«Читал Тютчева. Проследил, что в первых стихотворениях у него был параллелизм: природа и вслед за тем человеческая душа, а в последних совершенно природа и человек соединяются в единство. Я тоже так шел, достигнув совершенства в детских рассказах. Но это единство не есть уступка природе, а сознание своего родства и высшего руководящего значения в мировом творчестве.

Второе близкое мне в Тютчеве – это борьба с метафизикой за поэтическую свободу, за цельность, родственное внимание к миру».

(Переславль.)

«С детства мы говорим «народ» как что-то священное, и много перевидели подвижников и мучеников за народное дело, за его землю и волю. Только теперь начинаю понимать, что этот народ не есть какой-то видимый народ, а сокровенный в нас самих подземный, закрытый тяжелыми пластами земли огонь, и что это не только мужики или рабочие, и даже не только русские люди, как Пушкин, Достоевский, Толстой, а общий всему человеку на земле огонь, свидетельствующий о человеке, продолжающем начатое без него творчество мира. Только и чувствуя,   зная  в самом себе этот огонь, можно теперь жить и надеяться».

(Переславль.)

Не хотите о Пришвине разговаривать - буду котиков постить, а что?.. )))

 «Проверить, действительно ли  мои провалы в писании происходят от нескромного самообнажения, выражения словом того, что происходит и должно происходить непременно в молчании. И нет! Понимаю, что в поэзии все возможно и нет дурных материалов».

(Переславль.)

…то есть –  не похоже, что он   умалчивает в дневниках о том, что для него  значимо...

«Всегда влюбленному кажется, что такая любовь, как моя, совершается на земле в первый раз. И это и есть сущность жизни (космическое беззаконное состояние творчества). Первая любовь – это когда все люди добрые и все на свете прекрасно. В этом беззаконие, потому что безгрешное состояние, а где нет греха – нет и закона. Это мы, люди, придумали свои законы движения солнца, на самом деле оно беззаконно. И вообще, законы всякого рода свидетельствуют: законы нашего общежития – о нашем несовершенстве, а законы природы – о несовершенстве нашего понимания».

(Переславль.)

… никакого   первородного греха - и апофатика  в чистом виде, - нет?  ...но красиво, конечно… )

«Утром в полумраке я увидел на столе в порядке уложенные любимые книги, и стало мне хорошо на душе. Я подумал: сколько чугуна пошло на Днепрострой, на Донбасс, - и все взорвано, страна пуста, как во время татар или в «Слове о полку Игореве». Но вот оно «Слово» лежит, и я знаю, по Слову этому все  встанет, заживет.  Я так давно был занят словом, и так недавно понял это вполне ясно: не чугуном, а Словом все делается».

(Переславль.)

...о Христе ли он здесь говорит...

 «То место, где я стою – единственное, и другому тут стать невозможно. Я последнюю рубашку, последний кусок хлеба готов отдать ближнему, но места своего  уступить никому не могу, и если возьмут его силой, то на месте этом для себя ничего не найдут и не поймут, из-за чего я на нем бился и на чем стоял».

(Загорск, 1936 год, 15 октября)

Дорогие мои, спасибо огромное  всем, кто отозвался:  вы очень помогли мне кое-что понять…  Молчала   так долго потому, что дожидалась последней  ясности,  она  так  и не пришла, придется многословить.

Мне показалось,  что  Пришвин говорит   здесь  о своем, как личности,  месте  в русской,  и – шире – мировой литературе.   И только.

Прежде, чем перед очередным собеседником, он успел отчитаться во всем перед собой. Он очень много знал о себе — потрудился узнать — и потому об очень многом догадывался в других. Это мгновенное понимание и предугадывание твоих слов и действий можно было принять за редкую учтивость или за очень обширное сочувствие. Но, решусь предположить, больше всего это было плодами неслыханного аскетизма, самоупразднения, своего рода столпничества. Кроме всех своих конкретных и каторжных работ Михаил Леонович Гаспаров взял на себя огромный общий труд, который можно было бы сравнить с «исправлением имен»: он начал культурную битву с невнятностью, с недомыслием, невнимательностью, с машинальным употреблением слов, чувств, методов, мнений. «Вы сказали два слова подряд: абсурдный и бессмысленный. Я не уверен, что второе выражает то, что вы имели в виду», — заметил он мне однажды, после сказанной вчерне, кое-как, фразы, из тех, которые и сам ты не слушаешь, и надеешься, что никто не слушает. Михаил Леонович слушал, не пропуская, — и давал понять, что ты говоришь слышимые слова, что безответно такое не пройдет. Это была суровая школа. «Если я зашел за Геркулесовы столпы здравого смысла, то шел я по вашим стопам»

c благодарностью, здесь

«Смерти, конечно, все живое боится и бежит от нее. Но когда надо постоять за такое, что больше себя, - есть это! – человек, охваченный смертью, говорит: помирать собираешься – рожь сей! И сеет ее для тех, кто будет после него, и так подает руку другим, и по мостику cвоего жизнетворчества, как по кладочке,  над смертью потом переходит в жизнь будущего».

(Загорск.)

«Нужно собрать внутри себя тишину, чтобы не зависеть от внешних событий без побега во внешнюю пустыню».

(Загорск.)

«То место, где я стою – единственное, и другому тут стать невозможно. Я последнюю рубашку, последний кусок хлеба готов отдать ближнему, но места своего  уступить никому не могу, и если возьмут его силой, то на месте этом для себя ничего не найдут и не поймут, из-за чего я на нем бился и на чем стоял».

(Загорск.)

Из тех мест, которые каждый читает по-своему. О чем   здесь для вас?

«Весь женский вопрос уже давно изображен великими художниками. Создавая образ Венеры Милосской, мастер перепробовал все дозы мужского и женского, пока не удалось найти ему чудное гармоническое сочетание: женщина вся осталась, но она действует, а не только отдается. Просветляет, а не затемняет дневное сознание».

(Песочки под Новгородом. )

Неделей раньше – выписала, но сюда  не вынесла – за феминистическую такую  провокационность. "Да убоится жена  мужа своего" - что тут мудрить... Но сейчас - лыко в строку - понимаю, что здесь ключ не только  к раннему Пришвину, но и  ко всему, что можно назвать "женским творчеством".

Так все же, что он здесь сказал?

Р.S. Нетактичные комментарии будут оставлены без внимания и немедленно удалены, а комментаторы забанены.

***

Чайник, найденный мною на станции
между рельсами в сорок пятом,
изумительно скособоченный, с чёрной ручкой
и с пузиком цвета рельсов, -
в моём ли он вкусе?.. Ещё бы!
Я нашла его в восемь лет,
возвращаясь с востока на запад,
с тех пор мои вкусы менялись,
и я разлюбила многое,
но только не этот чайник,
живёт который на книжной полке.

«...Только опыт удара помогает понять – зачем ты здесь. Спасибо умельцу, пинающему каблуком в сердцевину. Благодаря ему, я просыпаюсь. Учусь выдерживать и помнить о своей вере даже в боли.

Всё, что не в боли, – слова, и они могут осыпаться. Раскрошиться в штукатурку и скукожиться листом. Но что пронизано ей и растёт из неё, – неуничтожимо. Это и есть «я», уцелевший после погрома...»

... спасибо тебе...

«Иногда  чувство вины последнее, что связывает нас с реальностью. Нормальное чувство вины - это тот же "страх, что мы хуже, чем можем".

Есть другая сторона чувства вины. Самого человека она изъедает изнутри как ржавчина, а другим дает возможность манипулировать.

Но…  Бог не решает проблем одних людей за счет других. Так что всё опять сводится к знаменитой формуле БГ:

Страх, что мы хуже, чем можем,
И радость того, что всё в надежных руках.

Пока чувство вины в рамках этой формулы - всё нормально, всё правильно, это голос совести.»

... спасибо, Лен...

Если юность у нас безмятежная, нежная, близкая, 

если память о ней лежит почти на поверхности, 

Побредем, дикари, щеголять земляничными низками, 

туеса и лукошки в избе позабудем для верности... 

А очнёмся детьми... лето... непреходящие ссадины, 

но проходящие быстро, коленки с болячками 

содранными, потому как таились в засаде мы, 

и под вопли «ура» не заметили веток с колючками. 

Детство... сплошная забывчивость... Как она помнится! 

Полированной розовой кожицей под листом подорожника 

залатается боль... Сквозь крапиву проломится «конница», 

от фанерных «пиф-паф» рассеется смерть понарошная... 

Над кровинкой травы испарится молитвенно присказка: 

«Улети на небо…» Божья коровка, паломница! 

«Принеси нам хлеба…» Язычники кланялись низко ей, 

но века миновали, и кто ей за это поклонится... 

Поклоняться былинке с её сердцевиною сладкою, 

окунать стебелек росяной в муравьиное морьице 

и стрекочущий звук усыплять полинявшей пилоткою –

мы однажды уйдем... 

                        Что за птица без устали молится?.. 

Ольга Пахомова-Скрипалёва

с благодарностью, здесь