"Уязвимы они по хрупкости своей, по беззащитности своей.."

Иногда нам приходится остаться в таком одиночестве. Бывает это, когда нас оставят ближние, когда сделается вокруг нас пусто. Бывает это, когда нас тронет болезнь, и тогда, как бы мы ни были окружены заботой, мы чувствуем, что мы одиноки, потому что мы стоим перед лицом жизни и смерти там, где каждый человек один за себя будет решать вопрос жизни и смерти – не только временной, но и вечной. Бывает, что мы удалимся сами для того, чтобы прийти в себя, и тогда мы знаем, как трудно бывает остаться наедине с самим собой, когда к этому не привык: делается боязно – тогда открывается перед нашим собственным взором внутренняя наша пустота, и в эту пустоту, в эту пустыню нам надлежит войти.

Там будет одиноко, там будет пусто, там будет трудно жить, но только если мы сумеем жить в этой пустыне, с Богом одним, сможем мы вернуться к людям, никогда не теряя Бога и способными, победив себя, победить всё.

митрополит Антоний Сурожский

«Дыхание жизни и смерти. Темно и ужасно все нависло, капель. Есть глубже тоски слой души, царство безнадежности. Вести оттуда тем ужасны, что не оставляют от прошлого ничего, как будто жизни во времени вовсе не было, и все прошлое такое же тусклое пятно, как это серое небо.

По-иному сказать: вот ты жил и копил всю жизнь, а когда пришел черный день, то из копилки нечего взять. Это именно и есть то, что ускользает от обыкновенного сознания, когда думаешь о жизни подвижников: борьба с чертями – совершенные пустяки в сравнении с этим смертным дыханием…»

(Загорск.)

 Читать о коллективизации в дневниках Пришвина – все равно, что смотреть, как на твоих глазах с живой коровы шкуру снимают. Свет этот дорого оплачен.

Не удержалась, пошла искать фотографии, сделанные его рукой.

Нашла.  Делюсь.

На последней - Л.Н. Капица.

Даже прятать ничего не хочется.  Пусть так висит.

C благодарностью взято здесь.

«Если уцелеют мои снимки до тех пор, когда у людей начнется жизнь «для себя», то мои фото издадут, и  все будут удивляться, сколько у этого художника в душе было радости и любви к жизни. Да, вот если бы все люди стали заниматься тем, что каждый из них любит, для сего каждый рожден, - что бы это было!»

(Загорск.)

«Красота далеких стран непрочная, потому что всякая далекая страна рано или поздно должно выдержать испытание на близость. Потому истинную прочную красоту художник должен открывать в близком и повседневном.»

(Загорск)

Пришвин в синей бумажной обложке рассыпался по листочку, придется нести переплетать… Нашла между страничек листок  мяты, вложенный туда двадцать четыре года назад, - все еще пахнет… Карандашные пометки, сделанные моей рукой тогда же, в студенческие  времена, -  я та самая, акценты другие. Привет из прошлого.

В нашей семье я – пастух времени. Взяла на себя этот труд, никак не могу выпустить из рук. А нужно бы.

Сегодня  забыла вовремя напомнить Грише, что ему пора на флейту.  Позвонила за пять минут до начала урока, - он, конечно, ни сном, ни духом. Поорала в трубку, а смысл? – сама виновата.  Я в десяти  минутах от дома,  за рулем, через пять минут понимаю, что могла бы его подвезти – но он уже выскочил. Без  шапки и телефона.

Еще через три минуты подъезжаю к «нашему» светофору  и вижу чудовищную аварию: на пешеходном переходе, столкнулись  три машины.  Одна из них развернута поперек движения, две других перекрывают всю оставшуюся дорогу. Железные перья рассыпаны в радиусе двух метров.  Дверцы, стекла. Из растрепанного  салона на моих глазах извлекают и уводят, поддерживая  под руки, едва живого водителя  с симптомами сотрясения мозга.   

Седьмым чутьем: здесь в этот момент должен   быть сын.  Здесь. Сейчас.  На мгновение темнеет  в глазах, включается третий. Третьим   вижу: сын здесь,  но с ним  все в порядке.  Наконец, вижу и его: без шапки, посреди дороги, растерянного, испуганного.  Подбираю на борт, везу в школу, расспрашиваю. Авария была двумя минутами раньше, самого столкновения он не видел, только слышал звук удара…

Плачу, только когда он, со своей флейтой, которой мне уже не надо, вбегает в школу…

Выписываю не столько то,  что близко мне,  сколько  то, что характеризует духовный поиск автора…  Хотелось бы  кое-что понять.

Вот, к примеру,  никто так и  не пришел поговорить  о Блоке …  Что же за  «пленный дух» видели в нем все, кто его встречал, - в нем, с его жуткой «Прекрасной Дамой» и инфернальными «Двенадцатью», - даже простой, от земли, Пришвин видел…

Или постом ниже – о Гоголе – что он имеет ввиду?

«Когда говорят о детях, как о цветах,  в глубине себя исходят от своих детей, от собственного чувства жизни.

Но бывает взгляд на детей как бы со стороны, и как на чужих, тогда через лицо ребенка просвечивают многочисленные пороки его предков.  Эти дети очень страшны. Вообще, это прозрение очень страшно.  У меня это было  лишь раз (мистически), а так для всех это понятно, если смотреть на детей беспризорных.

Гоголь такими глазами смотрел на русских.»

( Загорск.)

 «Идея моя ввести в действительный зимний лес игрушку оказалась блестящей. Если не попаду в погромную полосу и не пропаду, оставлю после себя замечательную детскую  книжку, мое слово любви, может быть,  в оправдание всей жизни.»

(Загорск.)

«О человеке, предчувствуя с тревогой и любовью его трагедию,  никогда нельзя сказать, что не ошибаешься, что не кончится все при помощи его хитрости комедией; в природе этого  «от великого до смешного один шаг» совсем нет.»

(Сергиев Посад.)