Нежнейшее куриное филе в медово-горчичном соусе

​Нежнейшее куриное филе в пикантном медово-горчичном соусе – отличное блюдо для легкого и вкусного обеда или ужина. 

Мистецтвознавці зауважують, що самобутні художники творять за допомогою методів, геть недоступних професіоналам. Їхнього пензля не стримують жодні канони, дозволи, обмеження, традиції століть, які тяжіють над колегами-фахівцями. Вони пишуть, як бачать. Пишуть, “як Бог на душу покладе”. На думку філософів мистецтва, без наївних художників, які черпають натхнення безпосередньо з природи, з навколишнього світу, світовий живопис спіткала би неминуча стагнація.

Марія Примаченко була художницею-наївісткою, художницею-примітивісткою, мисткинею, мудрими вчителями якої можна називати Бога та природу. Вона створила свій – химерний, загадковий і чарівний світ, черпаючи образи в українському довкіллі та власній уяві. Науковці досі сперечаються про те, чим насправді є роботи Примаченко – графічним живописом чи живописною графікою. Мабуть, це не так уже й важливо, особливо беручи до уваги той факт, що барвистий жіночий світ Марії Примаченко досі неабияк бентежить і полонить уяву численних молодих митців і мисткинь – послідовників, поціновувачів і навіть плагіаторів та епігонів. А значить – сотворений нею світ заслужив право існувати.

Марія Оксентіївна Примаченко народилася 30 грудня 1908 року в селі Болотня на Київщині. Існують розбіжності щодо написання її прізвища. Сама художниця теж не мала єдиної думки щодо цього – залежно від настрою, вона говорила, що Примаченко – це зросійщений варіант від Приймаченко, або навпаки, що в їхньому селі вимовляють “примак”, а не “приймак”, а тому – “примак то й примак, хай буде так”. Спадкоємці мисткині наполягають на варіанті написання – Примаченко, оскільки саме так записано в її свідоцтві про народження.

Якщо взагалі припускати, що талант успадковується, то Марія – дуже доречний приклад. Батько був теслею-віртуозом, майстрував огорожі зі стилізованими “головатими” обрисами. Мати – визнана майстриня-вишивальниця, знана далеко за межами села. Є також відомості про бабусю художниці, яка розмальовувала писанки. Отож, було в кого вдатися.

Маріїне дитинство було затьмарене страшною недугою – поліомієлітом. Через хворобу дівчинка не могла повноцінно працювати в полі, виконувати хатню роботу, допомагати з худобою. А отже – мала час для того, аби споглядати, милуватися, запам’ятовувати. Біль зробив її витривалою, серйозною, вдумливою і спостережливою. Слух і зір ніби загострилися.

Мистецтво прийшло в її життя казково. Пасла на лузі гусей і побачила раптом красиву незнану птицю, дивилася на неї, аж поки та не зникла з очей, скинувши на землю яскраві пера. На місці, де впало пір’я, Марія знайшла барвисті смужки – то був синій глей. Дівчинка набрала його в пелену, принесла додому й розмалювала хату – першими невиданими квітами, що розцвіли на стінах та печі. То були такі квіти, що малий сусідський хлопчик плакав і не хотів іти додому, поки йому не подарують хоч одненьку. Згодом Марія навчилася використовувати й інші яскраві природні фарби. Обійстя Примаченків розцвіло химерними ружами й павами – люди спинялися навпроти двору, усміхалися в замилуванні, запрошували дівчинку принести красу й у їхні, здебільшого вбогі та безрадісні домівки – вона не відмовляла. Так прийшла до неї перша слава.

/povaha.org.ua/wp-content/uploads/2017/10/4d806845ba3c-300x209.jpg" target="_blank">http://povaha.org.ua/wp-content/uploads/2017/10/4d806845ba3c-300x209.jpg 300w" width="600" />

Ширше визнання Марія Примаченко здобуває в 1936 – її роботами захоплюється знана ткаля й вишивальниця Тетяна Флору. Саме з її легкої руки молода мисткиня потрапляє до експериментальних майстерень при Київському музеї українського мистецтва. Такі майстерні відкривали по всій території СРСР – комуністична партія заперечувала винятковість генія, стверджувала, що в світлому майбутньому всі, хто тільки забажає, стануть митцями, що сцена, полотно й папір легко піддаватимуться будь-кому – буцім для цього не треба особливої підготовки. До майстерень Марію прийняли відразу, щойно побачивши її роботи: “…там дівчата сидять, малюють.

/povaha.org.ua/wp-content/uploads/2017/10/ca93136ef43d-300x210.jpg" target="_blank">http://povaha.org.ua/wp-content/uploads/2017/10/ca93136ef43d-300x210.jpg 300w" width="600" />

/povaha.org.ua/wp-content/uploads/2017/10/23ed947943d7-300x218.jpg" target="_blank">http://povaha.org.ua/wp-content/uploads/2017/10/23ed947943d7-300x218.jpg 300w" width="600" />

Ой, Боже мой! Такі гарні краски. Я і кажу – дайте мені бумаги і красок. А Параска Власенко каже мені: «Як можеш – то берись. А не можеш – не берись». Та мені аби пензля в руки. Взяла і зразу рушник намалювала. Вони листок забрали і дали другий, усі дивляться, а я тільки краски бачу та білу-білу бумагу, такої раніше і не бачила. Підійшов директор, подивився на мої малюнки і каже: “Бачиш, який я високий, а з тобою я ще вище став. Берем її. Ведіть її до кімнати отдихать”, – згадувала мисткиня.

/povaha.org.ua/wp-content/uploads/2017/10/3faf96d45ffa-300x210.jpg" target="_blank">http://povaha.org.ua/wp-content/uploads/2017/10/3faf96d45ffa-300x210.jpg 300w" width="600" />

/povaha.org.ua/wp-content/uploads/2017/10/26ac9e87ca61-300x216.jpg" target="_blank">http://povaha.org.ua/wp-content/uploads/2017/10/26ac9e87ca61-300x216.jpg 300w" width="600" />

Параска Власенко, теж художниця-наївістка, про яку сьогодні, до жалю, згадують незаслужено мало, неабияк допомагала Марії Примаченко, стала для неї водночас і подругою, і порадницею, і другою матір’ю – до слова, не поодинокий приклад у мистецтві. Згадати тільки історію Катрі Білокур – хтозна, чи почув би про неї світ, аби не Оксана Петрусенко…

Наприкінці тридцятих Марія вийшла заміж за радянського військового, лейтенанта Василя Маринчука. Сімейне щастя тривало зовсім недовго – чоловік загинув на самому початку Другої Світової. Сина Федора Марія піднімала сама – усупереч страшним часам. Не раз згадувала пізніше художниця про те, як у село ввійшли фашисти, як розстріляли її брата Івана і ще вісімдесят людей із села, як знайшли в припічку її малюнки й якісь іще документи й нещадно пошматували…

/povaha.org.ua/wp-content/uploads/2017/10/2f76457aa6c2-300x215.jpg" target="_blank">http://povaha.org.ua/wp-content/uploads/2017/10/2f76457aa6c2-300x215.jpg 300w" width="600" />

У дитинстві Марія малювала здебільшого квіти та прекрасних птиць. На початку тридцятих у її роботах з’являються звірі. Звірі не лагідні, не добрі, сказати б – не такі вже й дитячі. У її мистецтві ніби прочиняються двері в середньовічний бестіарій – слон у сталінському кашкеті, потвори з бомбами на боках, де раніше були квіти. “Звірі, які прийдуть і з’їдять нас”, – говорила мисткиня, чи то передчуваючи, чи вже констатуючи.А, може, то була спроба приручити, і цим самим – ніби врятувати світ од грядущого апокаліпсису? Так само середньовічні монахи-відлюдники намагалися приручати вовків і ведмедів… Звірі в роботах Примаченко зникають і з’являються, рівнобіжно ходові історії – періоди квітів чергуються з періодами потвор. Уявні світи теж здатні переживати катаклізми.

 – Чому на ваших картинах немає людей? — якось у неї поцікавилися.

– Як це нема? Вони і є люди…

– Де ж там люди?

– Люди там завжди є. Це – я…

/povaha.org.ua/wp-content/uploads/2017/10/ed51bc980e43-300x206.jpg" target="_blank">http://povaha.org.ua/wp-content/uploads/2017/10/ed51bc980e43-300x206.jpg 300w" width="600" />

/povaha.org.ua/wp-content/uploads/2017/10/a8f9e1e611b4-300x204.jpg" target="_blank">http://povaha.org.ua/wp-content/uploads/2017/10/a8f9e1e611b4-300x204.jpg 300w" width="600" />

Вона дожила своє життя там, де свого часу й народилася – у Болотні. Її роботи вже здобули світову славу, але художниця тією славою переймалася мало. Куди більше цікавили її квіти та звірі. Їх вона малювала навіть тоді, коли вже майже не могла рухатись, ніби хотіла перенести зі своєї багатої уяви на папір якомога більше, ніби хотіла донести, зафіксувати, утвердити свій химерний світ – тут, на землі, нащадкам. Останні роки була прикута до ліжка. Те ліжко з нікельованими кулями здавалося молодим художникам ніби центром, довкола якого рухався Всесвіт. Померти Марія Примаченко не боялася: “За мною не плачте, я не пропаду на тому світі. У мене там теж буде робота”.

Померла Марія Примаченко 18 серпня 1997 року.

А незадовго до смерті побачила сон: “Приснилося мені, неначе я на небі і так там гарно, яскраво, весело. Дивлюсь – стоїть стіл, а на ньому ватман і краски. І голос мені говорить: «Малюй». А я питаю: «А вихідні у вас є?» – мені кажуть: «Нема».

І немає жодних підстав сумніватися, що в раю, створеному нею за життя, завжди знайдеться пильна робота – чи для неї самої, чи для тих, кому вона протоптала стежку. Бо веде та стежка в такі химерні й прекрасні місцини, куди до Марії Примаченко не ступала людська уява.

Сергій Осока

http://povaha.org.ua/mariya-prymachenko-notatky-z-praktychnoho-svitotvorennya/

А предисловие у публикации таково, что много лет стояла у меня на полке эта книжка... 1974 года издания, старая, советская... "А не отнести ли мне ее в макулатуру?" - подумала я, как сделала со многими книгами этого периода. Да и автор - страшно сказать - лауреат Сталинской премии. Но раскрыла книгу - и не могла оторваться. Да, повествование просто, незатейливо, но в то же время открывает глубинные смыслы. Как будто идешь вверх по реке в поисках истока. Исконная Русь, провинциальная, мудрая, непоказная. А "Сладкий остров" прочитайте с детьми. По-моему, это незаслуженно забытая повесть, робинзонада на наш манер.

Мы не знали, куда едем, какой-такой необитаемый Сладкий остров вдруг обнаружился в Белозерье и как мы там будем жить. Думалось - едем дней на десять, не больше. Отдохнем, половим рыбку и обратно. Почему-то представлялось, что этот остров находится вблизи Кирилло-Белозерского монастыря, куда в свое время не раз наезживал Иван Грозный, где была заточена одна из его жен и отбывал ссылку архиепископ Никон; либо этот остров около другого архитектурного памятника русской старины - Ферапонтовского монастыря, в котором еще и поныне живы фрески гениального Дионисия.

Казалось даже, что Сладкий остров находится на самом Белом озере. Но на Белом озере никогда не было и сейчас нет никаких островов.

Сладкий остров мы нашли в не менее примечательных местах - на Новозере. И не там и не таким, каким представляли его по рассказам. Обычная история: сколько ни читаешь, сколько ни слушаешь о чем-нибудь, а когда сам увидишь и испытаешь - оказывается все не так. Северные сияния видали на картинках, все видали, и читали о них много, все читали. А, уверяю вас, они совсем не такие, какими вы их себе представляете. Никакая литература, никакие очевидцы, даже отец родной, не могли мне дать правильного представления о войне, пока я на ней сам не побывал. Зато, побывав и в огне, и в ледяной воде, я совершенно по-новому стал читать Льва Толстого. Он лучше всех передает состояние человека на войне.

Итак, мы переправляемся на лодках из деревни Анашкино на Сладкий остров, сначала в большой компании. Почему остров этот называется Сладким? Всегда ли, для всех ли он был сладким?

Местные люди рассказывают, что вблизи острова Сладкого, на острове Красном, процветал в свое время Новозерский монастырь. О красоте его можно судить по сохранившимся до наших дней крепостным стенам, которые вырастают прямо из воды, и по остаткам церквей и прочих монастырских заведений. На каком бы берегу Новозера люди ни находились, на низком болотистом, где собирают клюкву и морошку, на лесистом ли высоком, где грибы и малинники и всякая боровая дичь - отовсюду, конечно, видны были золотые луковки куполов и далеко по озерной глади разносился медный гул и звон с высокой колокольни - "малиновый звон". Красного острова, по существу, не было и нет - ни клочка голой, не огороженной камнем земли. Просто посреди озера вознесся к небу сказочный град-крепость, будто один расписной волшебный терем, подобие которому можно найти лишь на самых замысловатых лубках и древних иконах. Он был весь "как в сказке" и в то же время был на самом деле, существовал, красовался.

А на примыкающем к монастырю, тоже небольшом, но совершенно плоском и очень зеленом островке господствовало и процветало православное купечество. В престольные праздники, особенно в дни "Тихвинской", здесь работали и лавки, и палатки, и лотки, бродили шумные коробейники - шла оживленная торговля. Купить можно было все - от заморских шалей и полушалков до детских пряничных петушков.

Но особенно славились новозерские базары сладкими винами и сбитнем. Что такое сбитень - выяснить точно не удалось. Это какой-то безалкогольный горячий напиток, приготовленный на патоке или подожженном меде со специями, с пряностями. Может быть, это нечто вроде кока-кола или наших ситро и лимонада. Продавали сбитень, как и все другое, с шуточками-прибауточками: "Сбитень горячий пьют подьячие; сбитень-сбитенек пьет щеголек!" И верно, горячий сладкий сбитень любили все от старого до малого, сладкие леденцы и пряники тоже.

Христолюбивым чадам, только что приобщившимся к святым тайнам и отведавшим сладкого причастия, не менее сладкими казались и русская горькая, и сивуха. Большие народные гулянья с торжественными обрядами и недолгие пиры скрашивали нелегкую крестьянскую жизнь - в престольные праздники, на миру, она казалась порой и обильной и сладкой. Потому будто бы и остров этот стали звать Сладким. Так рассказывают старые люди.

Позднее оба острова были использованы для других надобностей. А сейчас монастырская крепость пустует. Летом в ее стенах сторож Сергей Федорович, колхозник из деревни Карлипки, заготовляет сено для своей личной коровы - это его собственное угодье, и тут никто ему не указ.

Опустел и Сладкий остров. Догнивают на корню и рушатся березовые аллеи. Догнивают и разваливаются всевозможные постройки, постепенно исчезает разное мелкое имущество. Все оно не бесхозное, все где-то зарегистрировано, занесено в книги, но бывшим хозяевам оно теперь ни к чему, а передать его тем, кому оно необходимо или может пригодиться, они не удосужились. Вероятно, когда все служебные помещения, жилые дома и прочие постройки догниют, а имущество будет до конца расхищено - все будет просто списано по акту, как непригодное. Так у нас часто водится.

Поговаривают, что после этого на Сладком острове будет строиться дом отдыха леспромхоза или Вологодского отделения Союза писателей, либо колхоз организует здесь крупную утиную ферму.

Первое, что нас поразило на острове, - тишина.

Приехали мы туда поздно вечером, и это особенно усилило впечатление удивительной устойчивости, неколебимости всего, что нас окружало. Воздух был неподвижен, вода тоже. На Новозере даже ряби никакой не было, не только волны, разве что иногда рыба всплеснет. Деревья стояли на земле прочно, ни один листочек не вздрагивал. Свистели утиные крылья да гудели, пели, звенели комары. Комариный писк воспринимался, как вечный шум в морской раковине, как пенье самой земли. Он не нарушал тишины, а только усиливал ее. Ночью вокруг озера запели петухи да где-то далеко-далеко вскрикивали журавли.

Эхо отзывалось на всякий звук. В горах эхо, кажется, присутствует всегда, оно не исчезает. А здесь эхо - гость нечастый, и потому, когда оно появляется, с ним хочется разговаривать, дурачиться и детям и взрослым.

- Какой цветок вянет от мороза? - кричит почтенная мать семейства. И радуется, когда эхо отвечает ей: "Роза! Роза! Роза!"

- Что болит у карапуза? - озорно вопрошает отец.

"Пуза!"

Ах, до чего весело, до чего остроумно!

И вдруг эхо замолчало. Почему?

Старший сын едет за молоком, и в вечерней тишине плеск весел разносится по водной глади и повторяется многократно. Это тишина. Что может быть дороже тишины на свете?

Посмотрите кинокартину "Встреча с дьяволом" - люди, побывавшие в кратерах действующих вулканов, утверждают, что самое большое в мире достояние - тишина. Я понимаю их. Я живу в большом городе.

Тишина осталась и утром, и на весь день и уже казалась непреходящей. Утром по берегу из деревни Карлипки в деревню Анашкино и дальше к деревне Артюшино - центральной усадьбе колхоза "Заря" - проходила грузовая машина с молоком, только одна грузовая машина - вот и весь шум, а хватало его на весь день. След машины отмечался скорей не шумом, а пылью. Пыль, как дым, клубами поднималась над лесом вдоль берега озера и долго-долго не рассеивалась. По пыльному следу хорошо было видно, где проходит дорога, все изгибы, все неровности ее.

Но до Сладкого острова не доплывала и эта пыль. Здесь воздух был абсолютно стерильным. И потому так ярко горели здесь закаты и восходы, тысячекратно повторенные в воде. Весь остров просвечивался, вода была видна отовсюду, и он всю ночь сиял в огнях снизу доверху - летние ночи здесь очень коротки. Не успевал потухнуть закат, как рядом с его кострами возникало зарево восхода.

- Когда же мы спать будем? - радостно и встревоженно спрашивали мы друг друга.

Для детей наших, питомцев большого города, все казалось особенно диковинным и волнующим.

- Как? Это и есть белые ночи? Значит, мы уже на настоящем севере?

Мы облюбовали один из домов, заняли половину его, наносили в комнату, предназначенную служить спальней, свежего сена, расположились и сказали себе:

- Десять дней мы здесь проживем. Это уже ясно. Сможем ли только уехать отсюда через десять дней?

Новый быт складывался сам собой. Мы стали ходить сначала в трусах и майках, потом только в трусах. Затем перешли к плавкам, чтобы лучше загореть. Под конец кое-кому и плавки показались лишними. Умывались мы в озере, завтракали на берегу озера прямо у костра. Купались по нескольку раз в день. Обыкновенные пластмассовые мыльницы нас перестали удовлетворять, и мы заменили их створчатыми ракушками. Любой кусок, мыла на перламутре казался совершенством. Зубы продолжали чистить, но неохотно, - вероятно, надо было заменить простой зубной порошок святым озерным песочком.

Миша мыл руки в озере и удивлялся: не скрипит.

- Почему-то мыло не смывается? - спрашивал он.

- Потому, что здесь вода очень мягкая.

- Как это - мягкая?

- Не могу тебе объяснить, - в свою очередь, удивлялась мать. - Наверно - ласковая!

- А, понятно! - удовлетворялся Миша.

Конечно, легко сказать: завтракали, обедали и ужинали на берегу озера, прямо у костра. Но ведь скатерти-самобранки у нас с собой не было. Не захватили. Значит, кто-то должен был разжигать костер, готовить завтраки, обеды, ужины, мыть посуду. Кто же? Конечно, мать. Мать и на озере оставалась матерью. Отдыхала ли она сама - трудно сказать. Но нам казалось, что она больше всех довольна, что приехала сюда. Она ликовала. Она во всем находила что-то прекрасное и радовалась не одним закатам и восходам. Она сочиняла сказки, сочиняла сказки для всех. Отец, конечно, писать не смог, здесь было слишком хорошо, и это ему мешало. Ему всегда что-нибудь мешало: слишком хорошо - плохо, и слишком плохо - не хорошо. А мать мыла посуду в озере и радовалась: как хорошо - оказывается, и в озере вода течет. Полоскала с мостика наши трусы и майки и говорила:

- Удивительно, как быстро и легко прополаскивается!

Теперь я понимаю, почему в русских городах, где есть уже и водопровод, и ванны в квартирах, женщины все-таки предпочитают полоскать белье в реке, на речке. В Вологде у причалов стоят новенькие обтекаемые катера, теплоходы с канала Москва - Волга, по асфальтированным улицам носятся сверкающие лаком и никелем автомобили, а на берегу реки, напротив педагогического института, вологодские хозяйки, как и восемьсот лет тому назад, с мостков, с дощечек полощут свое белье, выжимая и перекладывая его с левой стороны на правую, с правой стороны на левую. Складывают его в плетеные корзины и на коромысле уносят домой. Попробуй после половодья не навести мостки в срок - поднимут бунт! Зимой они полощут его в прорубях, обставленных вокруг зелеными елочками - от метелей, а потом развешивают на морозе на веревках. Вот и становится белье белоснежным и попахивает ледком, морозом. Как хорошо!

Мы радовались всем маминым радостям и на многое смотрели ее глазами. Интересно было, когда она вдруг замечала в жизни, в природе что-то такое, мимо чего мы проходили, не обращая на это внимания. Она часто заставляла нас как бы прозревать.

- Обыкновенная лебеда, а тень от нее богатая, узорная, как от диковинного цветка...

Узнала от рыбаков мать, что лещ рыба мирная, не хищная, питается насекомыми, червяками, любит жить в траве, в хвоще, а растет быстро и достигает размеров необыкновенных. Силища у этого водяного вегетарианца страшная. Посмотрела мать на леща, подняла золотистого, влажного, чешуйчатого великана и сказала:

- Вот, ребята, озерный лось. Заходит он в камыши, как лось в осиновую рощу, питается травкой, личинками, червячками, сам никого не обижает, а его все боятся. Озерный лось!

- Это надо записать, - сказал папа, - может, пригодится.

Серебристую плотву мама сравнивала с сыроежкой. Сыроежка гриб вкусный, но портится быстро, легко крошится, белая гребеночка ее снизу шляпки осыпается. Плотичку тоже надо немедленно чистить и варить или жарить, не то загниет. А чуть переваришь - вся разлезется, есть станешь - костей не оберешься. Не крепкая рыба, что и говорить.

- Записать надо, это интересно: плотичка что сыроежка. А ведь похоже! - восхищался отец, отдавая должное маминой наблюдательности.

Мы купались ежедневно и утром, и днем, и вечером, а почувствовали всю прелесть лишь после того, как выкупалась в озере мать и, выкупавшись, повернулась к озеру и поблагодарила его, а затем наклонилась к воде и поцеловала ее.

- Когда купаешься, плывешь - все тело пьет воду.

- Это правильно, - сказал отец, - это надо записать.

А Миша сказал:

- Не понимаю, почему папа писатель, а мама не писатель.

- Что ж, сынок, бывает и так. У нас это бывает, - согласился отец. Он не обижался. Кажется, он думал так же.

9 августа 1960 г. Череповец - Москва

Серия сообщений "А что-бы почитать?":
Часть 1 - Новеллы Галины Тарасюк
Часть 2 - Притчи о любви
...
Часть 24 - Список писателей — Нобелевских лауреатов по литературе
Часть 25 - Александр Яшин - Угощаю рябиной
Часть 26 - Александр Яшин - Сладкий остров
Часть 27 - Ми помрем не в Парижі

Мне и доныне 
Хочется грызть 
Жаркой рябины 
Горькую кисть.

Марина Цветаева 

Весной в Подмосковье, пряча лыжи на чердак, я заметил развешанные по стропилам кисти рябины, которую осенью сам собирал, сам нанизывал на веревки, а вот забыл о ней и, если бы не лыжи, не вспомнил бы. 
В давнее время на моей родине рябину заготовляли к зиме как еду, наравне с брусникой, и клюквой, и грибами. Пользовались ею и как средством от угара, от головной боли. 
Помню, вымораживали мы тараканов в избе, открыли дверь и все окна, расперев их створки лучиной, а сами переселились к соседям. За зиму таким способом избавлялись от тараканов почти в каждом доме. В лютый мороз пройдет несколько дней - и ни одного прусака в щелях не остается. Вернулись мы в свою избу через неделю, мать принялась калить печь, да закрыла трубу слишком рано, не рассчитала, и к вечеру мы все валялись на сыром полу, как тараканы. 
Не знаю, что с нами было бы, если бы не мороженая рябина. Странно, может быть, но сейчас вспоминать об этом мне только приятно. 
В Подмосковье я собирал рябину больше из любви к этим своим воспоминаниям о детстве, да еще потому, что в прошедшем году уродилось ее на редкость много, и жалко было смотреть, как сочные, красные ягоды расклевывают дрозды. 
На темном чердаке под самой крышей связки рябины висели словно березовые веники. Листья на гроздьях посохли, пожухли и свернулись, и сами ягоды, перемерзшие за зиму, тоже чуть сморщились, вроде изюма, зато были вкусны. Свежая рябина - та и горьковата, и чересчур кисла, есть ее трудно, так же как раннюю клюкву. Но и клюква и рябина, прихваченные морозом, приобретают ни с чем не сравнимые качества: и от горечи что-то осталось, а все-таки сладко, и, главное, никакой оскомины во рту. 
Цвет рябиновых ягод тоже за зиму изменился, он стал мягче и богаче по тонам: от коричневого, почти орехового, до янтарного и ярко-желтого, как цвет лимона. Впрочем, почему это нужно сравнивать рябину с лимоном, а лимон с рябиной? 
Попробовав ягоды тут же на чердаке, я первым делом обрадовался, что опять смогу как-то побаловать своих детей и лишний раз доказать им, что деревенское детство не только не хуже, а во многих отношениях даже лучше детства городского. 
Не знаю, как это передать, объяснить, но всю жизнь я испытываю горечь оттого, что между мною и моими детьми существует пропасть. 
Нет, дело не в возрасте. Дело в том, что я был и остаюсь деревенским, а дети мои городские и что тот огромный город, к жизни в котором я так и не привык, для них - любимая родина. И еще дело в том, что я не просто выходец из деревни, из хвойной глухомани, а я есть сын крестьянина они же понятия не имеют, что значит быть сыном крестьянина. Поди втолкуй им, что жизнь моя и поныне целиком зависит от того, как складывается жизнь моей родной деревни. Трудно моим землякам - и мне трудно. Хорошо у них идут дела - и мне легко живется и пишется. Меня касается все, что делается на той земле, на которой я не одну тропку босыми пятками выбил, на полях, которые еще плугом пахал, на пожнях, которые исходил с косой и где метал сено в стога. 
Всей кожей своей я чувствую и жду, когда освободится эта земля из-под снега, и мне не все равно, чем засеют ее в нынешнем году, и какой она даст урожай, и будут ли обеспечены на зиму коровы кормами, а люди хлебом. Не могу я не думать изо дня в день и о том, построен ли уже в моей деревне навес для машин или все еще они гниют и ржавеют под открытым небом, и когда же наконец будет поступать запчастей для них столько, сколько нужно, чтобы работа шла без перебоев, и о том, когда появятся первые проезжие дороги в моих родных местах и когда сосновый сруб станет клубом, и о том, когда мои односельчане перестанут наконец глушить водку, а женщины горевать из-за этого. 
А еще: сколько талантливых ребятишек растет сейчас в моей деревне, и все ли они выбьются в люди, заметит ли их вовремя кто-нибудь, и кем они станут?.. 
По утрам я будто слышу, как скрипят колодезные журавли на моей неширокой улице и холодная прозрачная вода из деревянной бадьи со звоном льется в оцинкованные ведра. Скрипят ли журавли теперь? Уцелел ли тот колодец вблизи нашей избы, из которого я сам много лет носил воду на коромысле? 
Что до всего этого моим сыновьям и дочерям? Во всяком случае, они не крестьянские дети и потому не чувствуют, как мне кажется, и не понимают моего детства. Разные мы люди, из разного теста сделаны и, должно быть, по-разному смотрим на мир, на землю, на небо. 
Но, может быть, я не прав, попробуй разберись в этом. 
Ревность и обида мучают меня, когда между нами опускается вдруг некий занавес и мои многознающие отпрыски вдруг начинают даже бунтовать, подтрунивать надо мною из-за того, что меня каждое лето тянет не в теплые края, не к синему морю, а все в мои северные дебри, к комарам да мошкам. Они же комаров и мошек терпеть не могут. Да и то сказать, не каждый человек способен свыкнуться с этой нечистью на земле. 
Запах скотного двора, унавоженных полей и соломы меня бодрит, я вспоминаю о свежеиспеченном хлебе, а для моих детей запах навоза только вонь, и ничего больше. 
У художника Серова есть замечательная картина «Волы» - у старого Серова, не у нынешнего. Вряд ли мои дети чувствуют всю прелесть этого серовского шедевра. Даже когда сыновья мои попадают в деревню, их привлекает больше трактор, а не живая лошадь, совершеннейшее из созданий природы. С машиной управляться легче, чем с живым существом. 
Правда, и деревенские ребятишки теперь охотнее играют не в лошадки, а в трактор; в автомобиль, как во время войны играли в войну. И может быть, мои страхи преувеличены. Но все-таки мне почему-то жаль иногда своих детей. Жаль, что они, городские, меньше общаются с природой, с деревней, чем мне хотелось бы. Они, вероятно, что-то теряют из-за этого, что-то неуловимое, хорошее проходит мимо их души. 
Мне думается, что жизнь заодно с природой, любовное участие в ее трудах и преображениях делают человека проще, мягче и добрее. Я не знаю другого рабочего места, кроме земли, которое бы так облагораживало и умиротворяло человека. 
В общем, жаль мне своих детей, но я люблю их и потому не упускаю случая постоять перед ними за свою сельскую родословную, за своих отчичей и дедичей. 
И сейчас, обнаружив забытую на чердаке рябину и вспомнив, с каким наслаждением мы в детстве ели ее, мороженую, я опять решил про себя: вот угощу - и почувствуют мои птенцы, что значит настоящая природа, настоящая Россия, и мы больше будем понимать друг друга. 
Кстати, и цветет-то рябина удивительно красиво, пышно и тоже гроздьями. Каждое соцветие - целый букет. Но весной разных цветов так много, что эти белые кремовые гроздья на деревьях как-то не бросаются в глаза. К тому же весной детям моим не до цветов, не до красот природы, не до поездки в деревню. Школьные перегрузки, часто нелепые, не оставляют времени у них и у преподавателей, чтобы интересоваться живой землей. Да и осенью, когда на полосах поспевает горох, на грядках овощи, а в лесах грибы, брусника; княжая ягода, они, дети, должны быть в городе; за партами, и если что видят, то лишь на торговых лотках. А все-таки... 
Но прежде чем встретиться со своей семьей, я со связкой рябины на веревке появился в кругу товарищей по работе. Всегда приятно чем-нибудь одаривать людей, и потому я особенно обрадовался, когда рябина моя взволновала моих знакомых. 
Один из них, ширококостный, шумный, автор колхозных романов, первый шагнул мне навстречу, сказал «ого!», взял связку из моих рук, чтобы сначала ощутить ее тяжесть, покачал вверх-вниз и, как знаток, понюхал. 
- Ого! - повторил он. - Вот это да! Рябина! Можно? 
Он отщипнул одну ягодку, затем другую, взял на язык, почмокал, разжевал. 
- Неужель с родины? 
- Нет, здешняя, подмосковная. 
- Ты смотри! Сколько ни обламывают, а все жива... Вот что значит русская рябина! 
И он стал осторожно перебирать сухие, плотно слежавшиеся бурые и серые листья и открывать, как бы развертывать, гроздья янтарных и красных ягод. 
- Да, северный виноград! Витамины! - причмокивал он. - У нас раньше под каждым окном в деревне два или три дерева обязательно росли. Были одноствольные, а то - кустом, от корня в четыре-пять стволов. Весной аромат по всей избе. Что за дом без своего садика под окнами! Мало под окнами, у нас даже за двором, на участке, где-нибудь около гумна отводили уголок для деревьев. Черемуху на участке обычно не сажали, от нее заразы много, на сладкое, как известно, всякая пакость лезет. А рябину сажали частенько. Наверно, ведь и в ваших местах палисаднички были? Все помнишь? 
- Как не помнить! Любили и мы по черемухам да по рябинам лазить, хлебом не корми. 
- Вот, вот, - обрадовался он, - хлебом не корми! А наши дети растут! Даже по крышам не лазят. Что за детство! Лошадей да коров только на картинках видят. Один рвется к бильярду, хлебом не корми, другой мечтает за руль сесть. И развязные какие-то... Мой младший на днях встретил старика Чуковского, Корнея Ивановича, - живого Чуковского! - и спрашивает: «Как жизнь?» Вроде по плечу похлопал. А потом заглянул к нему в открытый гараж и говорит: «Я и не знал, что у вас ЗИМ!» Корней Иванович, конечно, расхохотался. Расхохочешься! 
«Ну, к моим детям это не относится, - с удовлетворением подумал я, - Мои не такие, и, может, потому, что у меня их много, и не так им просто и легко живется». 
А он продолжал: 
- Между прочим, у нас раньше пироги пекли с черемуховыми ягодами. Зубы у всех были крепкие, ешь - хруст стоит. А из рябины не помню, что делали... Спелые кисти ее раскладывали на зиму промеж оконных рам, это уже для красоты. На белых листочках из школьных тетрадей - красные крапинки... И на рушниках вышивали рябину - хорошо!.. 
Воспоминания сельского романиста, его красноречие уже невозможно было остановить. Я слушал и ждал: вспомнит ли об угаре?.. Вспомнил! 
- Знаешь ли, что в деревнях рябина спасает людей от угара? Зимой печи топят жарко, поторопится баба закрыть трубу, чтобы тепло сберечь, - и все в лежку лежат. Ну, принесут этакую вот связку с потолка и жрут. От наших морозов тараканы валятся, а рябина становится только слаще. Как говорится, что русскому здорово, то... и так далее. Что ты скажешь, проходит угар, голова не трещит. К чему все эти пирамидоны, анальгины, тройчатки? То ли дело натуральная целебная сила! - И он, шумный, так захохотал, что можно было подумать, не смеется, а кричит на кого-то. - Твоя ягодка уже оттаяла, а все еще вкусна. Я возьму веточку с собой? 
- Бери, пожалуйста, не одну. 
Он взял и снова начал настраиваться на воспоминания: 
- Да, вот ведь как, рябина... А все-таки, что мы такое из рябины делали?.. 
- Настоечку, настоечку из рябины делали, вот что! Как же забыть такое? - заинтересованно вклинился в разговор другой мой знакомый и тоже с удовольствием стал сощипывать ягоду за ягодой. 
А третий неожиданно спросил: 
- Что это? 
- Рябина, конечно. 
- Да? Рябина? - удивился он. - «Что стоишь качаясь»? Откуда она у вас? 
- Осенью красовалась под окном, а зимой висела на чердаке. 
- Это интересно, расскажите, расскажите! 
Еще не разобравшись толком, действительно ли ему это интересно, я стал рассказывать. Но что, собственно, было рассказать? Чего такого он мог не знать про рябину? 
- Пожалуйста, спрашивайте, что вас интересует. 
- Как что интересует? Прежде всего - дикая рябина или садовая? 
- Была дикая, сейчас растет на участке. Принес из лесу несколько тоненьких, задавленных кустиков, пересадил под окна, на свободе они принялись, похорошели. Пока за рябиной ухаживаешь, заботишься о ней - она не дикая, и ягода крупнеет, добреет, а перестань заботиться - одичает рябина, запаршивеет, и ягода станет мелкой, горькой, чуть ли не ядовитой. 
Любознательный друг мой засиял от догадки: 
- Происходит, собственно, то же, что и с людьми? 
- Собственно, то же, - подтвердил я. - Вот уже вторую осень от дроздов на моей рябине отбою не было. 
- Очень интересно! И дрозды, значит, рябину любят? 
- Как же, любят! Есть дрозд, которого так и зовут: рябинник. 
Тут первый знакомый снова включился в разговор. 
- А ты не замечал, - обратился он ко мне, - когда на рябину урожайный год, дрозды, что ты скажешь, зимовать остаются? Не замечал? 
- Замечал, - ответил я. 
- Конечно, не все, а которые посмелее, самые отчаянные, так сказать. 
- И не одни дрозды, наверно. Кстати, в этом году так и случилось: большие стаи птиц в наших перелесках остались на зимовку, уразумели, что от добра добра не ищут. 
- Очень интересно, - заговорил опять городской книгочий. - Вот ведь какое дело! И как же вы ее приготовили, рябину? 
- Что ее приготовлять? Обломал гроздья с дерева, прямо с листьями, как видите, взял веревку, привязал к ее концу палочку-выручалочку и нанизал гроздья на веревку. Вот и вся работа. 
- Удивительно интересно! А что потом? 
Я начал улыбаться забавной обстоятельности его вопросов. Но вправе ли я был ожидать и тем более требовать, чтобы и этот мой товарищ, у которого свой круг жизненных интересов, отличный от моего, но одинаково важный и нужный, чтобы и он смотрел на мою рябину так же, как я на нее смотрю? Не было у меня такого права. Значит, неуместна была и моя ирония. Другое дело, если бы дети мои так же интересовались всем, что касается моего детства! 
- Что потом, говорите? А попробуйте! - И я с готовностью протянул ему раскачивающуюся цветастую гирлянду. 
- И что же, ягоды замерзли зимой? - продолжал допрашивать меня горожанин. 
- Ледышками стали. Да вы отведайте, не бойтесь! 
- А вкус их изменился от этого? Кислые они или какие?... 
Один раз он даже тронул листья, пошуршал ими, но так и не решился взять в рот ни единой рябиновой ягодки. Что же, выходит, я должен жалеть и его? Хватит ли у меня жалости на всех? 
- Ах, что за прелесть, что за прелесть! - восторженно заахала вдруг накрашенная немолодая дама, печатавшая в газетах очерки на морально-бытовые темы. - Это же диво дивное, чудо чудное! И как пахнет! Можно, я понюхаю? 
- Может быть, хотите и попробовать? 
- С удовольствием! И вы не пожалеете? 
Она быстро клюнула ягодку, съела ее, сморщилась и заахала еще энергичней. 
Я снял сверху несколько кистей, протянул ей. 
- Ах, что вы, ах, зачем вы! - обрадовалась она. - Разъединить такую прелесть, такое творение природы! Как можно! - Но гроздья рябины приняла. Приняла бережно, из рук в руки, как если бы это был сигнальный экземпляр ее новой книжки. Затем вынесла из своей комнаты огромный оранжевый апельсин и не отступилась, пока я не согласился взять его взамен рябины. 
- За добро надо платить добром! - многозначительно сказала она. 
А рябиновые кисти тут же опустила в стакан с водой 
- «Вот так!» - и не переставала ахать от восторга и удовлетворения: 
- Какой букет, ах! Он у меня будет стоять на письменном столе. Это же сама Россия! 
Сама Россия!.. Я вспомнил о Бобришном Угоре на моей родине. Осенью, когда похолодает, и по утрам река светла до дна, и лесные опушки просвечивают насквозь, когда на мокрой от росы траве посверкивает паутина, а в ясном, прозрачном воздухе носятся стаи молодых уток, - вдруг из всех перелесков выдвигаются на передний план нарядные, увешанные гроздьями рябины: вот они мы, не проглядите, дескать, не пренебрегайте нашей ягодой, мы щедрые! Ветерок их оглаживает, ерошит сверху донизу, и птицы на каждой ветке жируют, перелетая, как из гостей в гости, с одной золотой вершины на другую, а они стоят себе, чуть покачиваясь, и любуются сами собой... 
Хлынет дождь - и засверкает весь речной берег. Стекает вода с рябиновых кистей, капелька за капелькой, ягоды красные и капли красные; где висела одна ягода, сейчас их две, и обе живые. Чем больше дождя, тем больше ягод в лесу... 
Все, конечно, может примелькаться, ко всему со временем привыкаешь, но такое не заметить трудно. Вскинешь голову и неожиданно для себя, как после долгой отлучки, и словно бы уже не глазами, а каким-то внутренним, духовным зрением увидишь всю эту красоту в удивительно чистом завораживающем сиянии. Увидишь, как в первый раз, все заново и радуешься за себя, что увидел. Ни наяву, ни во сне этого забыть никогда нельзя. Вот она какая, наша рябина! 
Недаром же, истосковавшись по родине, русская поэтесса, сколь ни уверяла себя и других, будто ее уже ничто не может обольстить, что ей «все - равно и все - едино», все безразлично, под конец стихотворения призналась: 

Но если по дороге куст 
Встает, особенно - рябина... 

Дальний мой родственник, химик Аркадий Павлович Ростковский, которого судьба забросила на всю жизнь в знойный, раньше далекий от России Ташкент, влюблен был в экзотику Востока, во все эти древние мозаичные медресе, и лепные мечети, и караван-сараи, даже чай пил только из пиалы, а все-таки настойчиво, до конца дней своих пыталс заставить расти у себя под окном простую русскую рябину. Правда, не удалось это ему... 
Конечно, и рябина может примелькаться. Однажды ко мне на Бобришный Угор, в мою охотничью избу, приехал осенью друг из Ленинграда. Я не знал, чем порадовать его, а он глянул поутру из окна и, как заговорщик, шепнул мне: 
- Под окном-то у вас красавица стоит, не видите? 
Я с перепугу принял его слова всерьез, бросился к окну и ахнул: под окном действительно стояла настоящая красавица. Рябина! Как же я раньше ее не заметил? 
Сама Россия!.. Вспомнился и о цветочных горшках на окнах городских квартир, о маленьких жалких клумбочках во дворах многоэтажных зданий, а то прямо к лестнице, справа и слева от входных дверей, о клумбочках, выхаживаемых кропотливо и бережно горожанами. Все они, сознавая или не сознавая, тоскуют по настоящей природе. Горшки и клумбы - разве это природа? 
- Позвольте-ка причаститься и мне! - протиснулся к рябине сквозь толпу пожилой грузный литератор с седыми усами, в коричневом шерстяном свитере, в черной академической шапочке на голом черепе. - Редко я сейчас ее вижу, а в юности, бывало, мы носили ее с реки целыми корзинами, пестерями. А то затянем пояса потуже и набьем под рубахи вокруг себя, прямо к голому телу, сколько могло уместиться. С реки отправляемся толстые, как бочки, а по дороге едим да в дудочки постреливаем, и чем ближе к дому, тем тоньше становимся. Как это точно сказать: тончаем, тонеем, утончаемся? (Начались муки слова!) Нет! «Утончаемся» сказать нельзя, смысл другой... Самая бесподобная рябина, конечно, мороженая. Кстати, от угара хорошо помогает... 
И он стал вспоминать о том самом, о чем мы уже переговорили. Мы не перебивали его. 
- Человек не может не тянуться к природе, он сам ее творение, - сказал он наконец. 
- За чем же дело стало? - спросили его не без упрека сразу в несколько голосов. - Ехали бы в деревню, жили бы на подножном корму, примеров немало. 
- Э, молодые люди! Вы, кажется, злитесь? А рассуждали, наверное, о союзе с природой, о том, что она смягчает нравы? Дело простое: сначала нужен был институт, затем потребовались издательства, журналы... Затем городская жена появилась... Сейчас, к сожалению, я уже не могу спать на сеновале и носить воду с колодца. Вот в будущем, на которое мы сейчас работаем, должна наступить гармония между городом и лесом. Зеленоград! Для меня это звучит, как, наверное, для первых русских революционеров звучало слово «социализм»... 

По-разному относились знакомые к моему угощению и разными глазами на него смотрели. 
Какая-то девушка воткнула рябиновую кисть себе в прическу и тотчас побежала к зеркалу: в черных волосах ее заблестели почти настоящие рубины. Потом она попросила еще две-три кисти ягод, чтобы сделать из них бусы. 
- Я каждую ягодку лаком покрою, - объяснила она. 
Молодой поэт сказал: 
- Сколько песен сложено о рябине, а еще хочется. Ветку рябины надо бы вписать в наш герб... 
Случись художник, и он, вероятно, сказал бы нечто подобное: 
- Сколько картин написано, а еще одной не хватает. Моей! Странно, что в лепных орнаментах у наших архитекторов много винограда и нет рябины... 
А гардеробщица Поля подошла к делу чисто практически: 
- Я вот заморю эту веточку по-нашему, по-рязанскому, да чаек заварю, побалуюсь, молодое житье вспомню. Раньше у нас девки рябиной милых привораживали. Помогало. Я уж отворожила... 
Ягод у меня было много, я не боялся, что их не хватит Для моих детей, только неотступно думал о том, как они примут их, понравится ли им моя северная, моя деревенская снедь. 
Но больше всех поразил меня последний из подошедших. Он просто по-дружески сказал мне: 
- Слушай, Сашка, продай мне все это! 
- Как это продай? - растерялся я. 
- Ну так, все эти «витамины». А не хочешь продать - отдай так, я тебе тоже подкину какой-нибудь сувенирчик. - И он стал рыться в своих многочисленных широких карманах, небрежно раздергивая серебристые змейки-«молнии». 
Нужна ему моя рябина! Но я все-таки дал веточку и ему. При этом мне очень хотелось сказать: «Поешь, может, на пользу пойдет!» 
Но я ничего не сказал. 
После разговора с ним я быстро покинул дом, где жили и творили мои товарищи. 

А дети мои взялись за рябину сначала недоверчиво, морщась и вздрагивая так же, как осенью, когда ели упругие и сочные ягоды прямо с дерева. Но скоро они набросились на рябину азартно, съели ее всю с удовольствием и все упрекали меня за то, что я не угощал их такой вкуснотой раньше. 
- Это же совсем разные вещи! - говорила мне старшая дочь. - Неужели ты не понимаешь? Это разные рябины. 
Вот оно как, я же и виноват оказался. Ладно, кушайте, раз по душе пришлось! И пусть она спасает и вас от любого угара, наша рябина. 
А под конец, когда все успокоились, я услышал один доверительный и добрый голос: 
- Папа, разве там, на твоей родине, много такой рябины? Может быть, осенью съездим, наберем, а? Той, вашей! 
Только ведь осенью опять в школу надо...

Март 1965 г.

Серия сообщений "А что-бы почитать?":
Часть 1 - Новеллы Галины Тарасюк
Часть 2 - Притчи о любви
...
Часть 23 - М. Кундера - Невыносимая легкость бытия
Часть 24 - Список писателей — Нобелевских лауреатов по литературе
Часть 25 - Александр Яшин - Угощаю рябиной
Часть 26 - Александр Яшин - Сладкий остров
Часть 27 - Ми помрем не в Парижі

Она была потрясающе красива и безмерно талантлива. С ее стихами о любви под подушкой засыпало целое поколение девчонок. Ее строки западали в душу и оставались в ней навсегда. Эту черноволосую нежную и хрупкую женщину с большими печальными темно-карими глазами называли восточной красавицей.

Она была очень мягкая и доброжелательная, готовая прийти на помощь по первому зову в любое время дня и ночи. Она умела видеть радость во всем и говорить «спасибо» за каждую малость…

Поэтесса Вероника Тушнова родилась 27 марта 1915 года в Казани в семье профессора Ветеринарного института, а позднее академика ВАСХНИЛ Михаила Павловича Тушнова. Ее мать, Александра Георгиевна, выпускница Высших Бестужевских курсов в Москве, была художницей.

Училась Вероника в одной из лучших школ Казани — в школе № 14 имени А. Н. Радищева. В школе большое внимание уделялось иностранным языкам, французскому и немецкому, которые изучались с младших классов. Любимым учителем Вероники был преподаватель литературы Борис Николаевич Скворцов. Он поддерживал явную одаренность своей ученицы, сочинения которой всегда зачитывались в классе как лучшие.

/www.matrony.ru/wp-content/uploads/2015/03/img1-300x225.jpg" target="_blank">http://www.matrony.ru/wp-content/uploads/2015/03/img1-300x225.jpg 300w, http://www.matrony.ru/wp-content/uploads/2015/03/img1-80x60.jpg 80w" width="800" />

Стихи Вероники часто появлялись в стенгазете, ее шутки и пародии знала вся школа. Вероника увлекалась живописью и поэзией, но, по настоянию отца, не терпевшего возражений, поступила на медицинский факультет Казанского университета. Медицинское образование она завершила в Ленинграде, куда переехала семья в 1936 году после смерти отца.

В 1938 году Вероника Тушнова вышла замуж за врача-психиатра Юрия Розинского. Через год родилась дочь Наташа. В это же время в печати появились ее стихи. Но семейная жизнь не сложилась. Вскоре Юрий оставил Веронику. А она не теряла надежды, что он вернется… Ведь у них подрастала дочь, так похожая на отца.

А ты придешь, когда темно,
Когда в стекло ударит вьюга,
Когда припомнишь, как давно
Не согревали мы друг друга. 

Муж действительно вернулся, когда тяжело заболел, и ему стало совсем плохо. Он нуждался в помощи и утешении. И Вероника, переступив через обиды, заботилась о нем, выхаживала его и его больную мать. «Здесь меня все осуждают, но я не могу иначе… Всё же он — отец моей дочери», — говорила она. Вторым мужем поэтессы стал литератор, а по другим сведениям — физик, Юрий Тимофеев. Вместе они прожили около десяти лет. «Мама была темпераментна, не ходила по квартире, а летала, бывала вспыльчива, всегда ничего не успевала… Расставание с Юрием Павловичем было для нее очень тяжелым…», — рассказывала ее дочь Наталья.

/www.matrony.ru/wp-content/uploads/2015/03/img1-1-220x300.jpg" target="_blank">http://www.matrony.ru/wp-content/uploads/2015/03/img1-1-220x300.jpg 220w" width="500" />

Получив диплом врача, Вероника Тушнова серьезно занялась поэзией. «Перед войной я написала очень много и впервые обратилась за помощью к Вере Инбер, — вспоминала поэтесса. — По совету Веры Михайловны я подала заявление в Литературный институт и была принята. Война нарушила все мои планы. Я с маленьким ребенком на руках и больной матерью эвакуировалась из Москвы и работала в госпиталях Казани».

Там, будучи палатным ординатором, она слыла главной утешительницей, могла вдохнуть жизнь даже в безнадежных больных и боролась за каждое мгновение человеческой жизни. Она буквально жила судьбами своих пациентов, близко к сердцу принимая чужую боль и чужие страдания. Ее прозвали «доктором с тетрадкой», потому что редкие минуты свободного времени Тушнова посвящала стихам. Ее часто находили пишущей в какой-нибудь маленькой комнатушке. Из Казани Вероника вернулась в Москву, где продолжала работать в госпитале, а в 1945 году состоялся литературный дебют поэтессы — вышел в свет ее сборник стихотворений, который так и назывался — «Первая книга».

/www.matrony.ru/wp-content/uploads/2015/03/116957_249162_6-Tushnova-v-gospitale-300x227.jpg" target="_blank">http://www.matrony.ru/wp-content/uploads/2015/03/1...shnova-v-gospitale-300x227.jpg 300w, http://www.matrony.ru/wp-content/uploads/2015/03/1...Tushnova-v-gospitale-80x60.jpg 80w" width="320" />

«… Вероника Михайловна не была обычным лечащим врачом, — вспоминала одна из коллег Тушновой той поры, хирург Надежда Ивановна Лыткина-Катаева, ставшая впоследствии первым директором Дома-музея Марины Цветаевой в Борисоглебском переулке. — Она бросалась всей душой и силами в судьбу раненого, больного, на помощь, как при сигнале SOS. Она больно обжигалась о человеческие страдания. Из этого рождались стихи. Раненые любили ее восхищенно. Ее необыкновенная женская красота была озарена изнутри, и поэтому так затихали бойцы, когда входила Вероника…»

После войны поэтическая судьба Тушновой складывалась успешно. У нее выходили новые книги, она руководила творческим семинаром в Литературном институте, занималась стихотворными переводами. Восторженные читательницы переписывали ее стихи от руки и выучивали их наизусть. Но в личной жизни все как-то не складывалось. Вероника чувствовала себя обделенной — у нее не было любви, а без любви она не мыслила себе жизни.

И вдруг судьба сделала ей неожиданный подарок — подарила вторую молодость, подарила чувство, безграничное и безмерное, которое полностью захлестнуло ее и вызвало к жизни целую лавину самых прекрасных ее стихотворений. Это была любовь к поэту и прозаику Александру Яшину, родившемуся с Вероникой в один день — 27 марта, но двумя годами ранее. «Он мне и воздух, он мне и небо, все без него бездыханно и немо…», — писала поэтесса о своем любимом, а свое чувство к нему называла «бурей, с которой никак не справлюсь» и доверяла малейшие его оттенки и переливы своим стихам.

Александр Яшин везде, где появлялся, производил на всех неизгладимое впечатление. Он был красивым, сильным человеком, очень обаятельным и очень ярким, «с повадкой орлиной, с душой голубиной, с усмешкою дерзкой, с улыбкою детской», как писала о нем Тушнова. К моменту сближения с Вероникой он переживал тяжелые времена — настоящую травлю, обрушившуюся на него после публикации рассказа «Рычаги», в котором он рассказал правду о русской деревне. Вероника, одна из немногих, поддержала его, отогрела и оживила своей любовью его «пасмурную душу».

Это была любовь взаимная, но скрытая от посторонних глаз — Яшин был мужем и отцом. Он воспитывал семерых детей от разных браков, и семью поэта в шутку называли «яшинским колхозом». Его третья жена, с которой он познакомился в Литературном институте, Злата Константиновна, тоже писала стихи. Яшин не мог оставить жену и детей, поскольку был сильно к ним привязан, да, наверное, Тушнова и не согласилась бы на такой шаг. Тонкая, всё прощающая, с чуткой, доброй, сострадающей душой, она не чувствовала бы себя счастливой, сделав несчастными других. Вероника ничего не требовала от любимого, соглашаясь на всё, всё понимая и принимая, хотя жить во лжи ей, с ее открытым сердцем и чистой душой, было непросто.

/www.matrony.ru/wp-content/uploads/2015/03/YAshin-i-Tushnova-e1427443965712-300x217.jpg" target="_blank">http://www.matrony.ru/wp-content/uploads/2015/03/Y...ova-e1427443965712-300x217.jpg 300w" style="box-sizing: border-box; border: 0px; max-width: 100%; height: auto; margin: 0px; width: 750px; transition: opacity 0.35s;" width="997" />

Яшин и Тушнова

Сутки с тобою,
Месяцы – врозь…
Спервоначалу
Так повелось.

Какими же редкими были их встречи, тайными, вдали от посторонних глаз! А ей так хотелось постоянно быть рядом с ним. Но он не мог ей ничего обещать, предпочитая молчание. Будущего у этих отношений не было, но Вероника благодарила судьбу за каждый час, проведенный с любимым. И если она могла насчитать в своей жизни всего сто часов счастья, для нее это было немало… Они любили ездить в Подмосковье, бродить по лесу, назначали свидания в гостиницах других городов. Вероника жила этими встречами, в них заключалась вся ее жизнь. Она задавала себе вопрос: «Почему без миллионов — можно? Почему без одного — нельзя?» и не могла найти на него ответа…

Когда влюбленные возвращались в Москву на электричке, Вероника, по просьбе Яшина, выходила на несколько остановок раньше, чтобы их не видели вместе… Но, несмотря на все предосторожности, сохранить отношения в тайне не удалось. Разве можно было спрятать такую страсть!

Конечно же, сразу же поползли слухи и сплетни. Друзья осуждали влюбленных, в семье Александра назревала драма. Их любовь была обречена. Александр принял трудное для себя решение — расстаться с Вероникой.

Как же мучительно переживала Тушнова свое одиночество! Горло словно сдавила петля, сердце придавило «глыбою в тонну». Она часто бродила по тем местам, где они бывали вместе. Не имея возможности видеться с любимым, она говорила с ним стихами, в которых открывалась целая эмоциональная вселенная человека, стихами, настолько искренними и исповедальными, что они воспринимались как лирические дневники. Ее боль была вся как на ладони. Может быть, от невыносимого горя, тоски и переживаний она и заболела смертельной болезнью.

Когда Вероника лежала в больнице в онкологическом отделении, Александр Яшин навещал ее. Поэт Марк Соболь, долгие годы друживший с Вероникой, вспоминал: «Я, придя к ней в палату, постарался её развеселить. Она возмутилась: не надо! Ей давали злые антибиотики, стягивающие губы, ей было больно улыбаться. Выглядела она предельно худо. Неузнаваемо. А потом пришел — он! Вероника скомандовала нам отвернуться к стене, пока она оденется. Вскоре тихо окликнула: «Мальчики…» Я обернулся — и обомлел. Перед нами стояла красавица! Не побоюсь этого слова, ибо сказано точно. Улыбающаяся, с пылающими щеками, никаких хворей вовеки не знавшая молодая красавица. И тут я с особой силой ощутил, что все, написанное ею, — правда. Абсолютная и неопровержимая правда. Наверное, именно это называется поэзией…»

/www.matrony.ru/wp-content/uploads/2015/03/tushnova-219x300.jpg" target="_blank">http://www.matrony.ru/wp-content/uploads/2015/03/tushnova-219x300.jpg 219w" width="438" />

А в последние дни, пребывая в тяжелых страданиях, ставших нестерпимыми, Вероника запретила пускать Александра к себе в палату. Она хотела остаться в его памяти такой, какой была в период цветения их любви — красивой, счастливой, веселой …

«Сто часов счастья» — так назвала поэтесса свою последнюю книгу стихов, посвященную Александру Яшину. В типографии торопились, знали, что Вероника умирает. Ей удалось подержать в руках сигнальный экземпляр книги, где в стихах она прощалась с жизнью.

Только жизнь у меня короткая,
только твердо и горько верю:
не любил ты свою находку —
полюбишь потерю.

Гениальная поэтесса скончалась жарким летом 7 июля 1965 года. Ей едва исполнилось пятьдесят. Трагическая смерть Вероники потрясла Александра до глубины души. Только теперь он осознал, как много она значила для него, и что никто не любил его так, как она, — всем своим существом, в полном самозабвении. Он не смог долго жить без любимой и через несколько лет ушел из жизни с тем же страшным диагнозом. Не отрекаются, любя…

 Елена Ерофеева-Литвинская

http://www.matrony.ru/veronika-tushnova-ne-otrekayutsya-lyubya/

Серия сообщений "О писателях":
Часть 1 - Усадьба и музей Чехова в Мелихово. 112 лет со дня смерти А.П.Чехова
Часть 2 - Курт Воннегут: нужно быть добрым, ...
...
Часть 11 - О Н. Гончаровой
Часть 12 - В дюнах людской злобы: Габриэля Запольская
Часть 13 - Богдан-Ігор Антонич
Часть 14 - История любви Хармса и Марины Малич
Часть 15 - Владимир Набоков и Вера: я и моя тень 
...
Часть 41 - Некрасов и его легендарная любовь втроем
Часть 42 - Шарль Перро. Тайны великих сказочников
Часть 43 - Загадочная смерть Эдгара По

Ухудшение зрения — проблема крайне неприятная, и при этом весьма распространенная. С ней могут столкнуться не только пожилые — иногда уже со школьных лет ребенок вынужден носить очки или линзы.

К счастью, сейчас существует немалое количество методов, которые помогут вам забросить очки в какой-нибудь дальний ящик, и позабыть о линзах. И речь идет не только о «традиционных» медицинских методиках, которые применяются в офтальмологических клиниках. Существуют и способы, которые можно применять самостоятельно.

Один из них придуман российским врачом Владимиром Филатовым. Именно он разработал одно из средств, которое поможет вернуть нормальное зрение.

Что потребуется

Для приготовления средства нам нужно будет взять:

• 100 грамм алоэ вера (нам нужны именно листья, в идеале чтобы «возраст» растения составлял 2-3 года);
• 300 грамм натурального меда (в идеале не густого и не засахарившегося, а более жидкого);
• 500 грамм покрошенных грецких орехов (чем мельче покрошите — тем лучше, но и не совсем в порошок);
• 1 стакан (250 мл) сока лимона.

Что делаем

Поэтапно процесс приготовления будет выглядеть так:

1. Берем листья алоэ и промываем, только не под горячей водой.
2. Оставляем лежать в темном сухом месте примерно на 10 дней.
3. Спустя 10 дней листья измельчаем. Для этого отлично подойдет блендер. Если блендера нет — мелко режем их ножом. Нарезанные кусочки можно пропустить через чеснокодавилку.
4. Процеживаем сок из измельченных листьев.
5. Берем отдельную тару, и в ней перемешиваем все составляющие.

Все — чудодейственное средств готово.

Получившуюся смесь необходимо употреблять ежедневно по 1 столовой ложке, примерно на полчаса до еды. Помимо пользы для зрения этот состав оказывает положительный эффект и для здоровья в целом. К примеру, его полезно применять при следующих проблемах:

• респираторных болезнях (кашель, простуда, грипп, насморк);
• заболеваниях эндокринной системы и гормональных нарушениях;
• сердечно-сосудистых болезнях;
• проблемах с кожей (прыщи, угри, высыпания, плохое состояние);
• заболевания почек;
• заболевания ЖКТ.

Почему это полезно для зрения?

Попробуем провести краткий ликбез и объяснить, в чем именно польза от такой смеси для зрения:

1. Алоэ вера. В составе листьев масса элементов, которые помогают поддерживать обмен веществ в хрусталике, предотвращать помутнение и предотвращать развитие катаракты. Список витаминов таков: А, В1, В2, В3, В6, С, Е, фолиевая кислота. Также в состав входят и минералы (кальций, магний, цинк), которые также полезны для хрусталика, позволяя поддерживать его стабильный химический состав.
2. Грецкие орехи. Как и красная рыба, орехи содержат немалое количество полезных жирных кислот. Их регулярное потребление позволит замедлить дегенерацию макулы (центральной части сетчатки глаза).
3. Мед. Рецептов для улучшения зрения, в которых задействован мед — имеется немалое количество. Причина — в его составе, который содержит массу полезных минералов и витаминов, нужных зрительным органам.
4. Лимонный сок. Витамин С — вот основной компонент лимона, который полезен нашим глазам. Он укрепляет кровеносные сосуды глаз и способствует нормализации кровообращения.

Серия сообщений "Танец":
Часть 1 - Аргентинское танго
Часть 2 - Болеро
...
Часть 12 - "Нагие и одетые.Танец и костюм авангарда"
Часть 13 - Яна Кремнева
Часть 14 - Саиди
Часть 15 - Интересное о танце
Часть 16 - Как не надо танцевать на дискотеке
...
Часть 22 - 100 лет за три минуты — история танца
Часть 23 - Бальная культура в России XVIII - XIX вв.
Часть 24 - Каошики

Серия сообщений "Танец":
Часть 1 - Аргентинское танго
Часть 2 - Болеро
...
Часть 11 - Последнее Танго
Часть 12 - "Нагие и одетые.Танец и костюм авангарда"
Часть 13 - Яна Кремнева
Часть 14 - Саиди
Часть 15 - Интересное о танце
...
Часть 22 - 100 лет за три минуты — история танца
Часть 23 - Бальная культура в России XVIII - XIX вв.
Часть 24 - Каошики