найдем. Трупы в подвале выкопаем. Перевернем все вверх дном, найдем отпечатки пальцев, свидетелей, теперь мы твердо знаем, что Визенталь там был, и будем танцевать от этой печки. Визенталь сейчас в Мехико, беззаботно глазеет на старинные здания и покупает поддельные антики - ну что ж, пусть пока погуляет...
Стоп, стоп. Что же, я поверил, будто передо мной машина времени?
Может быть; все это обман. Может быть, Алиса владеет гипнозом. Впрочем, проверить нетрудно...
- Некоторые очень пугаются, - сказала Алиса. - А у тебя крепкие нервы.
- Есть немного, - сказал я.
Она стояла, сунув руки в карманы курточки, легонько покачиваясь с пятки на носок. Сколько людей до меня смотрели в глаза этому льву, и что они заказывали?
Если это не гипноз, следовало бы окружить памятник танками... Многие дали бы отрубить себе руку, лишь бы узнать, какие бумаги просматривали и что делали в недалеком прошлом некоторые мои коллеги, - прошлое означает и то, что произошло минуту назад... А ревнивые мужья, мелкие жулики, желающие подсмотреть код сейфа, нечистоплотные бизнесмены и просто грязные типы, которых манит соседская спальня? Но если это всего-навсего гипноз, каким дураком я буду выглядеть, потребовав охранять памятник? Черт возьми, неужели начались порожденные здешними чудесами дилеммы? Зябко стало от такой мысли.
Меня тянуло спрашивать и допрашивать, но я молчал. Успеется.
Выпрямился, глубоко вдохнул прохладный ночной воздух, посмотрел в сторону моря. Небо в эту ночь было чистое, звездное, сверкали огни города, над ними метались алые росчерки метеоритов, а над метеоритами...
Над метеоритами, над городом, стояла радуга - пронзительно чистое семицветье. Одним концом она упиралась в искристо поблескивающее море, второй терялся в мельтешений городских огней. Самая настоящая радуга, на полнеба. Самая красивая и яркая из всех, какие я видел в своей жизни.
Над радугой висела Луна, огромная, круглая, пухлая, в темных пятнах безводных морей. Зеленая Луна. Цвета весенней травы, молодой листвы, драгоценного камня изумруда и девичьих глаз. Луна, которой не положено быть такого цвета. Луна может быть белой, желтой, иногда красной, но никогда - зеленой.
Что могло уверить меня в том, что я не сплю и не сошел с ума?
Успокоила трезвая и спокойная мысль - они начинали точно так же, Некер и Лонер. Они тоже в свое время столкнулись с чем-то необычным, не лезущим ни в какие рамки, лежащим на грани ирреальности (хотя кто ее определит, эту грань?). Они тоже должны были ощутить растерянность и боязнь за свой рассудок. Может быть, они чересчур испугались за свой рассудок и оттого утратили его? Так что мне следует ничему не удивляться.
Помнить, что я нахожусь в Стране Чудес и вести себя соответственно.
Повстречается гном или призрак - не креститься, не бежать к психиатру, а достать магнитофон и снять допрос.
- Испугался? - спросила Алиса с интересом.
Я вразвалочку подошел к ней, взял за плечи и заглянул в глаза. Она преспокойно улыбалась.
- Ну? - спросил я.
- Вообще-то мне мама не разрешает целоваться с незнакомыми мужчинами...
- Приятно видеть, что еще встречаются девушки, свято следующие родительским заветам, - сказал я. - Это меня умиляет, я сентиментален...
Не передергивай, речь не о поцелуях. Ты меня специально сюда притащила?
Попугать?
- Вовсе я тебя не пугала. Развлекала, как могла. Журналисты обязаны любить необычное, не правда ли? Ты доволен?
- Еще как.
- Прекрасно, - сказала она.
- Поздно уже. Поехали?
Я посмотрел на радугу и зеленую Луну, фантастическим орденом на диковинной ленте сиявшие в исцарапанном метеорами небе. Надо будет спросить о них Зипперлейна. В отчете Лонера ни о чем подобном нет ни слова. Впрочем, язык не поворачивается именовать отчетом этот коктейль из первобытных страхов и мазохистских заверений в собственном бессилии.
Отчета Некера у нас нет, и вряд ли мы его когда-нибудь получим. У нас есть только я, а у меня пока что ничего нет...
Мы мчались по ночному городу.
- Отвезти тебя домой? - прокричала Алиса.
- Поезжай к себе, - ответил я. - Я тебя провожу как бы. В лучших традициях.
Не стоило, разумеется, уточнять, что мне нужно было узнать ее адрес.
Вскоре мотороллер остановился у одноэтажного дома, стоявшего в маленьком саду.
- Ну, прощаемся? - сказала Алиса. - Если захочешь новых чудес, рада буду послужить мировой журналистике.
- Послушай, а как ты сама оцениваешь эти чудеса и что о них думаешь?
- Интервьюируешь?
- Конечно.
- Видишь ли, мне не нужно о них раздумывать, - сказала она. - Потому что у меня есть знакомый, который знает все.
- Для меня это просто клад, - сказал я беспечно. - Познакомишь?
- Если хочешь.
- Ну, журналист я или нет! Это, часом, не Герон? Мне говорили, будто Герон все знает.
- Никогда о таком не слышала, - сказала Алиса (что было вполне естественно, так как Герона я выдумал только что). - Моего знакомого зовут Регар. Даниэль Регар. Слышал?
Она открыла калитку, завела мотороллер во двор и закатила его к маленькому гаражу в глубине сада. Из-за кустов вышла большая спокойная собака, покосилась на меня, рыкнула для порядка и пошла следом за Алисой, махая хвостом.
Собака ее знает. Гараж она открыла своим ключом. Похоже, она здесь действительно живет. Так что можно отправляться восвояси.
И я пошел прочь. Итак, девочка из очень приличной семьи, которая довольно неискусно подставилась мне (девочка, а не семья) и привела к памятнику. Кому-то нужно было, чтобы я осмотрел памятник? Кто-то ненавязчиво хотел облегчить мне знакомство со здешними чудесами?
Другого объяснения нет. Неизвестный... нет, не доброжелатель, гид.
Так оно вернее. И - ни капли случайности. Весь мой опыт протестует против попытки записать это знакомство в случайные. У меня есть кое-какой опыт, а у милой девочки Алисы его нет, и играть она не умеет. А самую большую промашку допустила только что - сказала, что позвонит мне, но я-то ей не давал адреса и телефона, словом не обмолвился. Значит, они меня уже ведут.
Быть может, с первой минуты. Но кого представляет милая девочка Алиса? А кого, интересно бы знать, представляет Регар?
Главный почтамт, как ему и полагалось, работал круглосуточно.
Клиентов, правда, немного, а в телетайпном зале и вовсе ни одного.
Телетайпная связь старомодна и архаична, безусловно, проигрывает многим, бог знает, почему вообще сохранилась (ходят слухи, что по просьбам обществ любителей старины). Однако она имеет одно несомненное достоинство, за которое ее и любят такие, как я, - возможность совершенно легально вести кодированные разговоры с помощью одного-единственного рядка клавиатуры телетайпа - верхнего, где цифры...
Я потревожил симпатичную девушку в голубом, откровенно скучавшую за полированным барьером, заплатил положенную сумму и получил в полное свое распоряжение маленькую кабину с элегантным хромированным аппаратом. Набрал код абонента, под которым абонент значился в телефонной книге. Потом набрал несколько других кодов, уже из числа хранившихся в суперзащитных сейфах. Меня почти мгновенно переключили на Панту. Оперативность оперативностью, но такая поспешность означало одно - Святой Георгий не отходил от аппарата, ночевал в кабинете. Ждал моего звонка.
- Можешь что-нибудь сообщить? - перевел я на нормальный человеческий язык россыпь пятизначных чисел.
- Некер в депрессии. Вышел из игры. Причины неизвестны. Что предпринять?
- Ничего. Им займутся. Что еще?
- Случайно получил данные о Дарине...
Я сообщил ему все, что видел, разумеется, не упомянув
|
|
Это о нас |
Это о нас
Юрий Никитин
Человек, изменивший мир
Юрий Никитин
Это о нас
Регистратор смотрел на них с тоской. Оба еще молодые, однако настолько похожие друг на друга, словно прожили в мире и согласии много лет. Вообще супругов легко с первого взгляда вычленить из любой компании, любой толпы. Они становятся похожими словно брат и сестра, или, как осторожно сказал себе регистратор, даже больше, _да__же_б__ол__ьш_е…
Его с недавних пор стало интересовать, что же это такое — _да__же_б__ол__ьш_е… Насколько больше, в чем больше, почему больше… Яростный противник всех околонаучных разговоров о биополях, телепатии, психополях и прочей чепухи, он однако понимал, что после брака между совершенно разными людьми устанавливается прозаическое вполне материальное кровное родство, что их ребенок — это наполовину «он», наполовину «она»… Нельзя исключать и того, что хитроумная природа сумела из такого брака извлечь нечто, или наоборот — вложить в него нечто, о чем люди пока не догадываются…
— Мы настаиваем на разводе, — напомнил Кирилл.
— Ах да, — спохватился регистратор, — вижу, что отговаривать вас все равно, что подливать масла в огонь… Кстати, почему именно масла, к тому же в огонь?.. Никто никуда масла не льет. Ни разу не видел, чтобы масло лили в открытый огонь. Честно говоря, и открытый огонь ни разу не видел… На кухне — электроплита, не курю… Да вы располагайтесь поудобнее! Все равно заполнять анкеты, а они длиннющие.
Он говорил и говорил, уютным домашним голосом, благожелательно поглядывая черными как маслины глазами, не спеша и со вкусом раскладывал бумаги по столу. Он и она, высокий сутуловатый молодой человек и женщина среднего роста, оба с напряженными злыми лицами, нервные, до жути похожие друг на друга, с одинаковыми глазами, одинаковыми лицами, оба не отрывают глаз от его пальцев.
— Вообще-то, — сказал регистратор, — Ефросинья Лаврушина… какое уютное имя! Ефросинья, Фрося… и… простите, здесь неразборчиво… ага, Кирилл Лаврушин, мне по должности полагается уговаривать сохранить брак, помириться, выяснить то да се… Могу даже затягивать развод, переносить на два месяца, а потом еще и еще…
Женщина, Фрося, вспыхнула, открыла рот, но ее опередил мужчина:
— Вы намекаете, чтобы мы ускорили дело взяткой?
Регистратор даже не обиделся, лишь вскинул куцые брови:
— Я же говорю, что мог бы… но делать не стану. Здесь столько народу прошло! Я с закрытыми глазами могу отличать тех, кто разводится из-за глупой ссоры, а кто пришел с твердым намерением добиться разрыва.
— Мы пришли твердо, — сказал Кирилл.
— Безоговорочно, — подтвердила Фрося.
— Вижу, — вздохнул регистратор. — Но я должен все-таки указать причину… Формальность, но бумаги есть бумаги. Их никто не отменял.
Женщина сказала зло:
— Пишите, что хотите!
— Но все же…
— Мне все равно, что напишите. На самом деле я с ним не могу находиться в одном помещении. Это ужасный человек. У него капризы, перепады настроения, как у барышни… Я не могу подстраиваться под них! У меня огромная важная работа. Я сублиматолог…
— Простите…?
— Врач-сублиматолог, занимаюсь проблемами сублимации. У меня накопился огромный материал, который позволит поднять на новую ступень…
— Понятно, — прервал регистратор. Он извинился: — Простите, мне показалось, что вы сами хотите ускорить эту неприятную процедуру.
— Да… благодарю вас!
— Итак, с вами закончено. А вы, простите…
— Кирилл Лаврушин, — представился сутулый. — У вас написано, вы только что прочли. Мне тоже пишите, что хотите.
— Гм, я могу написать такое…
— Мне все равно.
— Да, но когда будут читать другие, они умрут со смеху.
Мужчина раздраженно пожал плечами:
— У меня несколько другой круг друзей. Они таких бумаг не читают. А кто читают, мне неинтересны, наши пути не пересекаются. Потому напишите что-нибудь, а настоящая причина в том, что я ее не выношу! У меня важнейшая работа!.. Я физик-ядерщик, мне осталось только оформить работу в удобоваримый вид, чтобы кретины смогли понять, и в кармане нобелевка!.. Но мне нобелевка не нужна, мы… мы… вы даже не представляете, что мы будем иметь! Что вы все будете иметь!
Регистратор вздохнул:
— Успокойтесь, не кричите!.. Интеллигенция… Творческая! То ли дело слесари, грузчики… У них разводов почти не бывает. Натуры настолько простые, что никакой тонкой притирки характеров не требуется. Ему нужно только, чтобы она борщ умела готовить, а ей — чтобы получку домой приносил и бил не слишком часто…
Перо быстро бежало по бумаге, оставляя ровный красивый след с завитушками. Кирилл смотрел зло, грудь еще вздымалась от приступа внезапного гнева. Регистратор явно любуется почерком, самые красивые почерка у писарей из штабов, туда отбирают самых тупых, чтобы не разболтали тайн…
Регистратор заполнял и заполнял анкеты, наконец со вздохом поднял голову:
— Вроде бы все… Хочу предупредить все же: никакой научной работы в первые дни! Даже в первые недели… Это вам только кажется, что сейчас вы, облегченно вздохнув, разлетитесь и с энтузиазмом вроетесь в работу. Увы, за эти несколько лет вы уже сроднились… Да-да, сроднились. И души, и тела сроднились. Развод — это принятое обозначение из-за своей нейтральности, а на самом деле это — разрыв. А разрыв всегда болезнен.
— Мы к этому готовы, — обронила женщина холодно.
— Да-да, — подтвердил Кирилл нетерпеливо и, отогнув белоснежный манжет, посмотрел на часы.
Регистратор покачал головой, смолчал. Да, он простой клерк, из всех наук знает только четыре действия арифметики, да и то таблицу умножения помнит нетвердо, зато через этот кабинет прошло столько и умных, и глупых!
— знает, сколь переоценивают и свои беды, и свою стойкость.
— Давайте ваши бумаги.
Они протянули брачные свидетельства. Он нехотя вынул печать, зачем-то подул на нее, испытующе посмотрел на обоих. Оба жадными глазами смотрели на печать. Он вздохнул, с отвращением приложил темную поверхность к бумагам.
Кириллу показалось, что на мгновение в зале померк свет. От радости, сказал себе иронически. Не от нервного же истощения… Мелькнуло напряженное лицо Фроси. Потом в поле его зрения появился стол, на котором лежали два брачных свидетельства, теперь — с большими черными буквами: «РАСТОРГНУТЬ». Одно из них тут же исчезло в пальцах Фроси.
Он превозмог слабость, взял свое свидетельство, неловко поклонился:
— Благодарю. До свидания.
— Не за что, — буркнул регистратор. — До свидания.
Злость, раздражение, неслыханное чувство облегчения — все вместе были теми горами, за которыми даже не обратили внимания на испортивших многих квартирный вопрос. Фрося осталась в прежней квартире, полученной от завода, а он переехал в хрущевку на окраине, тот «трамвайчик» ему уступили мать с отчимом.
Регистратор оказался прав, первые два дня он даже не пытался заняться работой. В черепе хаотично и яростно метались горячие как раскаленные стрелы образы этой проклятой женщины, как она его доводила, как нагло держалась даже на разводе. Как эта змея сейчас ликует, уже смеется над ним в объятиях другого…
И, хуже всего, нервное истощение дало наконец знать: он чувствовал ужасающую слабость, в глазах часто меркло, темнело, вспыхивали крохотные звездочки, а когда светлело, он со страхом видел, что все двоится, расплывается перед глазами. Наконец наступило некоторое улучшение, но зато померкли краски. К ужасу он ощутил, что видит мир только в черно-белом, а все краски стали серыми. Да и острота снова начала падать, к вечеру второго дня он едва различал пальцы на вытянутой руке, но сосчитать уже не мог. Стены крохотной однокомнатной квартиры терялись в размытом тумане.
— Черт, — выругался со злостью, — до чего себя довел! Еще чуть, вовсе бы рехнулся…
В холодильнике пусто, за два дня выгреб все. А идти в гастроном неловко, если примется ощупывать стены. Надо выждать, наладится же…
Не наладилось и на третий день. Он позвонил на работу, договорился об отпуске на неделю за свой счет, нервный срыв, потом наверстает. Матери бы позвонить, но та сперва поднимет крик, что зря разводился, девочка очень хорошая — это Фрося-то хорошая девочка! — сам виноват, теперь надо иглоукалывание, мать помешалась на этом иглоукалывании…
На четвертый день он ощупью, почти в полной мгле, пробрался своему столу, нащупал телефонный аппарат. Зажав трубку возле уха плечом, принялся набирать номер. Приходилось всякий раз пересчитывать дырочки, но и потом, когда услышал гудки, не был уверен, что набрал правильно.
К аппарату долго не подходили. Он считал гудки, наконец уже собрался положить трубку, когда щелкнуло, еле слышный знакомый голос, похожий на комариный писк, неуверенно произнес:
— Алло?
— Послушай, Фрося… — сказал он сухим стерильным голосом, — последний выпуск по нуклеонике остался у тебя. Я когда собирал книги, не заметил, что он остался…
— Алло? — донесся из трубки шелест. — Алло!.. Ничего не слышу… Перезвоните из другого автомата…
— Алло! — заорал он, срывая голос. — Это я, Кирилл!.. Это твой аппарат барахлит, не мой! Говори…
— Я слышу, не надо орать, — донеслось злое как шипение разъяренной змеи. — Что тебе? Теперь будешь гадить и по телефону?
— Дура! — крикнул он бешено. — Да мне бы тебя век не видеть… Просто для работы позарез нужен последний выпуск ядерного вестника. Он у тебя…
— Я его видела, — ответила она неприязненно. — Собиралась выбросить, но не успела.
— Говори громче! Сделай последнюю услугу, — сказал он, с облегчением видя, что из мрака начинает выступать светлое пятно. — Вынеси его к магазину. Я сейчас выйду, заберу.
— Очень мне надо, — ответила она со злостью. — Зайди и забери сам.
Он удивился:
— Я думал… ты сама не захочешь, чтобы я заходил!
— Я не хочу, — отрубила она. — Но еще меньше хочу идти к магазину, где только что была и купила все, что мне было нужно. Ясно? Довольно я шла на поводу у твоих прихотей…
— Ладно-ладно, — сказал он торопливо, уже начиная различать перед собой окно. — Я сейчас зайду. Ты будешь дома? Никуда не соизволишь выйти?
Из рассеивающейся тьмы донеслось капризное:
— В течении часа — да. Потому выхожу.
— Куда? — спросил он. Спохватился, обязательно не так поймет, дура, да плевать куда пойдет и с кем будет, он просто хотел, что если все равно выходит, то захватила и эту брошюрку, не подорвалась бы, но эта змея, конечно же, даже если по пути, то сделает все, чтобы ему было хуже. — Все-все, я не спрашиваю!..
Да, он стоял у окна, темнота постепенно отступала. Сперва в комнате появился просто свет: слабый, рассеянный, но теперь Кирилл проще ориентировался в пространстве, предметы вырисовывались достаточно надежно, и он воспрянул духом. В конце-концов, это от нервного истощения, за неделю пройдет и без лечения, а надо будет — и витамины попьет, а то и пару уколов примет.
— Это точно? — переспросил он. — Через полчаса выйду, пятнадцать минут пешком… Я буду вовремя.
На самом деле выйти собирался сейчас, с его нынешним зрением и слабостью добираться, держась за стены, но пусть не надеется, что она его таким увидит, перед ее дверью соберется, выпрямится гордо, возьмет книжку и уйдет сразу же…
В мембране донеслось совсем слабое, он едва различил этот отвратительный писк, полный яда::
— Но… лишь в… часа… Вечером меня не будет! Достаточно… насиделась… ни в театр, ни на концерт…
— Я выбегаю, — сказал он коротко и бросил трубку.
Быстро оделся, отметив, что резкость зрения если и не восстановилась, то сейчас он не слепой, а лишь сильно близорукий, но по-прежнему все в сером цвете. И слаб настолько, в голове гул, что в самом деле не сказал бы даже по памяти, где красное, где синее или зеленое…
Из подъезда выбрался тяжело, смутно удивляясь своему по-стариковски тяжелому телу, вялым мышцам. Когда привычно переходил через улицу, где переходил вот уже лет пятнадцать, в первый момент сразу не понял, что недостает в мире, лишь когда сзади под колени мягко ударило плотным, он завалился на капот легкового автомобиля, сразу все понимая и ужасаясь. Мелькнуло перекошенное лицо водителя, что грозил кулаком и что-то орал. Кирилл не стал прислушиваться, кое-как выбрался на ту сторону улицы. Весь дрожал, ушибленное место ныло, будет громадный кровоподтек, но хуже всего, что в трубку Фрося, по всей видимости, в самом деле орала, это он глух как крот, или по меньшей мере оглох на три четверти.
Он торопливо шел к шестнадцатиэтажке, злясь и ненавидя женщину, что может сейчас за минуту до его появления исчезнуть, а потом заявить, что он-де не уложился в полчаса, хотя не прошло и десяти минут, а у нее время расписано…
Ушибленный зад ныл, но слабость, как ни странно, постепенно отпускала. Наверняка сказывалось дикое перенапряжение. Он все ускорял шаги, сердце скрипело, однако работало достаточно бодро. Подходя к дому, который так и не стал его домом, а теперь чужой, услышал как неподалеку проехал микроавтобус. Из открытого окна на третьем этаже какого-то любителя ретро неслось «Каким ты был…».
Открывая дверь парадного, услышал знакомый скрип пружины. Все точно так, как скрипела и раньше. Слух восстановился полностью! В неприглядном парадном все также как солдаты на плацу выстроились одинаковые коричневые ящики для почты. На их ящике номер написан зеленой краской… Зеленой! Он различает зеленый цвет?
Вдавил кнопку, загорелся розовый огонек. Вверху на горизонтальном табло побежали оранжевые квадратики, останавливаясь через равные промежутки. За коричневыми створками опустилось темное, створки дрогнули, бесшумно разошлись, открывая ярко освещенную теплым солнечным светом кабину.
Он шагнул, привычно вдавил четырнадцатую кнопку. Лифт бодро понесся вверх, Кирилл настороженно прислушивался к тому, что происходило в его теле, организме.
Лифт остановился, дверь распахнулась, и он шагнул на лестничную площадку. Дверь с номером «55». Он поднес палец к кнопке звонка, прислушиваясь к себе… Он снова слышал, видел, обонял, мыслил с прежней силой, яркостью, интенсивностью!
— Черт бы побрал, — прошептал он вслух. На часах, циферблата которых он не видел последние три дня, оставалось еще четверть часа до момента, как она уйдет. — Черт тебя побери…
Рефлекс экспериментатора, может быть, неуместный в этот момент, развернул его к лифту. Слышно было как кабинка уже уходит по чьему-то вызову вниз, и он на всякий случай держал палец на кнопке, чтобы никто не опередил с новым вызовом. Он готов был предположить, что лифт не придет, придется подниматься по лестнице, но техника от нервного истощения не страдала, на причуды психики плевала, и он все же увидел как распахиваются двери лифта.
Опускались с той же скоростью, Кирилл читал «Правила пользования лифтом», и вдруг ощутил, что свет в кабине меркнет. Одновременно он перестал улавливать звук мотора, а крупные буквы расплылись, стали двоиться…
Из лифта он вышел наощупь. Он уже с трудом отличал свет от тьмы, едва нашел выход. Яркий солнечный день показался лунной ночью, но пока спускался с крыльца, ушла и луна… Сердце работало с трудом, словно он вдруг стал весить с полтонны.
Он ощупью нащупал лавочку, что стояла на прежнем месте, сел, принялся инстинктивно мять левую сторону груди. Против фактов переть трудно… Без этой подлой, лживой женщины он почему-то начинает слепнуть, глохнуть, на него наваливается физическая слабость… Неужели за годы совместной жизни он стал так от нее зависеть? Подлую же штуку выбросила его нервная система! Преподлейшую…
Докурив сигарету, он все так же, наощупь двинулся к подъезду. Его подхватили осторожные руки, помогли войти в лифт. Вероятно, что-то говорили, спрашивали, но он не слышал голосов.
В лифте он снова обрел способность видеть. Когда вышел на лестничную площадку, снова мир играл всеми красками, шаги приобрели упругость. Долго держал палец на звонке. Дверь никто не открывал. Змея улизнула, мелькнула мысль, или не желает открывать?
Он отчетливо слышал, как по ту сторону двери заливался звонок, вполне исправен, так что колотить ногами бесполезно. Все больше злясь, сжимал в карманах кулаки, и пальцы нащупали затейливые фигурки брелков. Значит, он забыл ей вернуть ключи?
Свирепея, он сунул в замочную скважину, с лязгом открыл дверь, в прихожей громко потопал, будто сбивал снег с ног в разгаре мая. Змея могла специально привести какого-нибудь хахаля подруги, но он будет холоден и тверд и на провокацию не поддастся. Забрать книгу, швырнуть ключ — и адью! А нервное истощение пройдет! Если понял причину расстройств, то перебороть сумеет…
Он рванул дверь в комнату. Фрося сидела в дальнем углу на диване. Зареванная, с распухшими губами, жалко шмыгала носом — тоже красным и распухшим, ресницы потекли, и размазавшаяся краска придавала лицу удивленный вид. Слез было столько, что вся сидела мокрая, словно мышь, едва вылезшая из большой лужи, даже подушка рядом лежала сырая.
Она выглядела глубоко несчастной, Кирилл даже не представлял, что можно быть такой несчастной.
— Могла бы открыть! — сказал он грубо, с трудом зажимая рванувшую за сердце жалость. — Кстати, вот ключ!.. Можешь передать… новому.
Он швырнул всю связку. Ключи громко звякнули о поверхность стола. Ее лицо не изменилось, она все так же сотрясалась от рыданий, и потрясенный Кирилл как при ослепительной вспышке молнии понял, что… эта самая злобная на свете фурия, самая независимая и самостоятельная женщина, на самом деле давно уже смотрит на мир _то__ль__ко_е__го_г__ла__за__ми_, и потому после болезненного разрыва не видит вовсе!..
Кляня себя во все корки, он осторожно опустился рядом и с нежностью, какой никогда за собой не знал, обнял этого несчастного испуганного ребенка, который не может без него.
Как и он без него.
|
|
Человек свободный... |
Человек свободный...
Юрий Никитин
Человек, изменивший мир
Юрий Никитин
Человек свободный...
Зверев откинулся в кресле, рассматривая нас, сказал потеплевшим голосом:
— Да-да, теперь я узнал вас. Не сразу, правда… Мы учились в девятом, а вы, Елена, в седьмом. Верно?
Он перевел взгляд на мою сестру. Она сидела неподвижно, злая и надутая. Хотя мы пришли к бывшему моему однокласснику с козырным тузом в кармане, но его просторный кабинет, дисплей на боковом столике и целый ряд телефонов впечатляли. Зверев был уже профессором, доктором наук, вся обстановка кричала об уверенном благополучии, в то время как мы выглядели попрошайками из старого фильма. Ленка вовсе последние годы махнула рукой на свою внешность, косметикой не пользовалась, тряпками не интересовалась. На ней была старая юбка и облезлая кофта, которую носила еще ее бабуля.
— Верно, — ответила она хмуро. — Пятнадцать лет назад. Или больше? Вы за это время добились огромных успехов, не так ли?
Он засмеялся:
— Ну, смотря, что называть успехами. В науке не так уж заметен прогресс! Когда ученый делает открытие, он не сам поднимается, он поднимает все человечество! А это не так легко, народу на свете сейчас уже больше, чем муравьев в тропическом лесу.
Потом, вспоминая все, что говорил Зверев, я находил глубокий смысл. Почти откровение. А, может быть, глубокий только для меня, а другие давно знали, для них это прописные истины, но в те минуты я был переполнен своими убийственными доводами, стремился их поскорее высказать, и, как всегда в таких случаях, не только не пытался вникнуть в слова противника, то есть, Зверева, а вовсе их не слышал.
Елена спросила раздельно, глядя прямо в глаза Звереву:
— А как обстоит дело в области парапсихологии? Большие успехи?
Зверев опять засмеялся. В кабинет вошла секретарша, внесла на подносе три чашечки черного кофе, сахарницу, серебряные ложечки.
— Попьем? — предложил он деловито. — Люблю крепкий… Помню, вы оба еще в школе были помешаны на парапсихологии. Или тогда в моде были снежный человек, Несси, деревья-людоеды, бермудский треугольник? Нет, бермудский треугольник и чудо-знахари пришли позже. А тогда разгоралась заря тибетской медицины, йоги и, конечно же, парапсихологии. А для нас все та же знакомая жажда чуда и вера в чудеса. Конечно же, никаких успехов в парапсихологии нет и быть не может.
— Потому, что не может быть никогда? — съязвила она.
— Совершенно верно, — ответил он, явно принимая вызов. — Есть законы природы, которые неуязвимы. За тысячи лет набралась тысяча томов по оккультизму, эзотерическим знаниям, телепатии, парапсихологии, телекинезу и прочим чудесам. И что же? Результат все тот же — нуль. А прочем, другого и быть не может.
Я покосился на сестру. Выбросит ли она на стол козырный туз. Нет, еще тянет.
— Хотя, — сказал Зверев, посматривая на нас с насмешливой симпатией, — очень хорошо понимаю адептов мистического! У меня тоже бывают минуты упадка, слабости. А оккультизм обещает р-р-раз и в дамки! Не надо ни многолетней учебы, ни каторжной работы — сразу властелин мира! Верно? Ведь достаточно только читать мысли, и ты уже получаешь явное преимущество над всем человечеством! А если научиться двигать двухпудовики? Ведь две урановые половинки весят меньше!.. Словом, слабые находят лазейки. Одни покупают лотерейные билетики, чтобы без труда загрести все крупные выигрыши, другие уходят в мистику — там обещано еще больше…
Мы прихлебывали горячий кофе, внимательно рассматривали розовощекого довольного собой Зверева. Козырь уже явно накалялся в кармане у Ленки, прожигая подкладку.
— Я наслышан о наших московских кудесниках, — продолжал Зверев, раскрасневшись от кофе и чувства превосходства. — Впечатляет! Взглядом поднимают двухпудовые гири, сгибают кочерги, сплющивают чайники… Но как только попытаешься проверить, кудесники оказываются: не в настроении, звезды стоят не так, штаны тоже мешают… А для нас вовсе не надо двигать гирями. Мы подвесим на шелковой ниточке кусочек фольги. Сдвинь ее мыслью, и луч солнца, отразившись от минизеркальца, скакнет на десятки делений, которые нанесем на стене! Но увы, всякий раз звезды стоят не так!
Он рассмеялся, распинаясь про жуликов и проходимцев в парапсихологии, но мы могли бы ответить, что в науке их не меньше. Но мы молчали, потому, что козырь был все-таки у нас. Не просто козырь, а туз!
Лена сказала с горячим презрением, которым она вся сочилась:
— Наука! Бездушная, бесчеловечная… У науки и ее рыцарей нет ни чести, ни достоинства, ни гордости…
Зверев хохотнул, его круглые как у хомячка щечки заколыхались:
— Шарлатан в тюрбане и мантии выглядит гораздо эффектнее ученого! К тому же, демонические глаза, позы… Куда тягаться чахлому доктору наук, облысевшему в тридцать, испортившему зрение в двадцать, заработавшему сколиоз в двадцать пять…
— Но человек, — сказала она все так же презрительно, — это не только голый машинный интеллект! Это еще честь, гордость!
Мне показалось, что они говорят, не слушая друг друга. А так может продолжаться до бесконечности. Я толкнул сестру, чтобы она не тянула из клопа резину. Пора выкладывать.
— Мы не за этим пришли, — сказал Лена. Ее глаза победно горели. — Я готова!
— К чему? — спросил Зверев, насторожившись.
Вместо ответа она молча вперила взгляд в чашку, что стояла перед Зверевым. Чашка шелохнулась. Зверев смотрел на Лену, потом на чашку. Через несколько секунд чашка чуть-чуть крутнулась, словно висела на невидимой ниточке. Зверев бросил быстрый взгляд на меня. Я сидел с каменным лицом, но внутри у меня все пело и стояло на ушах. На этот раз у сеструхи получилось с чашкой! Прошлый раз она сумела передвинуть лишь бритвенное лезвие…
— Как вы это делаете? — спросил Зверев.
Глаза у него стали очень внимательными, настороженными. Лена светилась триумфом. У нее это нечасто получалось, и по дороге сюда мы здорово трусили, что опять сорвется, не получится, опять мордой в грязь…
— Кухня меня не интересует. — ответила Ленка высокомерно. — Существуют высшие тайны, доступные только для посвященных!
— Понятно, — кивнул Зверев, хотя, по-моему, черта с два ему было что-то понятно. — Вы — посвященная, не так ли? Как вы это делаете?
— Подробности меня не интересуют, — ответила Лена еще высокомернее. Ее нос смотрел уже в потолок. — Я не унижусь до того, чтобы заниматься грязными выяснениями, исследованиями! Более того, кто опозорит Откровение доискиванием причин, от того оно уйдет!
Зверев задумчиво посмотрел на чашку. Повисло тягостное молчание. Наконец Лена сказала победно:
— Вы всегда тыкали нас в глаза тем, что мы уклоняемся от демонстрации перед специалистами и… Так вот, я готова! Можете созывать консилиум, конгресс, симпозиум, или как там называются ваши ученые сборища, я готова!
Зверев побарабанил пальцами по столу. Его глаза некоторое время обшаривали наши лица. Когда он заговорил, голос был ровный, спокойный:
— Простите, что проверять?
Ленка даже не поняла, ахнула, покраснела от негодования:
— Как это? Я двигала чашку. Или вам нужно, чтобы я разбила ее о вашу голову?
Зверев улыбнулся, откинулся в кресле. Он уже давно взял себя в руки.
— Ради бога, не надо. Чашки швырять можно и без телекинеза! Но проверять пока нечего. Мы уже насмотрелись немало трюков. Сколько лет дурачили простаков Мессинг, Кулешова и прочие фокусники-обманщики! Сколько было публикаций, демонстраций! Теперь у нас есть опыт…
Лена сказала яростно:
— Но я же демонстрировала…
— Трюк, — сказал он, приятно улыбаясь и глядя ей прямо в глаза. — Фокус. Обман зрения. Ловкость рук.
— Я требую выяснения, — сказала она, еле сдерживаясь.
Зверев развел руками:
— Вы можете объяснить принцип? Нет! Так что же мы будем делать? Мы — исследователи, а не потребители зрелищ! Вам нужно демонстрировать не здесь, а в балагане. В лучшем случае — в цирке!
Я вмешался:
— Но почему не сделать так: Лена покажет то, что умеет, а ваши высоколобые интели сами подумают, что и как. Если надо, Ленка подвигает вашу фольгу на ниточке…
Он взглянул на меня с симпатией, как мне показалось, но в этот момент Ленка сказала обозлено:
— Ни за что! Никакой фольги на ниточке! Я двигаю, что хочу, как хочу, когда хочу! И не позволю грязным лапам ученых прикасаться к Великим Тайнам!
Зверев развел руками, взглянул на меня. Я поднялся, подхватил Ленку под руку:
— Пора домой, сестричка! Подзадержались мы, пора и честь знать. Спасибо за кофе!
С этого дня Ленка прямо обезумела. Если раньше она себя, по-моему, каторжанила, пытаясь передавать мысли, двигать мебель, чувствовать эмоции из другой комнаты, то теперь те сумасшедшие дни вспоминались как легкий отдых.
— Что тебе именно этот чиновник от науки? — возразил я. — Давай зайдем в другую комиссию. Чужие поверят быстрее, а для однокашника чуда не бывает.
— Хочу доказать именно ему, — отрезала она упрямо.
— Почему?
— Ему!
Я не спорил, упрямство Ленки знал. Она была упрямей всех ишаков на свете. Ей удавалось переупрямить не только людей, но и вещи, а это уже называлось телекинезом.
Зверев был моим одноклассником. Ничем не отличался, серый середнячок. Кто-то лучше рисовал, кто-то пел, играл в шахматы, ходил на ушах, побеждал на соревнованиях… Зверев ничего этого не умел. Старательно учился, шажок за шажком переползал по бесконечной лестнице знаний, вместо дискотек ходил в МГУ на дополнительные занятия, посещал кружки, помогал лаборантам…
По-моему, Лена избрала его мишенью только потому, что он воплощал в себе, по ее мнению, наихудший путь, какой только могло выбрать человечество. Вместо блестящего взлета сразу на сверкающую вершину — ползком на брюхе, как червяк, не поднимая рыла от земли, обламывая ногти…
С утра Ленка сидела, уставившись в одну точку. Если ее не покормить, она с голоду помрет — не заметит. Я кормил, ухаживал за ней. Сам я не отличался никакими эзотерическими данными, хотя кровь в наших жилах одна, потому, чем мог помогал и был горд, что перед ней приоткрывается завеса Великих Тайн.
Через три месяца Ленка как ураган ворвалась ко мне на кухню. Глаза ее метали радостные молнии, лицо раскраснелось.
— Генка! — закричала она, бросаясь мне на шею. — Мы победили! У нас есть козырь, суперкозырь!
— Мы ходили с козырным тузом, — напомнил я, осторожно ставя тарелки на стол.
— Это поважнее! В сто раз, в миллиард, в гугол раз важнее! Это полная и безоговорочная капитуляция Зверева!
— Садись, поешь, — напомнил я, подвигая к ней тарелку супа. — Одна душа осталась
— Марк Аврелий сказал, что у человека нет ничего, кроме души.
— Есть, — не согласился я. — Желудок — тоже не последнее дело. Рассказывай, что за новый козырь отыскала?
— У тебя остался номер телефона Зверева? Сейчас же звони, договаривайся о встрече. Нет-нет, я не унижусь до разговора с ним. Только договорись о встрече, а уж я так его ошарашу! На коленях поползет за нами!
Я недоверчиво хмыкнул, наблюдая, как она уписывает горячий суп. У моей замечательной сестренки была не только душа, но и пока что здоровый желудок. В основном, сохраненный моими стараниями.
Зверева я отыскал уже поздно вечером, дома. Он чуть удивился, услышав мой голос, но ответил без вражды. Я рискнул спросить, почему он не хочет заниматься Ленкиным двиганьем чашки, он же сам видел! Как я понял еще тогда, он почему-то чувствовал ко мне симпатию, ответил доброжелательно, старательно разжевывая даже то, что я схватывал с первого раза.
Мы не доверяем гадалкам, объяснил он, потому что опасно получать знания, не зная, откуда и каким образом оно формируется. Если получать готовые знания, то нужно перечеркнуть все научно-исследовательские институты, упразднить ученых, изобретателей!
Тут я решил, что поймал его, и спросил, не о своей ли он шкуре заботится, когда боится, что Ленка покажет им Настоящие Чудеса? Он спросил, а что если гадалка после десяти удачных советов выдаст одиннадцатый неверный? Проверить не проверишь, даже другие гадалки не помогут, у каждой свои тайные методы! И вот мы, уже привыкшие им верить, не в состоянии проверить их предсказания, послушно бросаемся со скал…
Тут я решил, что он перегнул. Не такие уж мы идиоты, чтобы со скал. Просто каждый больше любит готовые ответы. А что они добываются без особых трудов, вообще без трудов — так еще же лучше…
— Договорился? — спросила Ленка нетерпеливо, когда я вернулся на кухню.
— Да. В семнадцать тридцать будет ждать у себя.
Следующий день с утра Ленка потратила на сауну, парикмахерскую, массажистку, у подруги одолжила модный костюмчик. Я не узнавал сеструху. Она вообще не знала о существовании парикмахерских, мылась только под душем, подруг у нее вообще не было, тем более — модных.
Когда мы шли по Горького, а тут привыкли к фирмовым герлам, хмыри оглядывались ей вслед. Когда Ленка сменила свою цыганистую юбку на модные джинсы, я сам восхитился ее точеной женственной фигуркой. Она умело воспользовалась косметикой, сделала стрижку, и я обалдел, видя рядом с собой волшебную куколку.
Я никогда не видел Ленку такой, ни для кого она так не старалась.
Когда мы вошли к Звереву, он подпрыгнул при виде Ленки. Растерялся, заспешил навстречу. По-моему, даже хотел поцеловать руку, но Ленка не сообразила, руку не протянула.
— Мы не трюкачи, не фокусники, — сказала она ледяным голосом, когда мы сели перед его столом. — И вот доказательство. На этот раз в форме предсказания. Сегодня в шесть часов двенадцать минут вы пойдете по Пушкинской, затем выйдете на проезжую часть, пытаясь войти в Козицкий переулок… В этот момент будет мчаться с огромной скоростью тяжелый грузовик, а за ним — патруль ГАИ. Вы не успеете ни перебежать улицу, ни отскочить обратно…
Зверев начал меняться в лице. Ленка заканчивала торжественно-холодным голосом — …когда проскочит МАЗ, а за ним — менты, от вас останется что-то нехорошее, расплесканное по асфальту шагов на пять…
Она оборвала себя, глядя на Зверева. Тот сидел, белый как мел. Даже я сообразил, что Зверев сразу поверил. Наверняка поверил еще тогда, в первый раз.
— Простите, — сказала она с легким раскаянием. — Мне не нужно было так живописать… К тому же это не рок, а увиденная вероятность, которой легко избежать.
Зверев прерывисто вздохнул. Лицо его было желтым, яснее обозначились усталые морщины в углах рта.
— Вы можете объяснить, — сказал он чужим голосом, — как добиваетесь такого озарения? Каков механизм?
— Не стремлюсь узнать, — отрезала Ленка. — Бездушному механизму науки никогда не понять. Я никогда не опущусь до такого позора, чтобы сотрудничать с учеными!
Он устало потер лоб, вздохнул. В глазах у него мелькнуло странное выражение. Когда он поднял голову, у него было лицо смертельно усталого человека.
— Этого и следовало ожидать, — сказал он негромко. — Вам чаю или кофе?
Секретарша принесла три чашки, и мы в молчании пили кофе, посматривая на часы. В шесть часов Зверев поднялся:
— Мне в самом деле нужно быть в шесть тридцать в редакции «Нового мира».
Мы вскочили, Ленка сияла торжеством. Он вежливо придержал перед ней открытую дверь, снова став вежливым, предупредительным. Только румяное лицо оставалось бледным, глаза погрустнели.
Мы прошли по Петровке, перешли по Столешниковому на Пушкинскую, Зверев тихо спросил:
— Лена, почему вы против исследования? Если бы удалось понять механизмы предсказаний, человечество бы получило неоценимый источник…
— Хотите Озарение запрячь в машину? — прервала она. — Нет, я принимаю только безоговорочную капитуляцию!
Она победно засмеялась. Глаза ее блестели, от нее пахло хорошими духами. Я не узнавал сеструху. Она шла бок о бок со Зверевым, задевая его локтем, посматривая искоса и, если бы я не знал ее, поклялся бы, что вовсю клеит задуренного профессора, примеривает ошейник, на котором будет водить как бычка на веревочке всю оставшуюся жизнь.
Я посмотрел на часы. Шесть часов две минуты. Зверев тоже посмотрел на часы, потом перевел взгляд на нас. И губы его дрогнули в горькой улыбке:
— Не понимаете… Всю жизнь привыкли подчиняться. Как легко, когда за вас думает и решает вождь, фюрер, дуче! Рабы избавлены от необходимости думать. Вот приедет барин… Свободным труднее. Мы сами ищем, сами отвечаем.
Мы миновали Немировича-Данченко. Следующий — Козицкий.
— Любое откровение — унижает человека, — заговорил Зверев, словно разговаривая сам с собой. — Оскорбляет его гордость! А мы не рабы! Мы имеем право знать… Только рабы не хотят знать, строить, допытываться… Возьмут, если даже надо отдать не только честь, гордость, достоинство, но и… вообще бог знает что отдадут святое.
Мы остановились на проезжей части. Козицкий на той стороне. Движение тут вообще бешеное, улочка узкая, светофоров нет. Пока перебежишь на ту сторону — страху натерпишься…
Сердце мое колотилось, чуть не выпрыгивая. Через три минуты на бешенной скорости пронесется тяжелый грузовик, за ним в погоне — машина ГАИ. Бандита ловят, что ли? И когда это все пронесется, Зверев будет на лопатках. Мы спасли его жизнь, его жизнь спасена парапсихологией, которую он отказывается принимать!
— Думаете, не знаю, каких собак вы на меня навешали? — вдруг сказал он, грустно улыбаясь. — Ретроград, тупица… А почему все мистическое покрыто тьмой? Почему ведьмы слетаются на конгрессы ночами? Почему именно ночью надо творить колдовство? Да чтобы никто не подсмотрел, не обрел _зн__ан__ие_! Непосвященным народом управлять проще. А наука предпочитает солнце. Согласны? Наука — для свободных людей. Она дает обстоятельный ответ на «как» и «почему», а мистика велит подчиняться слепо. Я же человек свободный, свободой дорожу. Раб может жирнее есть, мягче спать, но я — свободный. И буду жить, как свободный. Пусть этой жизни останется немного, но я не променяю ее даже на бессмертие, если для этого надо стать рабом. За свободу надо платить. Иногда — по высшей мерке.
Он коротко взглянул на часы. Ленка не поняла еще, ухватил его за рукав:
— Там сейчас пронесется грузовик!
— Верю, — сказал он просто. — Вы хотите, чтобы я выбрал между свободой и рабством. Так я выбрал.
И он спокойно, привычно сгорбившись, пошел через улицу. Он был на середине, когда внезапно с грохотом и свирепым воем стремительно вырос огромный МАЗ с бампером до середины шоссе. За стеклом мелькнуло перекошенное лицо. Сзади послышалось нарастающее завывание милицейской сирены.
Зверев не ждал покорно своей участи. Он бросился вперед, почти успел уйти от удара, но широченный бампер задел его краем, отшвырнул как тряпичную куклу.
Ленка вихрем оказалась возле него, подняла его голову. Зверев был мертв, изо рта и ноздрей текла темная кровь. В глазах Ленки была смертельная боль, словно грузовик ударил по ней, круша кости, душу, гордость, веру…
— Что он наделал? — закричала она отчаянно. — Что он наделал!!!
Я отвел взгляд. Я просто грузчик, но я знал, что он сделал.
|
|
Убить человека |
Убить человека
Юрий Никитин
Человек, изменивший мир
Юрий Никитин
Убить человека
Агент К-70 вошел в кабинет, вытянулся. Сзади мягко захлопнулись двери. Агент вскинул подбородок, прижатые к бедрам пальцы подрагивали. К руководителю отдела убийств и диверсий его вызвали впервые.
При одном взгляде на шефа, круглоголового, с бычьей шеей, жуткими шрамами на лице, которые стянули кожу так, что никогда не улыбался, сразу становилось ясно, что шеф тяжело протопал по всем ступенькам служебной лестницы, начиная с самых низов, еще с тех времен, когда убийства и диверсии осуществлялись традиционными донаучными методами.
— Агент К-70, — четко сказал начальник отдела, и агенту показалось, что в кабинете лязгнули огромные ножницы. — Вам поручается ответственнейшее задание. По данным нашей разведки, на вражеской территории в секторе А-12 появился гений, который может в будущем причинить нам немало хлопот. Пусть даже не будет работать в военной области, но любой гений в стане врага — угроза нам. Вам поручается найти его и ликвидировать.
От холодных жестких слов и ледяного тона словно бы застыл воздух во всем бункере.
Агент вытянулся с таким рвением, что кости хрустнули, рявкнул:
— Слушаюсь!
Он щелкнул магнитными подковами, но шеф заговорил снова, и агент с удивлением услышал незнакомые, почти сентиментальные нотки:
— Вы едете в прекрасный город… Там было мое последнее дело, потом засел здесь. В тех местах жил талантливейший поэт Крестьянинов. Не слыхали? То-то… Вон его фото в черной рамочке. Еще молодой, но о нем уже заговорили! Он мог бы сделать многое, очень многое… К счастью для нас, в его местной организации еще не понимали, что сильный писатель стоит ряда оборонных заводов, а его продукция, так сказать, равна продукции целой страны. А если гений экстра-класса, то и вовсе неоценим… Словом, я ликвидировал его четко, красиво и надежно.
Агент вытянулся снова:
— Доверие оправдаю! Какая у него охрана?
Начальник поколебался, ответил:
— Видимо, он все еще не охраняется. Во всяком случае, вчера еще, если верить разведке, был без охраны. Мы должны убрать его раньше, чем противники пронюхают, что у них одним гением стало больше.
Агент разочарованно вздохнул. Начальник отдела словно нож всадил взглядом, предупредил жестко:
— Не расслабляйтесь! Пока прибудете, измениться может многое. И пусть у вас не будет сомнений! Убивайте, убивайте! Ликвидация противника — не убийство, а необходимый компонент войны.
Агент К-70 отдал честь и, четко печатая шаг, вышел из кабинета. В коридоре его уже ждали два инструктора по видам вооружения.
Борис возвращался поздно. Луна часто пряталась за тучи, становилось совсем темно. Город спал, фонари светили вполнакала. Окна домов были темными, и он шагал как в ущелье, слыша только сухой стук своих шагов.
Умные ребята собрались у Шашнырева, умные и знающие. Сперва пасовал перед именитыми соперниками: звезда на звезде! — но азарт увлек в гущу, вскоре же ощутил, что не уступает, часто проникает глубже, нередко видит шире, во взаимосвязи с другими явлениями…
Задумавшись, пересек улицу и вступил в скверик. После дождя дорожки раскисли, зато срежет угол и дома окажется быстрее…
— Эй, парниша!
Он вздрогнул, очнулся. Дорогу загородили четыре темные фигуры. Все на голову выше и чуть ли не вдвое шире. Фонарь светил в лицо, и Борис видел только угольные силуэты, массивные как чугунные тумбы.
Один, низколобый и широченный, с тяжелыми вывернутыми в стороны ручищами надвинулся, оскалил во тьме зубы, блестящие и острые:
— Понимаешь. Сигареты кончились…
— Я не к-к-курю, — пролепетал Борис.
Ноги подкосило острое чувство беспомощности. И с одним не справится, а тут четверо. Двое уже заходят за спину, чтобы не убежал. А если бы сигареты нашлись? Ответили бы, что не тот сорт.
— Ах, не куришь? — протянул передний.
К Борису приблизилось огромное как вырубленное из камня лицо с тяжелыми надбровными дугами и огромной челюстью.
— Ах, ты еще сопельки жуешь… Ах, ты еще сосешь…
Остальные грубо захохотали. Верзила почти нежно взял Бориса за рубашку, притянул к себе ближе. Перед носом у Бориса появилось волосатое бревно руки, по глазам ударили ядовито-синие буквы: «Нет в жизни счастья».
Он тоскливо ждал ударов, боли, от страха в животе стало холодно, но четверка, окружив его плотнее, млела от восторга, наслаждалась беспомощностью жертвы, его дергали за нос, щелкали по ушам и губам, щипали, похохатывали, предлагали то одну забаву, то другую, а щелчки и дерганье становились все грубее, гоготали все громче, входили в раж, и он уже знал, что будут бить свирепо, сокрушая ребра и кости, разобьют ногами лицо, искалечат, а то и забьют совсем…
— А ну отпустите парня!
Голос был негромким. Мучители остановились, опешив. Из соседней аллейки вышел невысокий парнишка. Такого же возраста, что и Борис, сложением даже мельче.
— Алеха, — пролепетал тот, что взялся за Бориса первым, — что за гнида, а?
— Не знаю, — ответил Алеха тупо, не сумев выдавить ничего остроумного или хотя бы похабного.
— Так придуши ее! — взревел вожак возмущенно.
Алеха, исправляя оплошность, ринулся на смельчака. Р-раз! Страшный удар остановил Алеху буквально на лету. Второй удар сокрушил, хрустнули кости… Алеха рухнул без звука, на асфальте плеснуло, словно упал тюлень.
Трое оцепенели, и парнишка налетел на них сам. Кулаки работали как стальные поршни. Трое по разу только взмыкнули, и вот уже все на асфальте… Еще дальше головой в кусты лежал Алеха.
— Вот так-то, — сказал парнишка удовлетворенно. Он отряхнул ладони, и Борису послушался сухой треск, словно сталкивались дощечки. — За что они?
— Хулиганы, — прошептал Борис. Губы тряслись, и сам весь дрожал и дергался. — Им не надо повода… Сами найдут.
— Так надо уметь защищаться, — сказал парнишка презрительно. — Эх, ты!.. И не дрался, а нос тебе расквасили!
Борис стер кровь с губ, зажал ноздри. Когда закинул голову, прямо перед ним заколыхалось темное звездное небо. Душа еще трепетала от сладкого ужаса. Звероподобные гиганты, казавшиеся несокрушимыми, лежали поверженные. Один пытался подняться, но руки разъезжались, и он брякался мордой в лужу на асфальте.
— Пошли, — сказал парнишка, — умоешься.
Когда вышли из переулка на улицу, Борис при свете фонарей хотел рассмотреть избавителя, но тот вдруг изменился в лице, сильно толкнул. Борис отлетел в сторону, еле удержавшись на ногах, тут же на высокой ноте совсем рядом на миг страшно вскрикнули тормоза, ударило смрадом бензина и мазута, мимо пронеслась как снаряд тяжелая гора из металла, толстого стекла и резины. Виляя по шоссе, МАЗ резко повернул за угол, едва не выскочив на тротуар.
— Сволочь, — сказал спутник Бориса свирепо.
Борис в страхе смотрел на то место, где пронесся грузовик. Земля с трудом выпрямлялась после пронесшегося многотонного чудовища.
— Спасибо, — прошептал он. Губы запрыгали снова. — Ты меня прямо из-под колес…
— А ты не мечтай на улице! Ладно-ладно, не раскисай.
— Сегодня получка, — объяснил Борис растерянно. — Район не самый благополучный, как видишь… Пьяные бродят, лихач за рулем…
— Хорошо, если только лихач, — пробормотал странный парнишка угрюмо.
— Тут каратэ не спасет… Меня зовут Анатолием. Я с турбинного, живу в общаге.
— Я аспирант кафедры математики. Сененко Борис.
— Эх ты, аспирант Боря… Вон колонка! Пойдем, обмоешься, ты в крови.
Кирпич сухо треснул, половинки провалились, бухнулись в траву, ярко-красные как окровавленная плоть. Борис, еще не веря глазам, повернул занемевшую ладонь ребром вверх. Твердая желтая кожа, твердая как рог, как копыто, а в ней красные бусинки… Не кровь, это врезались или прилипли крупинки обоженной глины.
Второй кирпич поспешно лег на подставку вслед за первым. Резкий взмах… Обе половинки с силой ударились в землю. Из разлома взвилось как дымок красное облачко мельчайшей пыли.
Борис с усилием разогнул спину. Между лопатками прополз, плотно прижимаясь ядовитым брюхом к горячей коже, неприятный холодок, застывшие мышцы ныли.
От дома донеслось бодрое:
— Удается?
Борис промолчал. Первый успех, как ни странно, не окрылил, на новые свершения не подтолкнул.
— Удается? — спросил Анатолий снова. Он выпрыгнул из окна, пошел к Борису.
— Да.
— А почему такой мрачный?
— Не знаю. Слишком уж все… Да и получится ли из меня каратэка?
— Получится! — воскликнул Анатолий. — Ты талантище! Месяц всего тренировался, а уже кирпичи колешь. Теперь и черепа сможешь рубить так же запросто. Осталось только освоить несколько приемчиков, и ты непобедим!
Борис задумчиво потрогал загрубевшие ладони.
— Заманчиво, — сказал он неуверенно. — Вот только было бы в сутках часов сорок, а то на математику ничего не остается! За месяц так и не выбрался… Каратэ берет тебя с потрохами.
Анатолий задумался, ответил со вздохом:
— Да, спорт требует человека целиком, а желание реабилитироваться может завести далеко… Но ты от каратэ не отрекайся полностью, пробуй совместить с математикой. Ведь надо быть в первую очередь не математиком, а человеком, то есть полноценным мужчиной, чтобы мог постоять за себя и за других! Обидно, что эта мразь, у которых всего одна извилина, да и то прямая — между ягодицами, берут над нами верх хотя бы с помощью кулаков! Лично я, например, этот вопрос решил.
Борис с уважением смерил взглядом его суховатую фигурку:
— Да. Тебе легче.
— Не скажи, — засмеялся Анатолий. — Слушай, а если встряхнуться малость? К тренировкам вернешься, когда появится желание. А сейчас едем!
Людей на улице было мало, шла двадцатая серия «Приключений майора Чеховского». Когда вошли в метро, Анатолий огляделся и вдруг оттащил Бориса от края перрона.
— Не стой так близко, — шепнул он сердито. — Время пик, еще столкнут ненароком на рельсы! Ты ж такой рассеянный… Никогда близко к краю не становись.
Поезд доставил их к конечной остановке, эскалатор подхватил и вынес на поверхность. Борис поежился, втянул голову, спасаясь от холодного ветра. На выходе из подземелья услышали жалобное:
— Молодые люди, купите лотерейки! Завтра тираж!
На них умоляюще смотрела хорошенькая молоденькая девушка. Губы ее полиловели, она зябко куталась в легонькую кофточку, а из-за ее спины наползала, прогибая небо, угольно-черная туча.
Анатолий удивился:
— Вы нам?
— Вам, — ответил девушка, ее губы еле шевелились. — А что?
— Неужели, — сказал Анатолий оскорбленно, — я похож на человека, который покупает лотерейные билеты?
Сверхтренированный, всегда знающий что делать, он, по мнению Бориса, конечно же, не был покупателем лотереек. Сам вырвет все, что захочет, со дна морского достанет, если возжелает…
— А вот я, — сказал Борис неожиданно даже для себя, — в коленках слабоват, потому рискну. Девушка, мне билетик.
— Ты что? — изумился Анатолий. — Не позорься! Слабаки покупают! Ничтожества, которые сами ничего не могут, вот и надеются на слепой случай. Держи карман, отвалят крупными купюрами!
— Девушка, — сказал Борис, — Я передумал, мне десяток.
Девчонка торопливо отсчитала ему билетики, схватила деньги, пока гонористый парень не передумал. Анатолий развел руками. Борис принялся зачеркивать, и Анатолий сказал с язвинкой:
— Тогда уж рисуй до конца, зачеркивай одинаковые!
Борис бросил карточки в ящик с надписью «Спортлото», а Анатолий заговорил увлеченно, словно бы и не было только что нелепой микростычки из-за лотереек:
— Все-таки йоги добились многого! Знаю одного, живет на городских харчах, а выглядит на сорок лет моложе! Семьдесят, а дают тридцать! Поездил везде, все повидал, все перепробовал, во всем поразвлекся… А вот на что мы будем годны в свои семьдесят?
— Как же в городе сумел… Свежий воздух надо, питание, а тут все на ходу! Часто всухомятку.
— В том-то и дело, — воскликнул Анатолий, сразу загораясь. — Оказывается, еще как можно!
Дверь им открыла хорошенькая девушка, миниатюрная, загорелая, блестящеглазая. С любопытством взглянула на Бориса, раздвинула губы, блеснув жемчужными зубками, но глаза ее смотрели вопросительно.
— Леночка, — сказал Анатолий, — это мой друг Боря. Он восходящая звезда в математике, но человек застенчивый, потому всецело отдается под твое покровительство.
Глаза у Лены были крупные, живые, но за ними угадывался мозг, пытливый и сильный. Борису она понравилась.
— Милости просим, — сказала она щебечуще. — Ох, Толя, зачем столько вина? Ребята принесли больше, чем достаточно. Заходите, располагайтесь.
В большой комнате у низкого столика сидели в вольных позах двое мужчин в глубоких креслах. Как определил про себя Борис, богемного вида. Один лысоватый, с русой неопрятной бородой, в блузе, с выпирающим животиком, второй утопал в иссиня-черных лохмах, что блестящими водопадами струились на плечи, спину. Глаза у него сверкали как уголья, черные брови нависали как грозовые тучи.
Между ними на столике высились три бутылки вина, две уже наполовину пустые. Лохматый сосал трубку и благодушно посматривал на диван, где спортивного вида парень целовался с девушкой.
Лена, оставив прибывших, охнула и упорхнула на кухню. Анатолий коротко представил Бориса мужчинам, имена которых тот тут же забыл, усадил за другой стол, налил фужер вина:
— Давай! Надо развязаться, а то как в цепях. Нельзя мозги перенапрягать только в одном направлении. Зато после встрясочки заработают еще лучше.
— Это называется «зигзаг», — сказал Борис смущенно. — Правда, я к этому еще не прибегал.
Вино оказалось неожиданно хорошим. Пришли еще две девушки, Борис перезнакомился со всеми уже без особого стеснения. Принесли коньяк, появились конфеты и фрукты. Анатолий подсел к парням, а Борис с блаженной улыбкой рассматривал девушек.
В соседней комнате перед зеркалом прихорашивалась Нина, хорошенькая блондиночка, которую он видел целующейся со спортивного вида парнем, тот, кстати, вскоре ушел. От Нины хорошо пахло, она и сейчас, поймав через открытую дверь его взгляд, улыбнулась очень-очень дружески. Весь вечер улыбалась только ему, ревниво надувала губки, когда с ним рядом оказывалась Алла, пышнотелая, рыжеволосая, с огромным вырезом.
Была еще одна, дочерна загорелая, кареглазая, с длинными иссиня-черными волосами и ладной спортивной фигурой. Она дважды усаживалась к нему на колени, и Борис с бьющимся сердцем понимал, что стоит ему протянуть руку, и она покорно пойдет с ним в соседнюю комнату.
Он плеснул себе шампанского. Острые пузырьки приятно щекотали небо. Девушки призывно смеялись, Анатолий уже с кем-то целовался за портьерой.
Борис вздрогнул, когда к нему подошел тот, с неопрятной бородой и лысиной. «Богемец» смотрел насмешливо, неодобрительно.
— Математик? — сказал он вопросительно. — Знания по крупинке. К концу жизни, если окажется долгой, знать на пару песчинок больше, да и то, если сильно повезет!
Борис придвинул к себе бокал поближе, буркнул:
— Как будто есть другой путь.
Бородач пожевал губами, голос его был снисходительным:
— Есть.
— Да ну? — сказал Борис насмешливо.
— Не смейтесь, есть.
— Априорные знания?
— Зря смеетесь, я же говорю. Когда-то над кибернетикой, над генетикой тоже смеялись, а теперь как грибы растут лаборатории по парапсихологии, телепатии, телекинезу, телепортации… Всерьез занимаются, спохватились!
— Так уж и всерьез, — усомнился Борис. — Не слышал про такие лаборатории.
— Они есть. Людям надоело выцарапывать крохи. Жизнь уходит, пока усваиваешь добытое предками. А когда новые знания проибретать? Цель заманчива, не жаль рискнуть жизнью. Не ловить по капле, а открыть все сокровища разом!
— Представляю.
— Уже есть предварительные результаты, — заговорил бородач горячо. — Обнадеживающие! Вот только головастого математика нам не хватает…
Борис чувствовал неудобство. Очень уж не вовремя этот фанатик со своей идеей. Тут вино и девушки, болдежная музыка, сознание засыпает и просыпается подкорка, а тут этот…
Краем глаза заметил, что в глубине комнаты поднялся лохматый, что напоминал ему грозовую тучу, двинулся к ним, привлеченный горячей речью бородача. Остановившись в двух шагах, метнул огненный взор на противника, сказал неистово:
— Знания, знания!.. Сколько вам еще нужно? Как будто знания могут дать человеку счастье!
— А что такое счастье? — возразил бородач немедленно и так картинно яростно, что Борису показалось, будто этот спор рассчитан на него, а эти двое только играют роли. — Счастье — это знания, которые черпаешь руками без усилий и сколько захочешь.
— Чушь!.. — взревел лохматый. Он напыжился, стал похожим на большую неопрятную копну. — Счастье, это спокойствие души. Знания дадут утеху только телу, а оно временное, временное! Уже прожили половину срока, а дальше что? Кости грамотного и неграмотного белеют одинаково. Могильный червь не разбирает, кто много знал, а кто мало.
Борис ощутил, что трезвеет от неприятного холодка.
— Что вы предлагаете? — спросил он.
— Душу спасать! Душу, а не плоть тешить!.. Как? В этой атмосфере разговор вряд ли получится, но вы меня заинтересовали… Что-то в вас есть особенное… Мой телефон и адрес у Анатолия. Приходите, поделюсь всем, что обрел сам.
Он также стремительно и отошел от них, с омерзением отстраняясь от хохочущей девушки, что пыталась его обнять. Борис с неловкостью обернулся к бородачу:
— Вы где работаете?
— Я…гм… младший научный сотрудник рыбного института. Ведь пока официально нет групп по изучению априозных знаний! Но мы уже работаем, хотя тему еще не пробили.
— Понятно, — сказал Борис. — Можно взглянуть, как вы пытаетесь без труда вытащить рыбку из пруда?
— Буду рад. Что-то сможете подсказать, тот лохмач прав: в ваших глазах что-то есть… Да я сам слышал как о вас говорят, дескать, восходящая сверхзвезда… Запишите телефон, адресок.
Борис вытащил блокнот, поинтересовался:
— Уже уходите?
— Да, здесь мило, но жаль времени. Если получится, то и в этой области получу разом все, а не крохами, как сейчас.
Он продиктовал адрес, крепко сдавил пальцы. Борис уже встречал фанатиков, ставящих на телепатию и прочую вненауку, но этот произвел впечатление человека, который знает цель и близок к ее осуществлению.
Дня через два Борис, просматривая за обедом газету, наткнулся на результаты тиража «Спортлото». Уже и забыл о глупой выходке, но номера впечатались в память поневоле: десять раз повторил его на карточках!
Он протер глаза. Да-а-а-а… Высший выигрыш, да еще удесятиренный!
Рука нащупала трубку.
— Анатолий!.. Помнишь, как мы лотерейки брали?.. Ну?.. Да не рубль, не гикай! Все шесть номеров угадал, понял?.. Сам не знаю, приезжай, подумаем… Да не трешка, клянусь!
Анатолий явился быстро. Чисто выбритый, подтянутый, он еще с порога заявил:
— Не «мы брали», а ты купил сам, я был против. Деньги твои, сам и владей. Поздравляю и… завидую. Везет же простофилям!
Борис улыбнулся с неловкостью:
— В жизни нужно малость везения. Так что делать?
— Сперва получи. Честно говоря, как-то не верится… Обманут, не дадут. Причина всегда найдется.
Когда поднимались по широкой лестнице в банк, Борис ежился, ожидая что за ним следят недремлющие телекамеры. На выходе стоят двое милиционеров, еще двое дежурили внутри.
Борис безропотно уступил инициативу энергичному другу, сам только отвечал, подписывал, наконец послушно подставил раскрытую сумку.
На улице Анатолий расхохотался:
— Теперь ты с оттопыренным бумажником! Ну и глаза были у того усатого… Пришел за трешкой, а тебе как раз пачками бросают в сумку.
— Что будем делать? — спросил Борис растерянно. Он взмок, ноги были как ватные.
— Твои деньги, решай, — отозвался Анатолий беспечно. Он бросил быстрый взгляд по сторонам. — Правда, обмыть полагается… Зайдем в гастроном.
— Я не пью, — запротестовал Борис слабо.
— Я тем более не употребляю! Но если не пить абсолютно, то тебя ждет участь белой вороны. Скажем, у директора юбилей, а ты не пьешь, зла желаешь? У друга сын родился, а ты за его счастье рюмку не осушишь? Словом, бери хорошего вина для домашнего бара. От марочного еще никто алкоголиком не стал, а мы возьмем не просто марочное — коллекционное возьмем!
— Да-а-а, — сказал Анатолий медленно, — за эти две недели у тебя кое-что изменилось… Изменилось.
Он стоял на пороге квартиры Бориса, осматривался. Вместо коммуналки — двухкомнатная в образцовом районе, мебель антикварная, однако в стены умело вделаны новинки бытовой электроники и кибернетики, радиоаппаратура, даже прихожая импозантно отделана мореным дубом, в баре тесно от коллекционных коньяков и вин…
— Ты йогой начал заниматься? — Спросил Анатолий с удивлением.
— Какая теперь йога, — отмахнулся Борис. — Садись. Что будешь пить?
— Спасибо, я не пью.
Анатолий опустился в кресло. Борис утопал в кожаных подушках по ту сторону антикварного столика из орехового дерева, в зеркальной поверхности отражалась начатая бутылка бурбона, блестел поднос из серебра с горкой отборного винограда, желтели налитые солнцем апельсины…
Пока Борис наливал, Анатолий включил музыку. Быстро взглянул в окно, не подходя к нему близко, зачем-то опустил штору.
— Устроился ты неплохо.
— Начинаю чувствовать вкус к хорошим вещам, — усмехнулся Борис. — Раньше как-то не обращал внимания.
— Пора! А то ты, надо признаться, был узкий как ленточный червь. Страшно становилось.
Зазвонил телефон. Борис нехотя снял трубку:
— Алло?.. А Флорина… Привет… Сегодня не смогу… То да се… Хорошо-хорошо, но не раньше десяти, ладно?.. А почему в девять?.. Ну, ладно, приходи. Пока.
— Обсели?
— Да, — признался Борис. — Я с этой стороны жизнь как-то не знал. Некогда было, да и на развлечения с девчонками нужен бумажник потолще, чем у меня был.
Анатолий лениво предостерег:
— По коньяку и девчонкам не очень, понял?.. Это не самое интересное. Зато я сейчас видел, как в букинистику сдали Брокгауза, полный комплект энциклопедии, совсем новенькая! Будто и не пользовались. И под цвет твоего кабинета, и полезной информации навалом. Советую!.. И другие старые энциклопедии купи. В каждой есть то, чего нет в другой. Да и приятно их держать в руках, это не современные книжонки-однодневки…
Борис ощутил, что в нем просыпается книжник:
— Слушай, твоими устами… Шкафы пустые! Надо, надо накупить хорошей литературы.
— Только замки получше поставь, — сказал Анатолий вдруг.
— Зачем? — не понял Борис.
— Ну, мало ли для чего, — ответил Анатолий.
Он стоял у края окна. Взгляд его падал сквозь кисейную занавеску на улицу.
Еще через неделю Анатолий позвонил ему, сказал радостно:
— Слушай, есть концы на книжной базе… Любые книги поставят! Не задаром, конечно, зато ни одной новинки не упустишь.
В трубке тихо потрескивало. Анатолий уже забеспокоился, наконец донеслось тусклое:
— Ты знаешь… Не надо… Может, и вовсе не понадобится…
— Что случилось? — не понял Анатолий.
— Чепухой занимаемся…
— Ты что? — встревожился Анатолий. — Заболел?
— Начинаю выздоравливать… Только теперь…
— Да что с тобой?
— Не нужна мне эта роскошь… Девчонки, пьянки, парапсихология… Звонил тот лохматый, звал в какие-то мистические секты… Скажи, пусть не звонит. И коллекционирование не для меня, как и наркотики, вино и дурацкое каратэ… Не нужно ничего.
— Погоди! — воскликнул Анатолий в страхе. — Никуда не выходи!
Он ворвался к нему минут через десять. В комнате было строже, Борис, похудевший и посерьезневший, с запавшими глазами, был на кухне. Его руки с точностью механизма двигали чугунным пестиком в миниатюрной ступке.
Анатолий, сметая табуретки, ринулся к нему:
— Что случилось? Что это?
— Готовлю еду, — тихо ответил Борис. — Мафусаилистом стал. Это зерна дикорастущих плодов, в них энергии больше.
— А как же…
— Все тлен. Бессмертия нет, лохматый чушь порет о бессмертии души, но прожить долго можно! Некоторые почти до двухсот лет дотягивают! Только бы выдержать режим: питания, сон, очищения…
Анатолий как в стену головой ударился, помотал очумело:
— А как же математика?
— Что математика?.. Абстрактные игры мозга! Верно сказал лохматый, что проживу еще тридцать-сорок лет, вот и все мои занятия математикой… А ведь каждый день невосполним, неоценим… Я должен продлить свою жизнь как можно дольше.
Анатолий круто развернулся, пронесся по комнатам. На столах, на подоконниках, на телевизоре лежат раскрытые книги по долголетию, рецепты продления жизни… Глупые трактаты, порожденные животным страхом перед смертью, паническим желанием растянуть жизнь любой ценой. Любой!!!
Из кухни донесся голос Бориса, слабый и блеклый:
— Тебе спасибо… Помог найти правильный путь. Может, тоже займешься? Нужно только перейти на сыроедение, составить карту своего организма и начинать скрупулезно…
— Спасибо, — прервал Анатолий горько. — Это не мой путь. Значит, с математикой покончено? Ты уверен?
Голос Бориса был серый и ровный, словно шел из другого мира, оставив там краски:
— Да. Математика — это напряжение. Нервы горят, когда не вытанцовывается в формуле… А когда получается, то сидишь ночи на крепчайшем кофе… Математики не живут долго.
Анатолий посмотрел на него, запоминая, потом комната ушла, и он обнаружил, что спускается по лестнице. Колени подгибались, словно нес в себе огромный валун, и тот рос, распирал грудь и сплющивал сердце.
На улице по ногам ударила холодная волна грязи. Он отскочил запоздало, по брюкам расползлись серые пятна вперемешку с мазутом. Элегантная машина пронеслась у самой обочины, впереди притормозила, остановилась. «Скотина, — подумал Анатолий со злостью. — Грязная жирная скотина… Морду бы тебе набить».
Из распахнутых дверей ресторана услужливо выкатилась огромная бочка в галунах и позументах, стала маленькой, юркой, услужливо распахнула дверцу, и все кланялась, кланялась…
Анатолий, кипя яростью, быстро пошел к машине, оттуда как раз выдвинулось грузное оплывшее тело. Еще не старый мужчина с нездоровым красным лицом, одет не по возрасту, ни по комплекции в спортивно молодежный костюм. На пальцах блестят золотые перстни с огромными бриллиантами.
С другой стороны машины выпорхнула яркая как бабочка молодая женщина, очень красивая и элегантная.
Швейцар, все еще мелко и часто кланяясь, проводил их до дверей. Рассвирепевший Анатолий уже был рядом, готовый испортить аппетит в отместку за испорченные брюки, но уперся взглядом в мясистое, налитое дурной кровью лицо мужчины, увидел заплывшие глазки с крупными склеротическими бляшками на веках, капризно изогнутые губы…
Это был Крестьянинов, в прошлом талантливейший поэт, которого двадцать лет назад шеф ликвидировал «четко, красиво и надежно», сумев столкнуть сперва на конъюнктурные стихи, что пошли массовым тиражом, потом на коллекционирование книг, антиквариата, икон, на женщин и, наконец, устроил директором престижного магазина для кинозвезд.
У агента К-70 потемнело в глазах. Все-таки мы убийцы… Убийцы, подлее которых нет.
|
|
У на есть шанс... |
У нас есть шанс...
Юрий Никитин
Человек, изменивший мир
Юрий Никитин
У на есть шанс...
Двигатели умолкли. Флагман боевого флота замер в окружении крейсеров. Из люков настороженно смотрели атомные пушки, готовые в любой момент выпалить сгустками антиматерии.
Разогретые до вишневого цвета дюзы сжимались, потрескивали, издавали скрежещущие звуки. Телезонды показали, что все города на планете мертвые. На космодромах маячило несколько сот боевых кораблей, все с открытыми люками, заброшенные. Растительная жизнь уже где-то карабкалась по опорам.
Вездеходы, окутанные силовыми полями, выползали из всех крейсеров одновременно. Четко подчиняясь командам с флагмана, они заняли круговую оборону кораблей. Из транспортных люков выкатились бронетранспортеры. Десантники настороженно смотрели по сторонам, сжимая в руках атомные пистолеты и автоматы. Стрелки приникли к спаренным пушкам. Вот она, проклятая Земля!
Бронеход главнокомандующего армиями вторжения фемарга Зорга съезжал по пандусу и остановился в центре круга. Солдаты замерли, пожирая старого воина глазами. Этот ветеран сражений у звезды Кровавой застал еще легендарного Кванга и участвовал в знаменитом рейде через Белое Пятно, с которого начались победы над землянами!
Командующего сопровождал руководитель Центральной группы изучения противника Свит Ер. В прошлом крупный ученый, он после того, как все науки поставили на службу армии, ведал координацией вспомогательных комитетов.
Свит Ер с наслаждением вдохнул свежий воздух. Нет отравы, из-за которой в промышленных зонах ходят в масках, а детей с момента рождения помещают в кислородные камеры. Впрочем, с момента возникновения звездной войны вся его родная планета Вачам стала промышленной зоной.
Фемарг плюхнулся на сидение рядом с ученым, кивнул командирам. Вся колонна, как единый механизм, сдвинулась с места.
— Прекрасная планета, — сказал от Свит Еру. — Энергичная жизнь! Не понимаю…
— В городе узнаем больше. Может, сохранились записи.
— Прибавить скорость! — велел Зорг.
Пока бронированные машины двигались к городу, он вспоминал ожесточенные сражения в космосе, что длились почти сто лет.
Некогда расширяющиеся границы звездных империй вачанов и землян соприкоснулись, наложились друг на друга… На повестку дня был поставлен вопрос: кому быть властелином Галактики. Всю промышленность Вачана перевели на военные рельсы. Боевые космические корабли строились круглосуточно. Сводки с мест сражения стали единственной литературой.
Земляне были прирожденными воинами: сильными, жестокими, беспощадными. Вачане многому научились у них, и в этом был перст судьбы, что земляне, не в состоянии сломить противника в космических битвах, ударились в различные морально-этические искания и, как следствие этого, стали терпеть одно поражение за другим, пока в сражении подле звезды Кровавой их флот не был уничтожен почти полностью.
На подготовку вторжения на Землю понадобилось сорок лет. Был создан самый могучий флот за всю историю Вачана. Они пересекли границу в космосе и прошли дальше, не встречая сопротивления… Но где земляне? Где те закаленные солдаты, яростные и неустрашимые воители, с их стремлением к боевой славе?
Бронетранспортер загрохотал по твердому покрытию. По обе стороны дороги потянулись высокие дома.
— Даже жаль, — сказал Зорг внезапно, — что их постигла какая-то катастрофа! Противники были достойные… Девяносто лет работали из-за них на пределе. Именно война с Землей привела нас к могуществу. За эти годы мы прошли путь, на который в мирное время понадобилось бы намного больше… Тысячелетия!
Свит Ер хотел возразить, но доводов не отыскал. Действительно, работали с полной отдачей сил. Заводы работали круглые сутки, а отпуска, выходные и льготные дни были ликвидированы. Литераторы и художники, которых и так было немного, все поголовно работали чернорабочими на военных заводах.
— Победили мы их не военной силой… — сказал он осторожно.
— Верно. Победой мы обязаны нашей силе воли.
— И… еще потому, что у землян начались брожения.
— Это тоже, — согласился Зорг довольно. — В военное время воля должна быть стойкой! К счастью, наш народ не знал сомнений и колебаний.
Свит Ер чувствовал необходимость как-то объяснить поражение землян:
— Когда бремя становится слишком тяжелым, то это самая благодатная почва для всяческих брожений. Появляются религиозные и философские течения…
— Я понимаю это так, — прервал командующий бесцеремонно. — Люди, которые ленятся работать, объясняют это морально-этическими или нравственными исканиями. Об одном жалею: теперь темп прогресса спадет! Хоть не сообщай в метрополию. Или в самом деле победу засекретить от широких масс?.. Ведь работали на победу, как работали! А теперь снова появятся всякие бездельники, называющие себя людьми искусства. А зачем они для прогресса, если разобраться?
Мощные бронетранспортеры стальной рекой вливались в город. Десантники напряженно всматривались в здания, переулки. Если бы здесь оставались жители, победа досталась бы нелегко. Здания кажутся несокрушимыми. Кто-то для пробы выстрелил из лазерной пушки, но на стене не осталось и царапины. Кто-то ударил в окно прямой наводкой, но даже стекло — если это стекло — уцелело!
Фемарг встревожился. Как проникнуть в эти сверхпрочные дома, если вдруг окажутся запертыми?
Бронетранспортеры оставили на городской площади, накрыв их энергетической защитой. Ноги утопали по щиколотку в пыли, но площадь осталась без единой трещины.
— Разделиться на группы! — велел Зорг. — Ввиду того, что противника вблизи не обнаружено, начнем сразу со второго этапа. Половина солдат охраны поступает в распоряжение исследователей! Разрешаю вспомнить, что не всегда вы были солдатами…
Команды по изучению противника работали круглосуточно. На второй день Зоргу уже докладывали предварительные результаты. В городах, несмотря на многолетнюю межзвездную войну долгое время сохранялось немалое количество театров, существовали литературные журналы, вовсю издавались книги, причем и такие, что не имели абсолютно никакого отношения к уставам и инструкциям ведения войны.
Дважды натыкались исследователи на библиотеки. Можно было проследить нарастание интереса землян к морально-этическим проблемам, попытки философски осмыслить суть бытия.
Фемарг поморщился. Он уже видел, почему сгинула могучая цивилизация землян.
Внезапно на улице с грохотом пронесся бронетранспортер. Офицер связи выпрыгнул в двух шагах от командующего:
— Патрульный вертолет засек группу аборигенов!
Десантники схватились за оружие. Зорг остановил их:
— Где они?
— Здесь рядом. За городом в парке.
— Вооружены?
— Нет, совершенно безоружные… — офицер связи замялся, — складывается впечатление, что они… деградировали, что ли. Одичали! Полуголые, живут в хижинах.
— Сколько их?
— Десятка два, не больше.
— Это из сорока миллиардов! — ахнул Свет Ер.
Зорг кивнул понимающе:
— Этого и следовало ожидать. Упадок, вырождение… Расе, чтобы выжить, необходима строгая духовная дисциплина. Искания и морально-этические метания допустимы лишь в примитивном обществе.
— Они полезны, — поправил несколько осмелевший Свет Ер. — Помогают выбрать наилучший путь цивилизации.
— Ладно уж, — согласился Зорг, — но потом, когда путь избран, никаких отклонений быть не должно!
Он сел в бронетранспортер, сказал ученому:
— Взгляну на них. Может, скажут что-нибудь о причинах катастрофы?
Ер безнадежно развел руками:
— Вы слишком просто все оцениваете, генерал. Что дикари могут знать о термояде, демографии, загрязнении среды, медикаментозности и прочих явлениях, любое из которых способно погубить цивилизацию?
Бронетранспортер взревел и, скользя траками по ровной и твердой как алмаз поверхности, ринулся вперед. Фемарг внимательно всматривался в приближающийся парк. За его спиной сопели десантники.
Нежное чувство шевельнулось в огрубевшей душе, когда бронетранспортер въехал под сень деревьев. Зорг остановил машину, пошел дальше пешком, жадно вдыхая запахи, прислушиваясь к пению птиц. Уцелели, шельмы! Не все, наверняка, но какая-то часть уцелела… Не то, что у них на Вачане.
Офицер связи насчет хижин ошибся. У аборигенов не было даже их. Кто сидел на траве, кто лежал в тени, полузакрыв глаза и погрузившись в мысли и мечтания. Несколько аборигенов ходили взад-вперед. Возможно, беседовали, хотя фемарг слов не слышал.
Он подошел к ним со странным чувством жалости. Аборигены на него внимания почти не обратили. Кто-то покосился, остальные продолжали заниматься своими делами. Понимают ли, подумал Зорг невольно, что он прибыл издалека, со звезд?
Он ухватил одного за рукав. Абориген был молодой, загорелый, но не мускулистый. Совсем не похож на тех землян, которых он помнил по кадрам старой кинохроники. Те были яростные, мужественные, с огнем в глазах и необузданным желанием покорить вселенную. Этот же вяло повел на него большими печальными глазами, уже через мгновение его взгляд потух, уйдя куда-то вглубь своего «я».
— Послушайте, — сказал Зорг, старательно выговаривая слова земного языка, — что здесь произошло?
Он потряс аборигена, стараясь привлечь внимание.
— Что? — переспросил тот странно тонким голосом. — Ничего…
— Война, эпидемия, катаклизм? — допытывался Зорг.
— Нет…
— Почему же обезлюдел город? Почему опустела планета?
Абориген смотрел непонимающе. Потом ответил тихо, прислушиваясь к своим словам, словно не будучи уверен в их точности:
— Город, техника… Это детство, это уже неинтересно… не то.
Фемарг разозлился, глядя в безмятежные глаза. Неинтересно, видите ли! Горек хлеб цивилизации. Конечно, проще лежать как обезьяна под деревом и ждать, пока зрелый плод сам упадет в рот!
— Вы хоть знаете, что в городе? Умеете пользоваться сохранившимися механизмами?
Как он и ожидал, абориген отрицательно покачал головой:
— Нет… Все давно забыто.
Раздосадованный командующий вернулся к бронетранспортеру. Десантники перевели дух и опустили атомные автоматы.
Вечером Зорг пожаловался Еру:
— Раса оказалась с гнильцой… Тем достойнее слава нашей, что шла по пути прогресса, не ведая колебаний и сомнений. Нам все и всегда просто и ясно.
Ученый неопределенно хмыкнул. Он старался не смотреть на фемарга.
— Мы трудились, а не рассуждали, — продолжал Зорг победоносно, — а эта раса погубила себя тем, что при малейшем затруднении по пути прогресса начинала сомневаться в избранном пути, искать альтернативы…
— Должен вам заметить, фемарг, — не удержался ученый, — что у нас тоже было подобное.
— У нас?
— Да, у нас. Так называемые, искания Акреза, который поднял было целый пласт морально-этических проблем.
— Что-то не слыхал о таком, — пробурчал Зорг. Вдруг он встревожился,
— а что с ним?
— Исчез. Как было сказано: «В интересах нации».
— Фу-у… От сердца отлегло. А то представил себе, что и с нами приключилось бы такое!
Вдруг они увидели на городской площади аборигена. Тот направлялся прямо к ним. Был он прямой, стройный, загорелый. Крупные глаза смотрели чисто и ясно.
— А что будем делать с ними? — спросил ученый.
— Уничтожим. Хорошо, что напомнили. Нужно не затягивать.
Абориген подошел, остановился. Фемарг и Свит Ер с любопытством ждали, что он скажет.
— Что вы… хотите? — спросил абориген тонким голосом.
— Мы исследуем ваши города, — сказал Свит Ер вежливо. — Хотим понять ваши машины. Вы можете помочь?
— Нет, — ответил абориген равнодушно, — мы давно забыли, как они действуют… Вы затем, чтобы понять их действие?
— Нет, дорогой, — ответил фемарг насмешливо, — мы здесь, чтобы остаться. Это теперь наша планета.
Абориген посмотрел на них пристально. У генерала возникло чувство, что перед этим дикарем он как на ладони. Он видит их насквозь, читает мысли, понимает каждую клеточку тела.
— Вам пора возвращаться, — сказал абориген тихо.
— Нет уж! — сказал фемарг.
Он подал знак солдатам. Абориген не шевельнулся, но под ним дрогнула почва. Зорг ощутил, как тело сковал ужас.
Бронетранспортеры, палатки, оборудование — все поднялось в воздух и зависло неподвижно. Исполинский корпус звездолета накренился, оторвался от земли и тоже застыл в этом нелепом положении с неработающими дюзами. Из раскрытого люка сыпались люди, но тоже зависали, не касаясь земли.
Ярко вспыхнул ослепительно белый плазменный свет, выжег тени. Зорг инстинктивно зажмурился, а когда открыл глаза, под ногами у него были плиты… космодрома. Космодрома родной планеты Вачан, откуда он стартовал двенадцать лет назад! На края поля неведомая сила опустила все десять звездолетов. В центре космодрома появились бронетранспортеры. Солдаты выпрыгивали и, роняя оружие, разбегались. Лица у всех были белыми от ужаса.
Командующий обернулся, Свит Ер по-прежнему стоял рядом. Краска медленно сползала с его лица по мере того, как он осознавал случившееся.
— Что это? — прошептал Зорг. Голос фемарга срывался, впервые утратив командные нотки.
— Это… это они, — выдавил Свит Ер.
— Кто?
— Земляне! Они… они не выродились. Переоценка ценностей привела к еще большему могуществу. Они искали, они копались в душе, а попутно обрели и добавочную мощь!
— Но как? Как перебросили за секунду весь флот, если мы шли к Земле со скоростью света двенадцать лет?
— Я же говорю, что они нашли другой путь!.. Теперь они — владыки материи. Живут в космосе также просто, как мы на планете. Значит, могут жить в пространстве, во времени, в недрах сверхгигантов, коллапсаров и черных дыр… Они владыки всего! Поэтому их так мало на Земле, что они всюду.
— Значит, нашему народу конец, — прошептал фемарг обречено. — Они нас отсюда не выпустят, а здесь… на нашей родной планете… вот-вот грянет катастрофа из-за надвигающегося оледенения.
Свит Ер помолчал, потом сказал тихо, просительно:
— Они… не сердятся. Могли же просто стереть нас с лица планеты? Могли. Но вернули, как неразумных детей. Они понимают нас! Может быть, сами в своем детстве были такими же… В таком случае у нас есть шанс…
— Какой? — жадно спросил фемарг.
— Просто попросить их!.. Попросить о помощи. Если хотите, обратиться с молитвой. Кто силен, тот добр.
Земля дрогнула снова. Они испуганно огляделись. Все осталось, как будто по-прежнему… Космодром, ряды звездолетов, бронетранспортеры, растущая паника на поле по мере того, как десантники начинали понимать, где находятся.
— Тени! — вдруг сказал Свит Ер.
Фемарг в страхе взглянул на небо. Солнце, которое минуту назад было над горизонтом, теперь оказалось в зените!
Ученый прошептал в благоговейном страхе:
— Этот абориген перебросил через пространство всю нашу звездную систему. Куда? Не знаю. Либо через пылевое облако, что угрожало нам, и теперь нам еще сто девяносто миллионов лет до новой встречи, либо…
— Это вообще не наша галактика, — выдавил Зорг. Горло ему сжимал страх. — Я хорошо знаю звездные карты!
— Значит, в другую вселенную. Или в иной цикл нашей… Они владыки, владыки времени и материи!
Фемарг потрясенно указал на небо. С востока выплывала яркая звезда. Судя по размерам, это была планета, подобная их миру. Немного погодя, появилась еще одна, потом еще и еще…
Свит Ер тыкал в них пальцем, считая подарки землянина. Командующий, не глядя на них, кашлянул смущенно и сказал непривычно просительным тоном:
— Скажите, Свит… В чем заключались искания Акреза?
|
|
Тайные волхвы |
Тайные волхвы
Юрий Никитин
Человек, изменивший мир
Юрий Никитин
Тайные волхвы
Николаю Дождеву не везло с первых дней жизни. Крепкий здоровый ребенок, естественно, единственный — по системе «айн киндер» он привел в умиление еще нянечек в роддоме. Затем ненаглядный Коленька — любимейшее чадо двух бабушек и дедушек, которым мама с папой подкинули ребенка при первой же возможности.
Папа и мама, абсолютно здоровые и всегда жизнерадостные, постоянно носились с рюкзаками и палатками, занимались йогой и ритмикой, замой купались в проруби, так что ребенок рос на коленях родителей предыдущего поколения, которые делали все, что угодно любимому и единственному внучку, самому-самому лучшему на свете.
В результате, как впоследствии отметил этот ребенок в минуту просветления, его мозг за ненадобностью не развивался. Бабушки и дедушки ловили на лету любое его желание, тут же выполняли.
Затем, нагрянула другая беда: подвели здоровье и сложение. От родителей ему достались плотные кости, широкие плечи, выпуклая грудь и увесистые кулаки. А рост и так немалый, добавила акселерация. Любящие бабушки и дедушки тут же отдали чадо в спортивную школу: чтоб никто во дворе не смел стукнуть, лучше сам пусть бьет. Затем, пришло, будь оно неладно, увлечение каратэ.
Увы, эта грязная эпидемия не миновала и Николая. С его молниеносной реакцией и мощной мускулатурой начальный курс удалось пройти быстро и почти без травм. Его заметили тренеры, выдвинули в лидирующую группу, ускоренным методом превращая в свирепого зверя, который бьет во всех направлениях, каждого встречного рассматривает лишь с точки зрения уязвимости.
Даже на людной улице Николай автоматически отмечал: этого пинком в живот, того — ребром ладони по лицу, в прыжке достану ногой третьего, тем самым оказываюсь на ударной позиции возле остальных, у которых такие непрочные грудные клетки и незащищенные кадыки…
И тут совсем было притихший мозг взбунтовался. Ускоренный курс привел к тому, что Николай, так сказать, объелся сладким. При обычных темпах стал бы типичным представителем этого грязного вида спорта: жестоким и крепким механизмом, с угрюмым оценивающим взглядом, мысленно постоянно выбирающим у собеседников самые болевые точки — для каратэки нет запрещенных приемов! — умеющим наносить удары ниже пояса, в спину, зверски и подло бить ногами лежачего…
…но сегодня проснулся с внезапным отвращением к самому слову «каратэ». Всю ночь снились пещеры, звероподобные люди. Горели костры, кого-то привязывали к дикой лошади и пускали в степь, от него ждали распоряжений, а он стоял жалкий и струсивший, боясь признаться в бессилии современного горожанина, живущего готовыми алгоритмами, в неспособности мыслить, принимать самостоятельные решения…
Приглушенно звякнул телефон. Николай нащупал трубку:
— Алло?
— Привет, — послышался бодрый голос тренера. — Ты дома, старик?
— Дома, — буркнул Николай. Мозгов у тренера тоже не очень, если звонит ему домой и такое спрашивает. Впрочем, остальные каратэки на том же уровне.
— Вот и хорошо, — обрадовался тренер, — а то звоню-звоню, а оно то срывается, то занято… Наберу две-три цифры, а там «пи-пи-пи», и начинай все сначала…
Николай слушал и морщился. Кому надо, что ты объясняешь? Занята была линия, ну и занята. Такое случается. Зачем всякий раз подолгу талдычить, как именно крутил телефонный диск, куда совал пальчик? Ближе к делу!
Впрочем, с чего это вдруг так взъелся? Тренер всегда начинает так, и никого не удивляет. Сейчас пойдет бодяга о соревнованиях, о необходимости выиграть кубок, о блестящих перспективах…
А вот к соревнованиям он абсолютно не готов. Наполненная странными снами ночь разрядила, как дешевую батарейку. К тому же, появилось отвращение к звериной драке, что стала еще отвратительнее от того, что холодный интеллект внес рациональные приемы как бить жестче, больнее, подлее… Даже волки при драке не дерут упавшего, ни один зверь не бьет соперника в спину…
Он брезгливо передернул плечами, снова поднес трубку к уху. Тренер еще заканчивал про эпопею с телефоном, бросил на прощанье:
— В два тридцать — общий сбор в малом зале! Автобус придет в два сорок пять, не опаздывай.
— Хорошо, — ответил Николай тоскливо.
Он положил трубку. Некоторое время еще лежал в постели. На душе было так паршиво, что зарыться бы куда-нибудь в прошлогодние листья, чтобы спрятаться от этих соревнований, тренировок, дебилов-друзей, красивых дурех, что смотрят только на могучие мускулы…
Неохотно поднялся, некоторое время бесцельно бродил по комнате. Сварил кофе, хотя при строжайшем режиме надо начинать с молока. Долго с отупелым видом сидел возле окна.
Когда снова зазвонил телефон, было уже одиннадцать, а он все бесцельно смотрел на улицу через стекло.
— Алло?
— Ой, кто это? — послышался в трубке удивленный игривый голос.
— Да я это… Привет, Марютка.
— Ой, Нико!.. Я тебя не узнала. Ты всегда так шикарно говорил «але…» Сколько раз тебе говорить, не зови меня Марюткой! Я даже по паспорту Марина, а вообще-то я Марианна.
— А я просил не называть меня дурацким Нико. Меня зовут Николай. Можно, Коля. Разве, плохо?
— Ты никогда меня раньше не поправлял. Ладно, если хочешь. Хотя Нико звучит получше! Хоть и по-славянски, а все же чуть западнее, по-иностранному. Ты уже встал? Не переутомляйся, тебе понадобится вся энергия. Люблю каратэ… Только там и остались настоящие парни.
Николай стиснул зубы. Самая красивая девушка в городе! Где не появись с ней, балдеют от и до. Настолько красивая, что уделить ей кроме красоты еще что-то, бог счел диким расточительством. Мол, и так все будет к ее услугам.
Правда, еще вчера не замечал, что она всего-навсего красивая.
— Марютка, — сказал он ласково, — ты извини… Мне нужно сосредоточиться.
— Все-все, — донеслось в трубку послушное, — испаряюсь до вечера.
На стенных часах пробило два. Он вздохнул, нехотя оделся. Хотя бы землетрясение, извержение или наводнение! Не выиграть ему кубок. Разделают, как боги черепаху.
Коротко взглянул в зеркало. Крепкий молодой гигант в моднячем джинсовом костюме. Мускулы так и прут, весь из железных мускулов. Внутри же — заячья душа. Дать кому-то в рожу — запросто, а сделать хоть что-то, что надо самому, а не «как принято» — ни в жизнь не осмелится… И это жизнь?
Он громко вздохнул, проверил: выключил ли кофеварку и направился к дверям. В прихожей переобулся, вытащил из кармана ключ, но в этот момент прямо из стены выступила сгорбленная старуха. Из несущей стены, не от соседей! Каскадерша, что ли?
У гостьи было злое хищноватое лицо, нос крючком, одета как многие старухи — во что-то неопределенное. Грязные седые волосы свисали редкими жидкими космами по обе стороны худого и темного как кора тополя лица. От старухи несло странно знакомым запахом: мощным и устойчивым.
Старуха пристально смотрела на Николая. Он непроизвольно поправил галстук. Хотелось вытянуть руки по швам, но он удержался.
— Испослать тебе, Коло, — сказала старуха. Голос у нее был древний, но звучный и сильный, словно ей часто приходилось выступать перед большой аудиторией.
— Э… здравствуйте, — ответил Николай ошарашено. — Простите, я даже не заметил, как вы вошли…
— Я торопилась, — сообщила старуха. — Готов ли ты, отроче, к испытаниям?
— Честно говоря, не совсем… Но куда денешься?
— Вот и хорошо. Так и запишем: отправляешься по доброй воле. А то я готовилась улещивать. У нас строго, все только добровольно!
— Все мы добровольцы-любители, — пробурчал Николай. — Профессионалы в гнилом мире… Я не встречал вас в спорткомитете. Или вы из прессы? Телевидения?
— Да, из дальновидения. Из дальнодействия тоже… Дай руку! И держись крепче.
Пальцы Николая попали в стальные тиски. «Бывшая чемпионка», мелькнуло у него в голове. Подобных энергичных старух уже встречал. Кто из них не вел аэробику или группы здоровья, те умело пристроились в спорткомитетах, в спортивной прессе, комментаторами и обозревателями…
Старуха надулась как перед толчком штанги, побагровела. Ее страшная рожа дико перекосилась. Коротко и зло вспыхнул ядовито-белый свет, сухо щелкнуло. Запахло кипящей смолой и серой. В лицо ударило ветром, щеки коснулось мягкое, словно крылья летучей мыши. Часто замигал свет, словно кто-то все быстрее и быстрее щелкал выключателем.
Внезапно мелькание прекратилось. Снизу резко и больно стукнуло подошвы. Он едва не рухнул на колени, но мощная рука старухи удержала. «Ну и бабка», подумал он тревожно. «Штангой к тому же занимается…»
В ноздри ворвались запахи, сопровождающие старуху. Николай узнал родной аромат: так пахло в конце тренировок в секции каратэ. Правда, сейчас запах был таким всепобеждающим, словно каратэ занимались кони-тяжеловесы, которые отродясь не мылись.
Они стояли в небольшой тесной коморке с низким потоком. Николай все еще держался за руку старухи.
— По здорову ли? — спросила старуха почему-то шепотом.
— Что-что? — не понял Николай.
Он тоже отвечал шепотом, инстинктивно подражая старухе. Все-таки, чемпионка. Сразу видно, хоть и с неприятной приставкой «экс».
— Хорошо ли перенес перенос, — пояснила старуха угрожающим шепотом.
— Да вроде нормально…
— Слава Приснодеве!.. Запомни, ты — Коло.
— Коля, — поправил Николай.
— Коло, — прошипела старуха. — Царевич коло.
— Кто-кто, я? — изумился Николай.
— Ты, недоросль, — ответила старуха, слегка повышая голос, глаза ее победно горели в полутьме красным огнем, как у хищного зверя, или как у спортсменки, идущей на побитие рекорда. — Добровольно согласился!.. Теперь ты наш… Запомни — царевич Коло. И не смей перечить, а то не сносить головы. Выполнишь то, зачем призвала, тогда освобожу.
— А куда я попал? — всполошился он. — Кто вы?
— Я, ведающая Ведами!!!
Старуха снова крепко сжала ему пальцы, ногой толкнула дверь. Они шагнули в комнату побольше. В два узких окошка падал солнечный свет, на стенах висели огромные мечи и топоры, блестели узкие кинжалы. Посреди комнаты стоял грузный мужчина с красным одутловатым лицом, похожий на тяжеловеса в отставке. Рядом с ним гордо выпрямилась девушка в легком охотничьем костюме. Мужчина был в белом балахоне, подпоясанный веревкой толщиной в руку, на Николая пахнуло хорошим вином.
Девушка метнула на Николая взгляд, в котором были ненависть и отвращение.
Николай дернулся. Копия Марины!.. Хотя нет, Марина — бледная копия, а здесь одухотворенный оригинал.
Старуха сказала с нажимом, не выпуская руки Николая:
— Вот царевич Коло!.. Почивал он добре, видел вещие сны.
— Какие? — бухнул мужчина тяжелым басом. На Николая снова накатилась волна запахов марочного вина, но глаза борца-тяжеловеса оставались острыми. Такого, понял Николай, чтобы свалил хмель, надо еще в придачу влупить молотом между ушей, иначе не шатнется.
Николай не успел открыть рот, как старуха больно сдавила ему кисть, сказала скрипуче:
— Зрел он, что быть великой Дане и во веки веков! Быть вплоть до окончания света и начала нового круга вселенной!
Борец в балахоне с веревкой презрительно хмыкнул. Старуха напряглась, злоба в ее глазах засветилась ярким пламенем:
— Еще видел он, что проклятые апийщики будут повержены, аки погань слабая, прах же их развеется по Степи! А тебе, Чугайстырь, придется худо, если не соберешь остатки ума, еще не пораженные проклятым чужеземным зельем! Тьфу-тьфу на тебя, южник!
Мужчина снова хмыкнул, но дыхание отвел в сторону. Бабка очко выиграла, и Николай покосился на мужчину с сочувствием. Эта бывшая чемпионка, а ныне каскадерша ведающая какими-то Ведами, ему не нравилась.
Вдруг он ощутил, что старуха незаметно, но явно потащила к боковой стене, где виднелась еще дверь. Над ней скалила страшные клыки голова огромнейшего кабана, он люто смотрел на Николая. Чем-то показался похожим на ведающую Ведами каскадерку. Какая-то драма, подумал Николай с привычной опасливостью средне интеллигентного человека, который привык избегать не только любых драм, но даже нигде не оказывается свидетелем. А тут вдруг даже драма идей…
У двери старуха оставила Николая. Двери заскрипели, хотя петли были ременные, на гвозди не было и намека. На пороге Николай оглянулся. Все трое смотрели ожидающе. Мужчина — сожалеюще и как-то обрекающе, старуха с удовлетворением потирал ладони и гнусно хихикала, а девушка испепеляла ненавидящим взглядом, в котором было непонятное торжество.
Ничего не понимаю, подумал он потрясенно, но лучше подальше от трагедий. Осторожно переступил порог, впереди длинная светлая галерея, половицы громко поскрипывают, пахнет сосновой смолой и свежими стружками. Слева в стене через равные промежутки шли двери, справа узкие окна, через которые в терем не пролезть, зато отсюда удобно метать копья и стрелять из лука или пулемета. Однако ни копий, ни луков на стенах почему-то не было, хотя под крюками в стене белели светлые пятна, словно оружие тут висело долго, но перед его приходом убрали…
Сзади, где осталась старуха с борцом и девушкой, с хищным чавкающим звуком захлопнулась дверь. Николай вздрогнул, по спине наперегонки понеслись крупные мурашки.
Он сделал еще пару шагов, внезапно, ближайшая дверь резко распахнулась. Толкаясь, в галерею вывалилось четверо вооруженных мужчин. Двое поспешно загородили дорогу к отступлению, двое бросились на Николая с поднятыми мечами.
Рефлексы каратэки сработали мгновенно. Николай высоко подпрыгнул, сделал быстрые движения руками и ногами, издал во всю глотку дикий устрашающий вопль на уровне обладателя черного пояса.
Нападающие будто на скалу налетели. Двое повалились на пол, обхватив голову руками, мечи выскользнули из ослабевших пальцев. Остальные, что перекрывали дорогу, прижались к стенам, освобождая путь. Они мелко-мелко тряслись, зубы стучали как дорожные пневмомашины.
Николай услышал потрясенный шепот:
— Свят-свят!.. На оборотня, паразиты, послали!.. Не предупредили! Да чтоб я за такие деньги…
Распахнулась торцевая дверь. Оттуда шагнула девушка, чье лицо так поразило Николая. Она увидела четырех поверженных воинов, на мгновение остановилась в растерянности. Но странная это была растерянность… Как будто ждала этой схватки, но не предполагала, что закончится именно так.
Долгий миг они смотрели друг на друга, затем лицо ее изменилось, Николай понял, прыгнул через нападающих, что ныне старались укрыться друг за другом, отбежал к следующей двери и поспешно рванул за бычий рог, вбитый вместо ручки.
Он оказался в комнате, где по нервам шарахнули все те же стены из грубо обтесанных бревен, блеснули бойницами света два крохотных окошка. На стенах — гигантские головы медведей, лосей, кабанов. Между ними в изобилии висят крест-накрест боевые топоры и огромные мечи с расширенными к концу лезвиями.
Николай торопливо сорвал со стены короткий меч, ощутил его недобрую тяжесть. В коридоре уже слышались крики, и он сунул лезвие в дверную ручку вместо засова.
Из окна видел широченный двор, обнесенный крепким забором. Возле ворот дремали четверо стражей, вооруженных копьями. У коновязи фыркали и тревожно перебирали ногами красивые кони.
В дверь глухо бухнуло. В коридоре раздался топот, в дверь ударили сильнее. Послышался приближающийся звонкий голос: «Мужи вы аль нет?… Ломайте! Дракон — пусть дракон, но не пришибем гада сейчас, погибнем все».
Дверь затрещала, доски прогнулись. Николай поспешно рванул заднюю дверь, миновал короткие темные сени. Под ногами мяукнуло, он оказался на крыльце.
В глаза ударило утреннее летнее солнце. Тяжело дыша, он ошалело оглядывался. У дальнего колодца кривоногий мужичонка, отчаянно зевая, таскал воду и выплескивал ее на вымощенный камнем двор. Возле ворот дремали воины. Фыркали и чесались кони. Внизу у крыльца остановился поросенок и внимательно смотрел на Николая.
Один из стражей услыхал скрип двери, поднял голову. Сонные глаза сфокусировались на Николае, он тут же стал вскарабкиваться на ноги и, еще стоя на четвереньках, заорал:
— Слава царевичу Коло!
От него шарахнулись, разбежались, подбирая оружие. Еще с закрытыми глазами заревели усердно:
— Слава!
Первый вытянул шею, сказал опасливо, присматриваясь к терему:
— А что там за вервие?.. Никак тати вознамерились проникнуть?
Николай сбежал по ступенькам. Стражей качало, от них за версту несло крепкой брагой.
— Спите, — выкрикнул он. Его трясло от пережитого ужаса. — Там не тати, а вороги! Меня жизни лишить возжелали!
Воин ахнул, чуть не выронил копье. Его челюсть отвисла до пояса:
— Неужто Чугайстырь решился…
Второй страж яростно заколотил рукоятью меча по медному щиту. По двору разнесся тревожный тягучий звон. По обе стороны дворца отворились двери подвальных помещений, оттуда полезли полуголые и сонные, однако при оружии мужчины свирепой внешности. Они сопели и шумно чесались, грозили стражу кулаками, что все еще колотил в щит.
Двери на крыльце в треском распахнулись. Четверо мужчин, что напали на Николая, лавиной неслись по ступенькам. Обгоняя их, вперед вырвалась девушка. В ее зеленых глазах плясало пламя, в тоненькой руке грозно качалось короткое копье.
Со стражей и сопящих полуголых мужчин сон как ветром сдуло. С веселыми воплями она перехватили заговорщиков, грозно зазвенело оружие. Рубились люто, но никто еще не упал, только двое окрасились кровью, а тем временем трое полуголых гридней переглянулись, отвязали от поясов волосяные арканы… Свистнули веревки. Двое схватились за петли на горле, выронили мечи. Их повалили и вытащили из схватки, пиная и не давая сбросить веревки.
Двое с девушкой еще яростно рубились, но снова взвились над ними арканы… Бросали укротители диких коней, еще двое упали с петлями на горле, и тут же огромный гридень издали прыгнул на девушку, сбил ее с ног.
Через двор уже мчался массивный, добротно одетый мужчина в доспехах. Земля под ним гудела, словно бежал слон. Огромный меч в его руке казался кинжалом. Еще издали он закричал трубным голосом:
— Имать живыми!.. Будем вести дознание!
Нападавших подняли, поставили на ноги. К удивлению Николая, уже все пятеро были туго стянуты лыковыми веревками. Стояли, тесно прижавшись спинами, словно готовились отбиваться.
Среди стражей слышались насмешливые возгласы:
— Попались, вороны!
— Промахнулся, Чугайстырь…
— Теперь Моряне точно итить за Коло…
Массивный мужчина коротко поклонился Николаю, резко бросил стражам:
— В сруб!.. Стеречь крепко.
Взгляды скрестились на Николае. Даже огромный мужчина, явно немалое начальство, смотрел внимательно, видимо, ожидал одобрения приказа.
Николай кашлянул, сказал осторожно:
— Да, конечно, в сруб… Разберемся в милиции. А девушку отпустите. Негоже нам с женщинами воевать.
Кто-то из собравшихся сказал ехидно вполголоса:
— Съел, Радар?
Массивный мужчина нахмурился, сказал убеждающе:
— Царевич, позволь возразить!.. Не дай любви к Моряне ослепить тебя. Эта зеленоглазая змея в схватке стоит троих мужчин. Где сам Чернобог не сладит, туда ее посылает!
Николай в затруднении обвел взглядом застывшие лица многочисленной охраны терема. Похоже, что до конституционной монархии далековато, царевич здесь не хвост собачий, еще власть имеет.
— Я сказал! — бросил он с нажимом, сам удивляясь своей смелости. — Мы не может падать так низко, чтобы начинать страшиться женщин. Эти жуткие времена еще настанут, но сейчас — они нам не ровня!.. Снимите с нее путы, она свободна.
Среди охраны пронесся ропот удивления. Радар пристально посмотрел на Николая. Тот закончил:
— Любовь ослабляет слабых, сильные видят еще дальше. Эта женщина свободна! Дайте ей коня, пусть уезжает.
Он надменно отвернулся, не зная, что сказать еще. Пошел обратно к терему — там старуха, что притащила его сюда. Единственная, кто знает его жалкую роль. Пусть отправит его обратно, иначе удушит эту гадину, чемпионка она там или нет!
Уже на крыльце остановился. Моряну освободили от веревок. Угрюмый воин подвел ей коня, но зеленоглазая красавица мотнула головой, требовательно указала на другого. Среди охраны прокатился шепот одобрения. Смелая девка! Еще и коленца выкидывает, хотя по лезвию ходит.
Воин усмехнулся поощрительно и, не получая других приказаний, подвел ей легконогого рыжего красавца. Девушка как птица взлетела в седло.
Николай уже взялся за дверную ручку, когда сзади послышался топот. Моряна осадила коня, тот поднялся на дыбы, дико заржал.
— Коло! — позвала она звонко. — Я свободна от позорного плена и от клятв?
— Конечно, — ответил он, теряясь в догадках. Потом вспомнил реплики в толпе: — От всяких обязательств передо мной я тебя освобождаю. Живи, как хочешь. Люби, кого хочешь.
Конь нетерпеливо гарцевал под нею, демонстрируя силу и молодечество, словно двор был полон не гриднями, а молодыми кобылицами. Моряна удержала его, рассматривая Николая с огромным удивлением. Сказала, будто не веря своим ушам:
— Твое слово… твердо?
Он ответил оскорблено:
— Это слово мужчины! Ты свободна, как и я… свободен.
Он толкнул двери. Если нет умных слов, то можно хотя бы удалиться с умным и загадочным видом. Это ошарашивает, заставляет предполагать, что кроется некий мудрый подтекст.
Николай почти бежал по галерее. Где он оставил ту ведьму, что притащила его сюда? Пусть немедленно вернет его обратно! В этом мире все _вс__ер__ье_з…
На полдороге его догнал Радар. Николай ощутил на плече тяжелую как скала руку.
— Пора к Сварогу, — сказал он твердо.
— У меня дела, — огрызнулся Николай.
Радар взглянул на него с великим изумлением:
— Царевич, — сказал он медленно, — верно ты ослышался… Я сказал: тебя ждет Сварог…
Николай понял, что надо остановиться и хлопнуть себя по лбу:
— Ах, да, — произнес он, но голос его вдруг сел, ибо в мозгу всплыло воспоминание о Свароге, но было то воспоминание настолько невероятно, что он едва поверил, — да-да, великий Сварог… Эти заговорщики отвлекли, чтоб их…
Он потоптался на месте, давая Радару шагнуть первым, чтобы угадать направление. Радар грузно шагал рядом, одобрительно бурчал:
— Заговорщики — дело житейское… Не огорчайся. Кто не имеет врагов, тот не человек. А поступил ты вельми мудро… Ну, стал бы рубиться? Хоть как искусен в бою, но зарубили бы как жабу на дереве. В спину бы ударили! Это зеленоглазое порождение самой лютой ведьмы на белом свете очень уж не хотело идти за тебя!.. Правда, кто ищет жену без недостатков, всю жизнь холостякует… Или шастает к чужим женам — тоже выход.
— Леший с ней, — сказал Николай нервно.
— Она же двоих поставила еще внизу! Чтоб нахромился на копья, если прыгнешь в окно. А ты всех обхитрил, не попер дуром.
Они прошли уже целый ряд комнат, комнатушек, светлиц и горниц. Николай бросал отчаянные взгляды по сторонам. Где же ведающая Ведами, а попросту — ведьма?
— Пресвятые боги охраняли тебя, — продолжал со смаком рассуждать Радар. — Ты мудро поступил, что враз обратился в дракона!
— Что-что? — переспросил Николай, не поверя ушам.
— Гуторю, что вовремя перекинулся драконом. Да еще в такого облого и озорного! Не скрывайся, нам же не пазакладало. Все драконий вопль слышали. Не таись, мудрость волхвов — не такой уж и позор для воина. Я знаю одного в старшей дружине, что умеет читать и писать, и то не стесняется. Чуть что не так, в рыло бьет… Совсем как неграмотный!
— Вот оно что…
— Те олухи сразу бы разбежались, но Моряна разве чего устрашится? Говорит, хоть зайчик, хоть птичка, хоть дракон, а от ее звенящего копья та паскуда не уйдет… То есть ты, царевич.
— Спасибо. Но ни мне, ни дракону она не нужна. Пусть катится.
Радар даже запнулся. Недоверчиво поглядывал на Николая. Наконец сказал с чувством:
— Я уж думал, что в тот раз почудилось… Позволь, поздравить! Это чародейство чуть тебя не сгубило. Мыслимое ли дело: сама причаровала, а теперь убивцев подсылает, только бы не итить за тебя! Пойми этих баб. А это такая змея, что за Чернобога отдай ее — и того уходит! Зря им столько воли дали. Ведь, чем больше бабу бьешь, тем борщ вкуснее…
Они вошли в просторную комнату. На стенах всюду сверкало великолепием множество мечей, топоров, булав, шестоперов, акинаков, кончаров, кинжалов, разнообразных луков. «У нас книжные полки, — понял Николай. — Подписки, подписки, подписки… Энциклопедии, вон те булавы — словари… В таком подарочном оформлении, что даже пользоваться жаль».
Радар озабоченно всматривался в длинный шнур, что тянулся под потолком. Один конец был утоплен в толстой горящей свече, и Николай узнал будильник еще до того, как заметил на шнуре отметки через каждые полпальца, а на другом конце гирьку над старым медным щитом.
— Опояшешь чресла мечом, — велел Радар. — К Сварогу опаздывать негоже.
Николай второй раз в жизни взял в руки меч. Самый неказистый, изданный массовым тиражом. Радар одобрительно прогудел:
— Верно… Оружие ты завсегда умел выбирать.
— Чутье, — пробормотал Николай.
— Это у нас в крови, — сказал Радар гордо, и Николай вспомнил Ахилла, выдавшего себя тем, что спрятанный среди дочерей Ликомеда, схватил меч, и Святослава с его культом меча, и даже историю с хазарами, которые пришли взять дань с русичей… Им передали меч, и хазарские старшины сказали: «У нас сабля острая с одной стороны, у них — с обеих. Не мы, а они будут володеть нами», и вскоре после этого хазары были разбиты русичами, и их царство исчезло с земли.
Значит, и у меня в крови, подумал Николай обеспокоено за свою репутацию одухотворенного интеллигента. Дед ему часто рассказывал про гетмана Атиллу, который нашел утерянный меч Арея и победно пронес по Европе, и еще про огненный Меч, который всякий раз появляется из-под земли в окрестностях Киева, когда стране грозит беда…
Меч донельзя оттягивал пояс, перекашивая Николая, и тот чувствовал себя глупо, придерживая сползающие брюки и стараясь поспеть за Радаром. Все время ощущая эту недобрую тяжесть, он вслед за Радаром вышел из терема.
С этой стороны был задний двор. Здесь гоняли по кругу лошадей, шлялись в обнимку подвыпившие воины, возле стены рослый мужик в звериной шкуре отбивался коротким мечом от двух наседающих скифов. Возле высокого забора ржали оседланные кони.
Они быстро миновали двор. Радар открыл малозаметную калитку, пропустил Николая. Перед ними расстилалась огромнейшая вымощенная булыжником площадь, по ту сторону возвышался терем колоссальнейших размеров. Даже отсюда видно, что сложен из чудовищно толстых бревен. Куда тут египтянам с пирамидами! Разве что баальбекцы поработали… Хотя время сейчас более ранее. Возможно, строители-профессионалы потом принял другой заказ.
Подошвы Радара высекали искры, чиркая по булыжникам. Коней куют, отметил Николай. Значит, не самое дикое время, не самое… Чертова Ведающая Ведами!
По дороге им часто встречались хорошо одетые и вооруженные люди. Большинство были в шкурах, выделанных настолько небрежно, что сразу становилось видно — спесь!
— Хиппари, — определил Николай удивленно. — Ну и ну…
Его уши удлинились на четверть, так старательно ловил обрывки разговоров. Судачил об утреннем происшествии, говорили о непорочной деве Дане, о яростном Еруслане, ссоре Велета с Тором, о тайном культе Апии и его порочном волхве Чугайстыре…
Радар часто кланялся, наконец пробурчал тихонько:
— По двору идешь, хоть не надевай шапку! Откуда столько их набежало?.. И стран таких, поди, нету, а послы все едут и едут… Тьфу. Одни шпиены.
Николай заметил, что ему кланяются первому. Некоторые стучали рукоятками мечей в щиты, орали:
— Радар, в жертву заколотников!
— Бей раскольников!
— Теперь закрутятся, как жабы на горячем попеле!
— Все с гнилого юга понабирались, грамотеи!
— Отдай их Диву, у него дракон два дня накормленный!
— Ха-ха! Или запряги в плуг, пора Валы подновлять…
Николая как током ударило. Так это тот самый князь Радар? Он вспомнил, что когда в племени Славена начались распри, то все его три сына: Чех, Лях, и Рус собрали домочадцев и откочевали с Карпатских гор в долину.
На новом месте без столкновений тоже не обошлось. Границ нет, стада перемешиваются. Братьям до лампочки, а жены подняли хай. Или тещи. Словом, князь Радар по приказу Ляха был инициатором первого размежевания между славянскими племенами. Он же устанавливал знаменитый Кровавый Камень. Под ним закопали по трех младенцев от каждого племени, чтобы утвердить незыблемость межи… Видимо, демографическая бомба ахнула уже тогда, если приходилось вот так…
Впрочем, из более точных исследований Николай знал, что рассказ о Кровавом Камне не более, чем красивая, хоть и мрачноватая легенда, сочиненная более поздними летописцами. На самом же деле Лях установил контакт с жившим поблизости в пещере огромным змеем Краговеем, задобрил его, и тот, отрабатывая взятку, однажды набросился на стада Руса… Часть пожрал, остальные удирали с такой скоростью, что у коров молоко пропало, а неустрашимые быки стали бояться даже ящериц.
Именно тогда Радар победил Краговея, сунул в плуг и пропахал межу, чтобы все видели, где чье. Змей еле живой выбрался из плуга, дополз до владений Ляха и прокричал еще издали на последнем издыхании: «Помни, Ляше, по Буг наше!», а граница с того времени осталась. Недаром землю, выброшенную гигантским плугом Радара, так и называют: Змеиные Валы.
Ого, подумал Николай с невольным страхом. Далеко же затащила ведьма… Но даже здесь нет волчицы-воспитательницы, нет праотца Зевса или сказочного чудовища. Это образование представляет огромное политическое тело, об этом говорит разлад и распри: явно же Скифо-Русь существует — страшно подумать! — уже много веков…
Радар все ускорял шаг. Последнюю стометровку они почти проталкивались в толпе рослых здоровяков, одетых в шкуры. Голоса этих снобов тоже звучали грубо и «невыделанно», с нарочитой небрежностью. Жестикулировали резко, смотрели враждебно, прицельно, словно тоже прошли полный курс каратэ. У каждого на поясе висел короткий меч. Они даже Николаю кланялись небрежно, с видимой неохотой.
Возле терема стража стояла в два ряда. Все рослые, мускулистые, уже не в модных хипповых шкурах, а закованные в панцири. Николая и Радара осмотрели подозрительно, придирчиво. Старший едва удержался от требования сдать оружие.
В сенях пришлось переступить через ноги охранников. В полном вооружении сидели на лавках вдоль всего длинного коридора, даже не привстали. Ближе к концу коридора стали встречаться воины на ногах. Видно, лавок не хватило.
Николай чувствовал их изучающие взгляды. Стало неуютно, не привык, чтобы сверху вниз на него смотрело столько людей. Будто попал не в приемную великого Сварога, а в баскетбольную команду высшей лиги!
В конце коридора виднелась огромная дверь, больше похожая на ворота для слонов. Полностью из золота и серебра, украшенная полосами дорогого железа. По обе стороны застыли молодые гиганты. В тяжелых доспехах, с опущенным забралами — прямо металлические статуи, а не люди.
Радар приблизился к одному, шепнул на ухо секретное слово. Воин медленно наклонил, словно раздумывая, огромную как пивной котел голову в рогатом шлеме, и Радар толчком распахнул дверь.
Взору открылся огромнейший светлый зал. В окна било солнце, пахло свежим деревом и живицей. Солнце заливало оранжевым светом пол из светлых дубовых досок, натертый пчелиным воском. Бревенчатые стены почти не видны за гигантскими головами медведей, вепрей, лосей, пантер, тигров, единорогов… Между ними умело развешаны огромные мечи, клевцы, копья, щиты.
По размерам охотничьих трофеев, по отделке, компоновке, Николай оценил недосягаемую для простых смертных высоту, на которой находился хозяин. Здесь обитал Владыка, Властелин. Здесь жил Сварог!
Зал был пуст, только у самой дальней стены виднелось ложе на толстых резных ножках. Перед ложем кувыркался крохотный скоморох, у изголовья замер старец с огромной чашей в руке и в длинном до пола хитоне. На самом ложе виднелся распростертый человек.
Когда Николай в сопровождении Радара подошел ближе, у него перехватило дыхание. В постели лежал седобородый великан. Огромная голова с могучим лбом и запавшими глазами, огромное тело, длинные могучие руки. Кровать явно делали для него индивидуально… Впрочем, время массовых заказов еще не пришло.
Завидев вошедших, седобородый великан повернул голову, медленно повел рукой. Голос у него был старческий, но мощный:
— Коло, сын мой, подойди ближе.
Николай шагнул к кровати. Старик несколько мгновений с печалью всматривался в него. Волхв с чарой наклонился, что-то шепнул на ухо. Старик проговорил:
— Как видишь, сынку, я еще жив. Бог меня не берет, черти боятся. Я рад, что ты счастливо избежал опасности…
— Спасибо, Сварог, — ответил Николай.
По лицу старика промелькнула тень неудовольствия:
— Я Сварог лишь для народа, а не для сыновей… Вами как раз и не могу править себе на беду. Или хочешь сказать, что подчиняешься? Но я и так не верю, что ты замышлял заговор против собственного отца… Для вас троих, я по-прежнему — Таргитай.
— Выздоровления и многих лет тебе, Таргитай, — сказал Николай, поклонившись.
Глаза Таргитая удивленно расширились. Он чуть приподнялся, и дубовая кровать, что выдержала бы и слона, жалобно заскрипела. Волхв торопливо поддержал за плечи дряхлеющего гиганта, бросил на Николая недоумевающий взгляд.
Таргитай погладил свиток пергамента, что лежал в складках постели, сказал колеблющимся тоном:
— Ты выказал неожиданную мудрость, сын мой… Гнусные заговорщики, зная твой горячий и безрассудный характер, сочли, что ты обязательно вступишь в бой… У меня не стало бы сына, на которого возлагаю основные надежды…
Николай молчал, не зная, что ответить. Сзади шумно сопел Радар. Волхв протянул Сварогу чашу, тот нехотя сделал глоток. До Николая докатился душистый запах меда и степных трав.
Когда Сварог заговорил снова, в его мощном голосе звучала безнадежность:
— -Ты не передумал, сын мой? Нужно ли вести войско скифов в поход, который сулит так мало?
Все трое выжидающе смотрели на Николая. Даже скоморох перестал кувыркаться, стал прислушиваться. Николай пожал плечами, указал взглядом на скомороха. Дескать, и стены имеют уши. Этот вот под прикрытием дурацкого колпака, еще неизвестно на какую организацию работает и в каком чине там ходит..
Простодушный Радар сопел все громче. Николай, чувствуя себя припертым к стенке, сказал осторожно:
— Я хотел еще разок посоветоваться со специалистами… Надо точно учесть общественное мнение, узнать конъюнктуру… Какова экономическая база похода? Инфраструктура снабжения? Целесообразность? Ожидаемая выгода?.. Нельзя ли это ожидаемое получить без драки?
Человек с чарой ахнул:
— Совсем без драки?
Николай понял, что перехватил. Время еще не то, чтобы совсем без драки. Ответил с неохотой:
— Ну, хотя бы малой кровью…
На него смотрели с великим изумлением. Таргитай-Сварог даже рот открыл. Свиток у него в руках свернулся, но он даже не заметил.
— Ты вырос, мой мальчик. Мужество не только в мускулах, это редко кто понимает… Больше мужества требуется, чтобы воздержаться от применения силы! Но как ты до этого дошел?.. Впрочем, сегодня появился намек, что ты из Братства Волхвов, если владеешь искусством превращений… Иди, сын мой. Я верю в тебя.
Николай вежливо поклонился. Глаза у Таргитая и волхва с чашей округлились еще больше. Сопровождаемый Радаром, Николай поспешно покинул зал.
Снова они шли по длинному коридору мимо молчаливой стражи, и Николай лихорадочно перебирал в уме все, что помнил о Таргитае. Не густо, если сказать честно. В Элладе был праздник Таргелия, занесенный туда вторгнувшимися скифами. Он же принял впоследствии титул «сварог», что значит — правитель. В славянской мифологии Сварог стал верховным богом. Вторгнувшиеся в Индию племена занесли его и туда, а когда в прошлом веке там началось национально-освободительное движение, оно уже называлось «сварадж», что означает — «свое правление», см. БСЭ, т. 23.
Гм, по раскопкам, да и сам Таргитай подтвердил, у него трое сыновей… Что-то с ними связано! Но что?.. Вот что значит блистать на уроках физкультуры и отлынивать от уроков истории…
Он держался рядом с Радаром. Старался идти медленнее, чтобы по реакции князя узнать, не требуется ли чего по дороге к терему. А там он уже возьмет бабку за глотку, и пусть она хоть суперчемпионка, но заставит ее перебросить в свой мир! А то поймала на добровольном согласии! Кто же знал, что придется идти так далеко?
— Кто здесь самый мудрый? — спросил он молча шагавшего Радара. — С кем стоит советоваться?
Радар долго думал, ответил нерешительно:
— С Тещщей бы… Она, кикимора, вельми знающая ведунья… Да только злобная!
— Это ничего, — обрадовался Николай, догадываясь, о ком речь. — Где она? Веди!
Радар вздохнул с сожалением:
— Конечно, хитрее ее на всем свете нет… Ни на том, ни на этом. Только советоваться с нею нельзя.
— Почему?
— Хоть и ведьма, а все же баба. А походы — мужское дело. Женских могил нет в поле!
— Но ведь амазонки… — попробовал было возразить Николай.
Радар тут же прервал:
— То было давно и не все правда. К тому же и волхвы не все на свете знают! Каждый копается в чем-то одном.
— Понятно, — сказал Николай разочарованно. — Уже и здесь специализация… Посоветуюсь с другими. А где сейчас эта Тещща?
— А мара ее знает… В преисподней, наверное. У Чернобога или Стрибога наушничает, а то и к самому Нию пробралась. Хоть она и верховная ведунья богини Даны, но я ее, по чести говоря, больше боюсь, чем чту… Ладно, Коло. Я пойду готовить войско к походу.
— Иди, — разрешил Николай. — А я буду мыслить.
— Чо-чо? — не понял Радар.
— Упражняться с мечом, — поправился Николай. — Готовиться к кр-р-ровавым пир-р-рам на тер-р-ритор-р-р-рии стр-р-ратегического пр-р-ротивника!
Он закрылся в своей комнате, на всякий случай запер двери на прочный засов. Как выбраться из этой ловушки? И кто устроил на него западню в коридоре? Только ли Моряна по своей инициативе?.. Таргитай обмолвился, что из троих сыновей ставку делает на него. Не вздумали ли братья, зная об этом, попытаться исправить положение дел?
Вдруг он услышал странный шорох. Поднялась дверь в подвал, снизу по лестнице поднялся могучего сложения человек со слоновьим бивнем на плече.
Николай в страхе отпрянул к окну. Человек повернулся, увидел его. Грустная улыбка появилась на красивом мужественном лице. Был он немолод, на щеке и подбородке белели шрамы. Загорелое мускулистое тело тоже было в звездообразных шрамах. Видимо, страшен бывает в бою этот человек, если враги не рискуют приблизиться, бьют стрелами издали…
— Что, брат, так переполохался? — спросил человек усмешливо. — Просто на этот раз я решил покопаться прямо под теремом…
— А з-з-зачем? — пролепетал Николай.
— Что «зачем»? Зачем вообще веду раскопки? Ну, брат, я же объяснял! Вот у тебя страсть ходить в походы, у Липо — считать звезды, а у меня — раскопки…
«Так это Арпо, старший брат», догадался Николай. Он спросил:
— А раскопки… что-нибудь дают?
Арпо взглянул с жалостью, так на Николая смотрели все преподаватели, за исключением физрука.
— В смысле, богатства? Закопанных кладов?.. Я их не ищу. Впрочем, сами под лопату лезут. Уже думаю, не помогает ли по дурости какой подземный леший? Только копну — горшок с золотом, копну — другой раз — адаманты, аметисты, прочие дорогие камни! Сколько же богатого люда жило… Конечно, я тут же зарываю снова. Я волхв-исследователь, а не кладоискатель.
«Вряд ли он организовал покушение», — подумал Николай растерянно.
— И как твои исследования? — спросил он жалким голосом.
Арпо уныло махнул рукой:
— Хуже некуда… Идиоты, только и делали, что воевали. А раз война, то уничтожали библиотеки, произведения искусства. Так что самый ценный материал дают… могилы. Представляешь, раньше хоронили только в скрюченном виде: подрезали сухожилия. Труп осыпали охрой, как будто бы кровью… Это придавали позу эмбриона, чтобы человек мог заново родиться в другом существе! Круговорот душ. Недаром же были говорящие звери, птицы, даже растения! Теперь хороним в выпрямленном, ибо человек — увы! — обязан оставаться человеком. Всегда.
— А что это у тебя? — спросил Николай.
Арпо гордо рассмеялся:
— Открытие!.. Помнишь, бандуристы пели про огромного Змея, с которым сражался храбрый Ивасик? Мол, когда такой Змей бежит, то земля дрожит, еще хоботом страшным машет, огненные искры сыплет? Докопался я до этой разгадки!.. Это кость того самого Змея. Только это не совсем змея, а зверь вроде слона, каких мы видели в южных походах, только покрупнее. И не голый, как слон, а с длинной шерстью, ибо, откуда тогда искры? Ведь сыны Велеса загоняли огнем их в ямы, там добивали, а бедный мохнатый зверь отбивался хоботом…
— Вот это да, — сказал Николай с искренним интересом.
Арпо вдруг изменился в лице:
— Брат, не задумал ли ты… Это нечестно, брат! Мы ж договорились. Ты обещал принять царский шлем. Ты из нас самый сильный, самый крепкий, самый мужественный и стойкий… А раскопки не такое уж и замечательное дело. Хоть и говорят, что историю изучают затем, чтобы извлекать уроки для настоящего — враки! Уроки истории в том, что люди уроков из них не извлекают.
Он смотрел с такой мольбой, что Николай поспешно заприсягнулся:
— Все-все так, как договорились! Не тревожься, брат. Я не подведу. А где Липо?
— Где же ему быть!.. На верхотуре. Там и спит.
Он подхватил бивень, вышел из комнаты. Николай бросился к лестнице, ведущей наверх. Если Арпо не при чем, то остается Липо… А на верхотуре зачем? Мечтает о возвышении? Или наблюдает как заговорщики пробираются?
Лестница оказалась длинной. Николай миновал по дороге пустую светелку, наконец ступеньки уперлись в потолок. На крышке лаза сидел домовитый паук и старательно душил муху. Десятки высохших трофеев украшали паутину.
Поколебавшись, Николай уперся в крышку. Со скрипом поднялась, паук обозлено метнулся в сторону. Николай по плечи высунулся на чердак. Паутины здесь во сто крат больше, свободен только один уголок…
Там возле открытого чердачного окна спал человек. Спал прямо на полу, завернувшись в плащ и зябко подтянув босые ноги. Всюду лежали тщательно выделанные телячьи шкурки, на которых старательно нарисованы… звезды!
— Липо, — позвал Николай тихонько. Он не сомневался, что это средний брат, очень уж похож на Арпо. Только мертвенно бледен в отличие от загорелого и мускулистого старшего брата.
Липо вздрогнул, открыл глаза, сел.
— Всю ночь наблюдал, — сообщил он с неловкостью. — Не пойму, почему Лось всегда стоит головой на Восток? Даже Волосожары и то сдвигаются…
«Лось, — отметил Николай. — Последним так его назвал Афанасий Никитин. Ныне — Большая Медведица… А Волосожары или Стожары — созвездие Плеяд! На Украине и сейчас так зовут. Нет, по этим названиям не определишь, в какой год забросила сумасшедшая бабка…»
— Понятно, — сказал он. — Дальний поиск… Звездная астрономия, разбегание галактик… А скажи, брат, что это даст моему огороду?
Липо внезапно побледнел. Глаза его жалобно забегали по лицу Николая.
— Брат, — сказал он дрогнувшим голосом, — ну, хочешь, я тебе составлю звездный календарь?.. По нему будешь определять время со стоколодной точностью1.
— А петухи на что? — спросил Николай грубо и захохотал. Так, по его мнению, должен был держаться скиф-военачальник. — Петухи будят вовремя, так что они лучшие на свете будильники!
Липо съежился, сказал совсем жалким голосом:
— Брат, умоляю… Я совсем не способен управлять государством! Это лишь для твоих могучих плеч. А я постараюсь быть хоть чем-то полезен и в твоей повседневной деятельности. Я смотрю на звезды, стараюсь по ним понять наше будущее… Вдруг это пригодится даже огородам?
Николай пробурчал с огромным облегчением:
— Ладно-ладно… Ишь, пригодится! Эгоисты вы с братцем. В чистую науку увильнули, а я тут — разгребай горы будничной грязи, чисти авгиевы конюшни. Потом дети учат, что, дескать, были Анахарис, Архимед, Демокрит, Аристотель, Гомер… а какие цари в это время вкалывали и обеспечивали им это безмятежное звездоизучение… Ладно-ладно, брат! Занимайся звездами. На досуге я расскажу тебе кое-что о пульсарах и коллапсарах.
Он поспешил по лестнице вниз, а вдогонку лились водопады благодарностей осчастливленного брата. «Итак, — размышлял Николай, — это подстроили не братья. Я забыл, где нахожусь. Это не современность, где душат, режут, травят, пишут анонимки, пробираются к кормушке…»
Гм, но время другое, так что заговор мог быть не из-за денег или власти. С этим примитивизмом разобрался бы в два счета… А если по идейным соображениям? Это похуже — разберись в современных идеях!
Выскользнув из терема, он добрался до центра городища. Посреди площадки стоял высокий помост из дубовых колод. В центре помоста острием вверх торчал огромный меч. Николай медленно подошел ближе. Историки отмечали, что воинственные скифы-кочевники поклонялись только мечу…
Но как же тогда с культом богини Даны, воплощением воды, именем которой названа лучшая из рек — Данапр? Этот культ ведет начало из каменного века!
В сотне шагов на огромных валунах стоял исполинский котел, размером с двухэтажный дом. Жертвенный котел, которым пользовались только перед великими походами.
На площадь неторопливо въехала телега. Полуголый скиф, блестя потной загорелой спиной, сбросил на землю жиденькую вязанку дров. Между помостом и жертвенным котлом стояли столбы с железными крюками, но только к одному из них была привязана тощая коза.
— Коло!
Николай оглянулся. К нему спешил огромного роста атлет. Он улыбался во весь рот, синие как небо глаза удивительно ярко горели на загорелом лице. Фигура у него была развита безукоризненно, белые волосы развивались красиво.
— Как я рад! — заговорил атлет еще издали. — Слышал о твоем подвиге!
— Да какой там подвиг, — ответил Николай настороженно. Атлет был очень красив, а Николай не любил красивых мужчин. И фигура у незнакомца слишком красочно мускулистая.
— Еще какой, — заверил атлет.
Он дружески обнял его за плечи, и у Николая перехватило дыхание. Руки атлета были из железа. «Тут и каратэ не помогло бы, — подумал Николай опасливо. Он с уважением измерил взглядом выпуклую как бочка грудь незнакомца. — Нунчакой разве что…»
— Признаться, — сказал атлет, — когда батя плел басню, как моя мама пыталась ускользнуть от него на берегу моря… Все благополучные семьи любят вспоминать первое знакомство! Умиляются, роняют слюни… Батя рассказывал, что мама то в рыбку перекидывалась, то в ящерицу, то в пламя… Помнишь эту красочную басню? О ней даже кобзари поют! Всякий раз у него получалось страшнее и страшнее. Я решил, либо привирает, либо, так сказать, иносказательно… Он у данайцев научился всяким вывертам… А вот сегодня ты всех ошарашил! Р-р-раз — и в дракона!
— Гм, — сказал Николай в самом деле ошарашено. Он спешно рылся в памяти. «… то в рыбку, то в ящерицу, то в пламя…» По данным Аристея и прочим, это была Фетида, которую ловил Пелей. Пелей, Пелей… «Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса Пелеева сына…» Ура, вычислил! — Ты, Ахилл, того… у родителей свои игры. Нам ли доискиваться, где привирают в воспитательных целях, а где проговариваются?
Ахилл расхохотался:
— Ты прав, не наше дело. Войска бы снарядить! Побратимы зовут на помощь. Наш долг, наша честь…
Николай с натугой собрал крохи, что застряли в голове:
— Но ведь наша кровная родня в Трое? Наши предки Аполлон и Посейдон складывали Лаомедонту крепостные стены, к тому же Трою населяют родственные нам племена. Два сына Приама: Троил и Дий напоминают о нашем родстве…
Ахилл хмыкнул:
— А другой наш предок, я говорю о Геракле, с аргонавтами взял эту Трою и сравнял с землей! Дело не в кровном родстве. Если свой — гнусная тварь, то я все же должен стоять в стороне? Троя — угроза всему цивилизованному миру. Оторвавшись от Днепра-Славутича, совсем озверели, одичали… Гнездо разбойников! Целый народ стал жить разбоем. Нет, я не признаю такую родню. Если удастся сравнять Трою с землей и на этот раз, то по непроверенным данным волхвов, оттуда спасется самый благородный из героев и даст начало новой ветви нашего народа!
— Эней был парубок моторный.
И хлопец хоть куда казак…
— Во-во, — сказал Ахилл. — А есть и такой вариант: Эней был удалой детина и самых хваткий молодец… Но если Трою не разрушить, то Эней с места не сдвинется! Ее же не разрушить, если я не приведу железо-латных воинов…
Николай покосился на его железные поножи. Троянцы и ахейцы сражаются медным оружием, появление дружины Ахилла резко изменит ход битвы…
— Когда выступишь? — спросил он.
— Может быть, даже никогда, — ответил Ахилл яростно. — Охочих людей много, но как их снарядить? Пообносились, пропили все, кроме мечей! Как друга прошу, посодействуй.
— У нас это бывает, — согласился Николай. — Запорожцы… Думаю, эту проблему решим. Но стоит ли ехать в чужие страны, чтобы сложить головы? Разве те же волхвы не напророчили тебе погибель?
Ахилл потемнел лицом, но тут же отмахнулся:
— Тут меня ждет еще худшая погибель. От старости. Помру, и жаба за мной не кумкнет. И никто не узнает, где могилка моя!
Проблемы, думал Николай встревожено, когда они расстались с Ахиллом. Есть же чудаки, что мечтают о жизни в прошлом! Думают, что тут тишь да гладь, Сварогова благодать…
Осматриваясь по сторонам, он добрался до крепостных ворот. Сложенные из огромных бревен, они выглядели несокрушимыми, которым стоять вечно.
Ворота были открыты. Между створками прохаживался взад-вперед обнаженный до пояса мужчина огромного роста. Литые плечи и грудь в буграх мышц, к широкому поясу приторочен длинный меч.
Когда мужчина повернулся к Николаю спиной, тот чуть не осел от изумления на землю. Богатырь оказался… крылатым!
На правую ногу воина надето железное кольцо, от него массивная цепь тянется к толстому крюку в стене башни. Цепь зло громыхала. Могучие крылья беспомощно повисли, мужчина с тоской всматривался в безоблачное небо.
В ворота проскользнул юркий мужичонка с мешком за спиной. В мешке что-то возилось и верещало. Завидев крылатого богатыря, мужичонка торопливо сдернул войлочную шляпу, поклонился:
— Испослать тебе, Потык — большая птица! По небу тоскуешь?
Богатырь покосился угрюмо, буркнул:
— Какое там небо… Дождика бы! Чтоб пыль прибило.
— Будет дождик, — пообещал мужичок. — Боги видят тебя, заступник наш! Знают, на какую трудную долю обрекся, добровольно приковавшись к воротам нашего славного Киева!
Николай потихоньку попятился, не отрывая от крылатого богатыря зачарованного взгляда. Так это и есть Михайло Потык? Его самоотверженный подвиг сохранится в памяти народной, переживет реформы, навеки останется на гербе Киева!
Богатыри, драконы, думал он потрясенно. Ничего себе беззаботное прошлое! Времечко… Жаль, что ничего не сохранилось. Правда, эту грустную тенденцию можно проследить по греческой мифологии, там жили спокойнее, социальных катаклизмов «а ля рус», «а ля скиф» не случалось, потому источники сохранились лучше.
В греческом эпосе три поколения героев. Старшие — это титаны: Менетий, Прометий, Атлант, Тантал, которые воевали с самими богами. Средним: Гераклу, Персею, Беллерофонту и другим — с богами воевать кишка тонка, зато очистили землю от чудовищ. А младшее — самое слабенькое. Ни с богами, ни с чудовищами: дрались друг с другом. Так и перебили всех. Ахилл, Гектор, Аяксы, Одиссей…
Четвертого поколения уже не было. Эллины так передрались, что и самой Эллады не осталось. Разве что новогреки, как называют их словари, то есть, помесь славян, заселивших Пелопонесс, турков и остатков автохтонного населения…
Здесь, видимо, та же история. Старшее поколение героев: Сварог, Пуруша, Велеты, Полканы, Чугайстырь и другие, среднее — Святогор, Микула Селянинович, Вольга, Самсон, Дубыня, Тур… Младшие — уже христианского времени: Муромец, Добрыня, Попович и другие. Четвертого, увы, не было. Есть только красочная былина о гибели киевских богатырей во главе с Муромцем.
Любопытно, что герои греческой истории друг с другом не соприкасались, т.е. герои разных поколений, а вот героям русской старины приходилось. Калики перехожие, которые наделяют Илью Муромца сверхчеловеческой силой, говорят: «Будешь ты, Илья, великий богатырь, и смерть на роду тебе не писана». Тем не менее предостерегают от столкновения со старыми богатырями:
«Только не выходи драться со Святогором богатырем:
через силу его земля носит; не ходи драться с Самсоном богатырем:
у него на голове семь власов ангельских; не бейся и с родом Микуловым:
его любит матушка сыра-земля; не ходи еще на Вольгу Святославовича:
он не силой возьмет, так хитростью-мудростью».
Так что любой из богатырей предыдущего поколения сильнее самого сильного из поколения следующего. Увы, с каждым поколение падала не только физическая сила, но и способность творить чудеса. Младшие богатыри — уже только люди с огромной физической силой. Не могут подобно Вольге оборачивать рыбой или птицей, не могут как Микула носить «всю тяжесть Земли»..
Так что нет в Москве полканов и потыков, а тяга в степи да небо реализуется другими способами Неужели древние мудрецы говорили: в старые времена люди горы поднимали, а потом народ так измельчает, что одну соломинку будут всемером поднимать?
Словом, своеобычные здесь люди. Одна бабка-чемпионка чего стоит. Впрочем, уже не просто бабка, а верховная ведунья основного религиозного культа. Основного, а не единственного, ибо, судя по Чугайстырю, уже появились конкуренты, грозят расколом…
Задумавшись о Тещще, он торопливо миновал ряд домов, стремясь добраться до «своего» терема. По дороге часто попадались пьяные, что задирали прохожих. В одном месте кучка гуляк с хохотом осаждала дом. Несчастный хозяин в разодранной рубахе отбивался на крыльце огромным колом. Гуляки умело смахнули его, ворвались в дом, где сразу же заголосили женщины, закричали дети…
Николай поспешно вошел в княжеский двор. Стража почтительно приветствовала. Он отыскал горницу, откуда начался его путь, но Тещщи, будь она неладна, не было.
Задумавшись, сидел на лавке. Где ее искать?
Вдруг в бревенчатой стене затрещало. В горницу с усилием продавливался грузный мужчина, которого называли Чугайстырем. Краснорожий, он был все в том же парадно белом хитоне. Видимо, это было у него вместо фрака. Накренившись вперед, он рванулся, сзади негромко хлопнуло. Он с облегчением перевел дух. Лоб его был мокрым, дышал тяжело, что при его комплекции выглядело устрашающе.
Николай подозрительно смотрел на чаровника. Если так запросто сквозь стену, то умеет и кое-что еще. Не хотел бы иметь такого умельца среди своих друзей. Небезопасно.
— По здорову ли, царевич?
— По здорову, — ответил Николай. Его ноздри уловили мощную струю хорошего вина. Куда более мощную, чем в прошлый раз.
Чугайстырь остановился перед Николаем, вперил в него пронзительный взгляд. Он все еще дышал тяжело. Николай на всякий случай отвел глаза, сложил пальцы крестом и незаметно поплевал через левое плечо.
— Царевич Коло, — сказал Чугайстырь, — ты все еще намерен и дальше следовать по исконному пути? Каким хаживали пращуры?
— Смотря в чем, — ответил Николай осторожно. Он напряженно всматривался в чаровника. Скифы-кочевники употребляют кумыс… Откуда аромат вина? Трофей из Эллады?
— А в чем не собираешься?
— Это долгий разговор.
— Но очень важный.
Они приглядывались друг к другу. Чугайстырь не только не дурак выпить, но и вообще не дурак. Глаза как буравчики, за глазами мощный мозг. Учуял, что изменилось что-то, старается сразу же понять и по возможности заставить на себя работать.
— Мир меняется, — пророкотал Чугайстырь, обдавая Николая ароматами. — Где были степи, вырастают горы… Где были моря, там ныне пески. Даже зимой мир не таков, каков летом. Лишь наши верования все те же… Это правильно?
— Гм, — сказал Николай, — в чем-то верно. Но пример с климатическими особенностями не совсем верен. Мы, несмотря на погоду, идеалам не изменяем. Однако основную мысль я уловил. Вы сторонник реформ? Вместо кумыса — перебродивший виноградный сок?
Чугайстырь хорошо и открыто улыбнулся. Николай невольно улыбнулся в ответ. Глаза гонимого культ
|
|
Странный мир... |
Странный мир...
Юрий Никитин
Человек, изменивший мир
Юрий Никитин
Странный мир...
Длинная ящерица грелась на пригорке. Я уже начал осторожно приближаться к ней, держа сачок наготове, как вдруг сверху в просвет между деревьями скользнул белый блестящий диск и грузно опустился среди цветов.
«Летающее блюдце» — понял я, все еще держа сачок наготове. «В лесу… Может, тоже редких ящериц ловят? Вот бы влезть к ним, полетать по другим мирам!»
Дверца раскрылась, на траву выпрыгнули два зеленых человечка. Первый раскрыл рот и сразу затараторил:
— Какие краски, какой вид!.. А фауна, а флора! Бесподобно!!!
— Сумел, старик, — отозвался второй, — ничего не скажешь… Лебединая песня. А какие изумительные растения измыслил!
Я сидел за кустом удивленный, что все понимаю. Правда, я точно так же восхищался природой и потому в конце концов решил, что ценители прекрасного всегда друг друга поймут, даже если с разных планет, язык прекрасного у них один.
Оба существа, восторженно вереща, расползлись в разные стороны, осматривая каждый камушек, каждую травинку. Скоро один удалился за пределы слышимости, а второй пошел на четвереньках, рассматривая букашек, и скоро оказался перед кустом, где прятался я.
Видя, что он вот-вот боднет меня, а потом еще вдруг помрет с перепугу, я приподнялся и сказал очень вежливо:
— Здравствуйте, не правда ли чудесный день?
Зеленый человечек вздрогнул, затравленно оглянулся в поисках блюдца, но оно оказалось за моей спиной.
— Здравствуйте! — пролепетал он, — а в-в-вы кто?
— Человек, — ответил я. — Хомо сапиенс. Хомо хабитулус. И еще человек, которому нужно знать, почему вы здесь очутились?
Он испуганно косился на мое лицо, которое должно было казаться зверской рожей, ибо мои худые бледные руки рядом с его лапками выглядели лапищами лесной гориллы. Когда я улыбнулся, он задрожал при виде моих зубов:
— Не ешьте меня! Я все скажу!
— Давай, говори, — согласился я и улыбнулся шире.
— Нас здесь много, — пролепетал зеленый человечек. — Вы даже не представляете, сколько кораблей кружит вокруг вашей планеты! А сколько еще висит в длиннющей очереди, что тянется на три мегапарсека… И билеты стоят бешеные деньги.
Я удивился:
— Но почему к нам такой пристальный интерес?
Зеленый человечек опасливо оглянулся по сторонам, зачем-то заглянул в мышиную норку и только тогда прошептал, вытянувшись ко мне на цыпочках:
— Дело в том, что ваш мир… не отредактирован!
— Как это? — не понял я.
— Дело в том, — терпеливо объяснил зеленый человечек, — что у нас искусство не бесконтрольно. Оно должно работать, служить обществу. На творцах гигантская ответственность! Поэтому любое произведение обязательно проходит через художественный совет. Если Совет примет, то после тщательнейшей редакции выпускает в гигамир! Но обязательно, после самой тщательнейшей редакции!
— Но как же…
— Совпали редчайшие обстоятельства. Во-первых, творец был немолодой и весь заслуженный с головы до пят. Во-вторых, редактрисса попалась молоденькая и робкая: не решилась править великого, чьи произведения проходила в школе… К тому же половина Совета была на отдыхе, другую свалил вирус омоложения…
— Неотредактированный… — прошептал я.
— Да-да, — сказал зеленый человечек. — Отсюда ляпы вроде причинности, неопределенности, ограничения скорости света, двойной природы света и прочих нелепых физических законов… Творцы бывают невнимательными, а чего стоят такие надуманные проблемы как совесть, мораль общества…
— Придуманные? — воскликнул я.
— Ну, созданные! Вы не представляете, какие очереди, какие очереди на просмотр! Сколько споров!
— Почему? Мы — плохие?
— Нельзя сказать однозначно. В том и сложность, что нельзя сказать однозначно. У некоторых ваш жестокий и порнографический мир вызвал такое негодование, что требовали полного изъятия!
— Как это? — насторожился я.
Он развел зелеными лапками:
— Ну… как у вас изымают книги, фильмы… Изъять и… уничтожить.
Я пришел в ужас:
— И что решили?
— А что толку? Вы есть. О вас говорят, спорят. Так что уничтожить вас невозможно, с произведениями искусства только так. Но вот подредактировать вас хотели бы многие.
— А не вычистили бы и ценности?
— Вы рассуждаете, как и творец этого наивного и нерационального мира… Впрочем, вы ведь по облику и подобию… Судить не берусь. Я потрясен. Такого драматизма не встречал нигде. Ночь не заснул после первой же встречи с вашим драчливым и стремительным миром, а теперь постоянно подключаюсь к жизни Цезаря, Коперника, Рембранта… Да что великие! Жизнь самого незаметного человечка порой исполнена такого драматизма, что неделями ходишь очумелый. А звери, рыбы, насекомые, растения? Даже у них своя жизнь, свои образы, свои характеры! Это и есть мастерство!
Он разгорячился, уже бил зеленой лапой по моему колену, жестикулировал, убеждал.
Появился второй зеленый человечек и потащил его в летающую тарелку, а тот оглядывался и доказывал мне, в каком странном и чудовищном мире я живу.
Они улетели, а я остался в своем странном чудовищном, жестоком, наивном, неустроенном, драчливом, нежном, порнушном, нерациональном, красочном, _не__от__ре__да__кт__ир__ов__ан__но_м мире.
Но теперь, я смотрел на свой мир иначе.
|
|
