Мяссо с помидорами.

Кто не любит майонез в духовке — мимо, лучше промолчите :)Читать далее...

Фалафель

 

Свинина фаршированная: Нереально вкусное, нежное, ароматное мясо с чудесной начинкой!

Забытый рецепт из старой записной книжки. В свое время, в 80 -х, нашла его в журнале "Бурда". Готовила в последний раз давным-давно, а потом почему-то руки до не доходили. На семейном празднике гости дружно переписали рецепт, а домашние удивились, почему не готовила им такое вкусное мясо раньше!

подробнее...

«Клубочки ниток – 2»




Количество порций: 3
Ингредиенты:

600 г свинины;
6 абрикосов;
125 г слоеного бездрожжевого теста;
1 яйцо;
1 ст. л. яблочного уксуса;
соль, перец по вкусу.

Приготовление:

1. Свинину режим на 6 порционных кусочков, отбиваем, солим, перчим, добавляем яблочный уксус, перемешиваем и оставляем минут на 30 мариноваться.
2. У абрикосов удаляем косточки. В мясо заворачиваем абрикос.
3. Тесто размораживаем, раскатываем (в одну сторону) и режим на длинные полоски толщиной 4-5 мм.
4. Полосками теста обматываем мясо с абрикосом, как будто наматываем клубок из ниток.
"Клубочки" складываем на противень, обмазываем взбитым желтком и выпекаем в духовке при 180-200 гр. до готовности (минут 45).
Читать далее...

Для вашего здоровья!

ВСЕГО ВАМ ДОБРОГО!  ЗДОРОВЬЯ!

Юбочка голубая мечта

Юбочка для девочки вязанная крючком.

Чтобы найти описание нужно просто нажать на картинку.

Салат "Легкий": Самый вкусный Легкий салат

Салат "Легкий" – это простой в приготовлении слоеный салат, состоящий всего из трех ингредиентов и требующий минимума времени на приготовление. Салат "Легкий" называется скорее не за быстроту приготовления, а за потрясающий нежный вкус: он как будто тает во рту. Итак, салат "Легкий" - рецепт.

 

ИНГРЕДИЕНТЫ:

Шкатулка Подсолнух

МК

Серия сообщений "в кухню":

Часть 1 - веселый коврик "След в истории" из остатков пряжи
Часть 2 - ЧЕХОЛ НА ЧАЙНИК
...
Часть 46 - грелка на чайник
Часть 47 - Кот-грелка на чайник
Часть 48 - Шкатулка Подсолнух
Часть 49 - Мультисердечки - прихватки
Часть 50 - салфетница - пудель
...
Часть 73 - Контейнер для пакетов - ананас
Часть 74 - седушки с кисточками крючком
Часть 75 - Дама на бутылку (описание от Меджик)

ДЕРЕВО ИЗ РОЗ

1. Всё что нужно для работы 2. Разрезаем салфетку на 4 квадрата 3. Берём одну часть и накручиваем её на карандаш  4. Не доходя до самого края 3см  5. Сдвигаем с 2-х сторон к середине и снимаем с карандаша 6. Получились лепестки их надо много на изделие, на одну розочку 7шт 7. Собираем из 7шт розу, укладывая их по кругу. Закрепляем розу несколькими витками нитки и завязываем узелки.8. Делаем листочки: салфетку режем на 4 части, берём одну и складываем треугольник 9. Затем ещё раз треугольником и ещё раз 10. Вот этот ещё раз 11. Кончик получившейся заготовки немного отрезать 12. Срезаем к сгибу овал. При раскрытии получается  вот так 13. Вставляем нашу розу в лепесток, сжимаем и фиксируем ниткой поджимая повыше к розе.  Получаются такие вот розочки. А вот само и дерево

Источник:  Страна мастеров

КРЕАТИВ МАМЫ СТИФЛЕРА, ПОЧИТАТЬ СТОИТ №1 осторожно неноративная лексика

- Слушай, у меня есть беспесды ахуенная идея! - муж пнул меня куда-то под жопу коленкой, и похотливо добавил: - Тебе понравицца, детка.
Детка.
Блять, тому, кто сказал, что бабам нравицца эта пиндосская привычка называть нас детками - надо гвоздь в голову вбить. Вы где этому научились, Антониобандеросы сраные?
Лично я за детку могу и ёбнуть. В гычу. За попытку сунуть язык в моё ухо, и сделать им 'бе-бе-бе, я так тибя хачю' - тоже. И, сколько не говори, что это отвратительно и нихуя ни разу не иратично - реакции никакой.
- Сто раз говорила: не называй меня деткой! - я нахмурила брови, и скрипнула зубами. - И идея мне твоя похуй. Я спать хочу.
- Дура ты. - Обиделся муж. У нас сегодня вторая годовщина свадьбы. Я хочу разнообразия и куртуазности. Сегодня. Ночью. Прям щас. И у меня есть идея, что немаловажно.
Вторая годовщина свадьбы - это, конечно, пиздец какой праздник. Без куртуазности и идей ну никак нельзя.
- Сам мудак. В жопу всё равно не дам. Ни сегодня ночью. Ни прям щас. Ни завтра. Хуёвая идея, если что.
Муж оскорбился:
- В жопу?! Нужна мне твоя срака сто лет! Я ж тебе про разнообразие говорю. Давай поиграем?
Ахуеть. Геймер, бля. Поиграем. В два часа ночи.
- В дочки-матери? В доктора? В прятки? В 'морской бой'?
Со мной сложно жыть. И ебацца. Потому в оконцовке муж от меня и съёбся. Я ж слОва в простоте не скажу. Я ж всё с подъебоном:
- В рифмы, бля! - не выдержал муж. Пакля!
- Хуякля. - На автомате отвечаю, и понимаю, что извиницца б надо: Годовщина свадьбы веть. Вторая. Это вам не в тапки срать. - Ну, давай поиграем, хуле там. Во что?
Муж расслабился. До пиздюлей сегодня разговор не дошёл. Уже хорошо.
- Хочу выебать школьницу!
Выпалил, и заткнулся.
Я подумала, что щас - самое время для того, чтоб многозначительно бзднуть, но не смогла как не пыталась.
Повисла благостная пауза.
- Еби, чотам: Я тебе потом в КПЗ буду сухарики и копчёные окорочка через адвоката передавать. Как порядочная.
Супруг в темноте поперхнулся:
- Ты ёбнулась? Я говорю, что хочу как будто бы выебать школьницу! А ей будеш ты.
Да гавно вопрос! Чо нам, кабанам? Нам што свинейрезать, што ебацца - лиш бы кровища:В школьницу поиграть слабо во вторую годовщину супружества штоле? Как нехуй делать!
- Ладно, уговорил. Чо делать-то надо?
Самой уж интересно шопесдец.
Кстати, игра в школьницу - это ещё хуйня, я чесно говорю. У меня подруга есть, Маринка, так её муж долго на жопоеблю разводил, но развёл только на то, чтоб выебать её в анал сосиской. Ну, вот такая весёлая семья. Кагбутта вы прям никогда с сосиской не еблись: Пообещал он ей за это сто баксоф на тряпку какую-то, харкнул на сосиску, и давай ею фрикции разнообразные в Маринкиной жопе производить. И увлёкся. В общем, Маринка уже перецца от этого начала, глаза закатила, пятнами пошла, клитор налимонивает, и вдуг её муж говорит: 'Упс!'. Дефка оборачивается, а муш сидит, ржот как лось бамбейский, и сосисную жопку ей показывает. Марина дрочить перестала, и тихо спрашывает: 'А где остальное?', а муш (кстати, ево фамилие - Петросян. Нихуя не вру) уссываецца, сукабля: 'Где-где: В жопе!' И Марина потом полночи на толкане сидела, сосиску из себя выдавливала. Потом, кстати, пара развелась. И сто баксоф не помогли.
А тут фсего делов-то: в школьницу поиграть!
Ну, значит, Вова начал руководить:
- Типа так. Я это вижу вот как: ты, такая школьница, в коричневом платьице, в фартучке, с бантиком на башке, приходиш ко мне домой пересдавать математику. А я тебя ебу. Как идея?
- Да пиздец просто. У меня как рас тут дохуя школьных платьев висит в гардеробе. На любой вкус. А уж фартуков как у дурака фантиков. И бант, разумееца, есть. Парадно-выгребной. Идея, если ты не понял, какая-то хуёвая. Низачот, Вольдемар.
- Не ссы. Мамин халат спиздить можешь? Он у неё как раз говнянского цвета, в темноте за школьное платье прокатит. Фартук на кухне возьмём. Похуй, что на нём помидоры нарисованы. Главное - он белый. Бант похуй, и без банта сойдёт. И ещё дудка нужна.
Какая, бля, дудка????????? Дудка ему нахуя?????
- Халат спизжу, нехуй делать. Фартук возьму. А дудка зачем?
- Дура. - В очередной раз унизил мой интеллект супруг. - в дудке вся сила. Это будет как бы горн. Пионерский. Сечёш? Это фетиш такой. И фаллический как бы символ.
Секу, конечно. Мог бы и не объяснять. В дудке - сила. Это ж все знают.
В темноте крадусь на кухню, снимаю с крючка фартук, как крыса Шушера тихо вползаю в спальню к родителям, и тырю мамин халат говняного цвета. Чтоб быть школьницей. Чтоб муж был щастлив. Чтоб пересдать ему математику. А разве ваша вторая годовщина свадьбы проходила как-то по-другому? Ну и мудаки.
В тёмной прихожей, натыкаясь сракой то на холодильник, то на вешалку, переодеваюсь в мамин халат, надеваю сверху фартук с помидорами, сую за щеку дудку, спизженную, стыдно сказать, у годовалого сына, и стучу в дверь нашей с мужем спальни:
- Тук-тук. Василиваныч, можно к вам?
- Это ты, Машенька? - отвечает из-за двери Вова-извращенец, - Входи, детка.
Я выплёвываю дудку, открываю дверь, и зловещим шёпотом ору:
- Сто первый раз говорю: не называй меня деткой, удмурт!!! Заново давай!!!
- Сорри: - доносицца из темноты, - давай сначала.
Сую в рот пионерский горн, и снова стучусь:
- Тук-тук. Василиваныч, к Вам можно?
- Кто там? Это ты, Машенька Петрова? Математику пришла пересдавать? Заходи.
Вхожу. Тихонько насвистываю на дуде 'Кукарачю'. Маршырую по-пианерски.
И ахуеваю.
В комнате горит ночник. За письменным столом сидит муж. Без трусов но в шляпе. Вернее, в бейсболке, в галстуке и в солнечных очках. И что-то увлеченно пишет.
Оборачивается, видит меня, и улыбаецца:
- Ну, что ж ты встала-то? Заходи, присаживайся. Можешь подудеть в дудку.
- Васильиваныч,
а чой та вы голый сидите? - спрашиваю я, и, как положено школьнице, стыдливо отвожу глаза, и беспалева дрочу дудку.
- А это, Машенька, я трусы постирал. Жду, когда высохнут. Ты не стесняйся. Можешь тоже раздецца. Я и твои трусики постираю.
Вот пиздит, сволочь: Трусы он мне постирает, ога. Он и носки свои сроду никогда не стирал. Сука.
- Не: - блею афцой, - Я и так без трусиков: Я ж математику пришла пересдавать всё-таки.
Задираю мамин халат, и паказываю мужу песду. В подтверждение, значит. Быстро так показала, и обратно в халат спрятала.
За солнечными очками не видно выражения глаз Вовы, зато выражение хуя более чем заметно. Педофил, бля:
- Замечательно! - шепчет Вова, - Математика - это наше фсё. Сколько будет трижды три?
- Девять. - Отвечаю, и дрочу дудку.
- Маша! - Шёпотом кричит муж, и развязывает галстук. - ты гений! Это же твёрдая пятёрка беспесды! Теперь второй вопрос: ты хочешь потрогать мою писю, Маша?
- Очень! - с жаром отвечает Маша, и хватает Василиваныча за хуй, - Пися - это вот это, да?
- Да! Да! Да, бля! - орёт Вова, и обильно потеет. - Это пися! Такая вот, как ты видишь, писюкастая такая пися! Она тебе нравицца, Маша Петрова?
- До охуения. - отвечаю я, и понимаю, что меня разбирает дикий ржач. Но держусь.
- Тогда гладь её, Маша Петрова! То есть нахуй! Я ж так кончу. Снимай трусы, дура!
- Я без трусов, Василиваныч, - напоминаю я извру, - могу платье снять. Школьное.
Муж срывает с себя галстук, бейсболку и очки, и командует:
- Дай померить фартучек, Машабля!
Нет проблем. Это ж вторая годовщина нашей свадьбы, я ещё помню. Ну, скажите мне - кто из вас не ебался в тёщином фартуке во вторую годовщину свадьбы - и я скажу кто вы.
- Пожалуйста, Василиваныч, меряйте. - снимаю фартук, и отдаю Вове.
Тот трясущимися руками напяливает его на себя, снова надевает очки, отставляет ногу в сторону, и пафосно вопрошает:
- Ты девственна, Мария? Не касалась ли твоего девичьего тела мушская волосатая ручища? Не трогала ли ты чужые писи за батончег Гематогена, как путана?
Хрюкаю.
Давлюсь.
Отвечаю:
- Конечно, девственна, учитель математики Василиваныч. Я ж ещё совсем маленькая. Мне семь лет завтра будет.
Муж снимает очки, и смотрит на меня:
- Бля, ты специально, да? Какие семь лет? Ты ж в десятом классе, дура! Тьфу, теперь хуй упал. И всё из-за тебя.
Я задираю фартук с помидорами, смотрю как на глазах скукоживаецца Вовино барахло, и огрызаюсь:
- А хуле ты меня сам сбил с толку? 'Скока буит трижды три?' Какой, бля, десятый класс?!
Вова плюхаецца на стул, и злобно шепчет:
- А мне что, надо было тебя просить про интегралы рассказать?! Ты знаешь чо это такое?
- А нахуя они мне?! - тоже ору шёпотом, - мне они даже в институте нахуй не нужны! Ты ваще что собираешься делать? Меня ебать куртуазно, или алгебру преподавать в три часа ночи?!
- Я уже даже дрочить не собираюсь. Дура!
- Сам такой!
Я сдираю мамашин халат, и лезу под одеяло.
- Блять, с тобой даже поебацца нормально нельзя! - не успокаиваецца муж.
- Это нормально? - вопрошаю я из-под одеяла, и показываю ему фак, - Заставлять меня дудеть в дудку, и наряжацца в хуйню разную? 'Ты девственна, Мария? Ты хочеш потрогать маю писю?' Сам её трогай, хуедрыга! И спасибо, что тебе не приспичило выебать козлика!
- Пожалуйста!
- Ну и фсё!
- Ну и фсё!
Знатно поебались. Как и положено в годовщину-то. Свадьбы. Куртуазно и разнообразно.
В соседней комнате раздаёцца деццкий плач. Я реагирую первой:
- Чо стоишь столбом? Принеси ребёнку водички!
Вова, как был - в фартуке на голую жопу, с дудкой в руках и в солнечных очках, пулей вылетает в коридор.
: Сейчас сложно сказать, что подняло в тот недобрый час мою маму с постели: Может быть, плач внука, может, жажда или желание сходить поссать: Но, поверьте мне на слово, мама была абсолютно не готова к тому, что в темноте прихожей на неё налетит голый зять в кухонном фартуке, в солнечных очках и с дудкой в руке, уронит её на пол, и огуляет хуем по лбу:
- Славик! Славик! - истошно вопила моя поруганная маман, призывая папу на подмогу, - Помогите! Насилуют!
- Да кому ты нужна, ветош? - раздался в прихожей голос моего отца.
Голоса Вовы я почему-то не слышала. И мне стало страшно.
- Кто тут? Уберите член, мерзавец! Извращенец! Геятина мерская!
Мама жгла, беспесды.
- Отпустите мой хуй, мамаша: - наконец раздался голос Вовы, и в
щель под закрытой дверью спальни пробилась полоска света. Вове наступил пиздец.
Мама визжала, и стыдила зятя за непристойное поведение, папа дико ржал, а Вова требовал отпустить его член.
Да вот хуй там было, ага. Если моей маме выпадает щастье дорвацца до чьего-то там хуя - это очень серьёзно. Вову я жалела всем сердцем, но помочь ему ничем не могла. Ещё мне не хватало получить от мамы песдюлей за сворованный халат, и извращённую половую жызнь. Так что мужа я постыдно бросила на произвол, зная точно, ЧЕМ он рискует. Естественно, такого малодушия и опёздальства Вова мне не простил, и за два месяца до третьей годовщины нашей свадьбы мы благополучно развелись.
Но вторую годовщину я не забуду никогда.
Я б и рада забыть, честное слово.
Но мама: Моя мама:
Каждый раз, когда я звоню ей, чтобы справицца о её здоровье, мама долго кашляет, стараясь вызвать сочувствие, и нагнетая обстановку, а в оконцовке всегда говорит:
- Сегодня, как ни странно, меня не пиздили по лицу мокрым хуем, и не выкололи глаз дудкой. Стало быть, жыва.
Я краснею, и вешаю трубку.
И машинально перевожу взгляд на стенку. Где на пластмассовом крючке висит белый кухонный фартук.
С помидорами.
Я ж пиздец какая сентиментальная....
 
 

Кеды, связанные крючком - Красота!!!


Мне так понравилась эта моделька, очень хочется связать.
ВЯЗАНЫЕ КЕДЫ
Вам потребуется: пряжа «Детский каприз» (60% шерсть 40% акрил, 225 м/50 г) -100 г красной 50 г белой, крючок №2,5

Основная часть: белой нитью свяжите цепочку из 3 возд. п., соединив в кольцо. 1-й ряд – в центр кольца ввяжите 7 ст. б/н.
2-4-й ряды – вяжите а. б/н, равномерно прибавляя по 7 п.
5-8-й ряды – равномерно прибавляйте по 4 п.
9-17-й ряды – вяжите прямо.
18-й ряд – разверните работу, провяжите 30 ст. б/н.
Далее повторите 18-й ряд еще 22 раза. После этого провяжите 8 рядов следующим образом: вяжите а б/н, убавляя в середине каждого ряда по 2 п. Закончите вязание. Выполните шов на пятке.

Хлястик: свяжите по линии АС 16 а. б/н красной нитью, провяжите 30 см.

Верхняя часть: красной нитью по линии ABC провяжите 11 рядов ст. б/н. Далее продолжайте вязать ст. б/н, не довязывая в конце каждого ряда по 3 п. Провяжите таким образом всего 4 ряда. Далее вяжите 4 ряда, не довязывая в конце каждого ряда по 1 п. Затем вяжите прямо а. б/н примерно 17 см. Последний ряд – «рачий шаг».

Сборка: обвяжите края белой нитью 4 рядами а. б/н. Выполните швы. Свяжите шнурок из возд. п. красной нитью длиной примерно 2 м. Вставьте шнурок с помощью крючка, как изображено на фото. Затем свяжите белой нитью кружок, пришейте.

Источник:klubo4ek.com

"Вулканчики"



Готовится быстро, ингредиенты всегда под рукой.
Нежный и легкий вкус этого блюда вам придется по душе...
Читать далее...

Котенок

описание>>>>>>>>>

Лидия Раевская "Дерьмовое дело"

Рикки мартин


по мотивам истории про еблю в тещином фартуке... найден афтар.


Театр начинается с вешалки, а крупные неприятности – с Ершовой. Мелкие, впрочем, тоже начи-наются с Ершовой, но кто их считает?
Всё началось в тот день, когда у меня закончился дома шампунь. Не тот, который Советский, а тот, что от перхоти. Перхоти, кстати, у меня нет. Прибеднятся не буду. А вот шампуни от перхоти люблю. Они ментоловые.
Так вот, шампунь от перхоти у меня закончился, и не от перхоти тоже. И даже собачий противо-блошиный шампунь – и тот иссяк. А если б не иссяк – я б и им не побрезговала, ибо в этот зна-ковый день мне, после трёхнедельного отключения, включили горячую воду. Полдня я истово ликовала и провоцировала по телефону Ершову, которой воду обещали дать не раньше чем че-рез неделю, на чёрную нечеловеческую зависть, а потом ликование иссякло как собачий шам-пунь.
Только женщина, десять лет имитирующая блондинистость, меня поймёт. Пергидрольную голову хуй наны отмоешь мылом или гелем для душа. Её непременно нужно мыть шампунем. Иначе, в процессе расчёсывания волос после мытья, ты рискуешь потерять половину растительности. А я вообще рисковать зря не люблю. Даже когда вся страна упоительно проёбывала в автоматах же-лезные пятачки – я презирала этих одержимых, и в сомнительных развлечениях не участвовала. Да и пятачков мне было жалко, я их тогда копила.
Короче, шампунь был необходим мне как бутылка пива утром 1 января. О чём я с грустью сооб-щила в телефонную трубку Ершовой, моментально уняв её приступ чёрной зависти к моей горя-чей воде.
- Это пиздец, Юля. – Закончила я изливать посильно.
- А я щас в ухе почесала, а у меня накладной ноготь отклеился, и провалился мне в организм. – Невпопад посочувствовала мне Ершова, и закончила: - Встречаемся через пятнадцать минут у «Семейной выгоды».
«Семейная выгода» - это такой полезный магазин. В «Выгоде» есть очень много нужного и не-нужного. И если ты идёшь туда купить туалетную бумагу – ты всё равно оставишь там сто баксов. Потому что:
А) Там продаётся бытовая химия по низким ценам, и придя туда за туалетной бумагой, ты допол-нительно вспоминаешь что надо ещё купить «Туалетного утёнка» (а вот он, кстати), лак для во-лос (надо же, акция: «Купи два баллона, получи третий бесплатно»), и «Ух ты! Мега-ебанись-какая-здоровенная пачка прокладок с надписью «Восемнадцать прокладок в подарок»
Б) Помимо бытовухи там продаётся куча всяких приблуд типа консервных ножей, керамических чашечек со знаками зодиака, салфетниц, и подставочек под чайные пакетики. В общем всё то, без чего ты, оказываецца, жить не можешь.
В) Пока ты стоишь в очереди к кассе, ты всегда покупаешь три зубных щётки с покемонами, ре-зинку для волос, пузырёк с какими-то блёстками (нахуй ненужный, как и покемоны, но я блёстки всегда покупаю, если очередь длинная), и запасные кассеты к бритве «Венус», потому что не-кстати вспомнилось, что в трусах у тебя противотанковый ёж. А мерзопакостные хозяева магази-на, как нарочно, развесили всё это говно возле касс.
Г) И самое главное, из-за чего стоит посетить этот магазин - там всегда можно что-то спиздить. Ибо видеонаблюдения нет, а охранник в «Выгоде», как правило, дед-подагрик в бифолокальных диоптриях, или рахитичный юноша, сутками разглядывающий в казённое зеркало свои прыщи.
«Семейная выгода» находится в пяти минутах ходьбы от моего дома, и на первом этаже Юльки-ного. Хорошо устроилась баба. Теперь у неё дома всегда есть неиссякаемый запас резинок для волос, пузырьков с блёстками, консервных ножей, и всего того, что можно спиздить, не боясь огрести по горбу от прыщавого охранника.
- Привет, вшивая. – Уважительно поздоровалась со мной Ершова, стоя на пороге «Выгоды».
- Здравствуй, воровка тампаксов. – Громко ответила я на приветствие, отчего Юлька набычилась, а охранник чудо-магазина просканировал Ершову взглядом.
- А сказала б ты это на полтона ниже, - наклонилась к моему уху Юлька, - был бы у тебя щас бесплатный годовой запас шампуня. Но теперь у тебя будет бесплатный хуй на воротник.
С этими словами Ершова повернулась лицом ко входу в магазин, и тут случилось ЭТО.
Трудно сказать, что произошло в ту секунду. Я сразу и не поняла. Лишь по отчётливой вибрации, исходящей от Юльки, я догадалась, что что-то произошло.
- Лида, это ОН… - Враз посиневшими губами прошептала Юлька, и на них запузырилась слюна.
- Кто? – Я пыталась понять, куда смотрят Юлькины глаза, но они смотрели в разные стороны, что усложняло мою задачу. – Вова-Невопрос?
Вове-Невопросу Юлька уже год торчала пятьсот баксов, и отдавать их не собиралась, несмотря на то, что ей неоднократно передавали Вовины пожелания: «Встретить бы эту убогую – и жопу ей порвать».
- Нет… - Стучала зубами Юлька. – Вот ОН! – И она страшным Виевским жестом указала на охра-ника магазина. – Ты посмотри, как он похож на Рики Мартина!
Я посмотрела. На мой дилетанский взгляд, я гораздо больше похожа на Рики Мартина, чем ука-занный Юлией охранник. Он, скорее, был похож на Дроботенко. Но Юля продолжала вибриро-вать, и тащила меня в магазин.
- Слушай… - Ершова, не глядя, сметала с полок всё подряд: пачку памперсов для взрослых, ос-вежитель для туалета, резиновую шапочку для душа и бальзам Дикуля от артрита. – Ты веришь в любовь с первого взгляда?
- Ты ёбнулась, Юля. – Я вырвала из Юлькиных непослушных рук керамическую негритянку с од-ной сиськой. – Так не бывает. В кого ты влюбилась? Вот в эту сироту вокзальную?
- Что?! – Ершова выдрала у меня негритянку-ампутантку. Её глаза метали молнии и бомбы. – Он похож на Рики Мартина, и мою детскую мечту одновременно! Он охуителен!
- Даже я в детстве не так голодала. – Злость на Юльку сразу испарилась. – Хотя у меня папа ал-коголик. Ну, чо трясёшься? Иди, познакомься.
- Лида, - Юлька нащупала на полке лампу-ночник в виде безносого колобка-сифилитика, и по-ложила её в корзинку. – Я не могу. Вот, хошь верь – хошь нет – не могу. Ноги как ватные… Мо-жет, ты подойдёшь? Только, умоляю, не позорь меня. Давай так: щас мы выйдем отсюда, я поку-рю на улице, а ты задержись тут, типа чота забыла купить, и подойди к нему.. Ну и… Блять, сама придумай, чо ему сказать. Твоя цель – всучить ему мой номер телефона. Если он позвонит, с ме-ня… - Ершова беспомощно огляделась по сторонам, заглянула в свою корзинку, и вздрогнула: - С меня вот этот колобок, и вот этот прекрасный бальзам от артрита.
Конечно же, бальзам решил. Так бы я хуй ввязалась в эту авантюру.
- Пиздуй курить. – Я подтолкнула Юльку к кассе, а сама начала наворачивать круги по магазину, одним глазом выбирая шампунь от перхоти и блох, а вторым следя за предметом Ершовской страсти. И у меня это даже получилось. Захватив на кассе ещё три зубных щётки с покемонами, пузырёк с блёстками и резинку для волос, и забыв спиздить кассеты для бритвы, я оплатила по-купки, и уверенно подошла к охраннику.
- Витя? – Сурово кивнула я на его бейджик.
- Паша… - Испугалось воплощение Ершовского временного (я надеялась) слабоумия.
- А почему написано Витя? – Я выпучила грудь, и честно отрабатывала артритную мазь.
- Он болеет, а я за него… - Рики Мартин для слепых был окончательно сломлен. – Зачем я вам?
Он посмотрел на меня глазами изнасилованного толпой армян эмо-боя, и на меня одновременно накатила тошнота и чувство жалости к Юльке.
- Слушай меня, Витя… - Я грохнула на пол корзинку с шампунями, и наклонилась к Юлькиному принцу.
- Я Паша… - Задушенно пискнул Витя, и потупил взор.
- У тебя мобила есть, Паша?
Двойник Дроботенко нервно похлопал себя по груди, по ногам, попал ненароком по яйцам, огор-чился, но телефон мне протянул.
- Возьмите…
Блин, а я-то, дура, резиночки для волос пизжу. Да мне с моим талантом можно мобилы у лохов отжимать!
Я сурово внесла в его записную книжку Юлькин номер, и показала ему:
- Вот по этому номеру позвонишь через полчаса. Спросишь Юлю. Дальше следуй инструкциям. Всё понял, Витя?
- Паша… - С надрывом крикнул охранник, а я заволновалась. На нас уже странно смотрели кас-сирши. – Я позвоню!
- Вот и хорошо. – Я выдохнула, и моя грудь впучилась обратно в рёбра. – И ты тоже хороший, Витя.
Переложив свои покупки в фирменный бесплатный пакет, и попутно спиздив их ещё штук два-дцать, я вышла на улицу, и подошла к лихорадочно жующей незажжённую сигарету Юльке.
- Гони сифилитика и суспензию. Дело в шляпе.
Ершова вздрогнула, и подняла на меня глаза:
- Когда?!
- Через полчаса. Жди, галоша старая. Позвонит обязательно.
Юлька затряслась, а я выудила из её пакета лампу и бальзам Дикуля, и лёгкой походкой отпра-вилась навстречу своему щастью. К горячей воде, чистой башке, и к джакузи для нищих.

***

Телефон, который я предусмотрительно не взяла с собой в ванну, разрывался на все лады уже полчаса. Судя по мелодиям, Юлька вначале звонила (телефон говорил аденоидным голосом «Здравствуй дорогой друг. Пойдём бухать?»), а потом слала смс-ки.
Я же решила дожидаться звонка в дверь. Тем более, что он не заставит себя долго ждать.
И дождалась. И даже успела намотать на себя полотенце, и открыть входную дверь.
- Собирайся! – Юлькины глаза горели нехорошим огнём. – Быстро, я сказала! Он позвонил! Ты понимаешь? Паша позвонил! Его Пашей зовут, представляешь? Павлик… Павлушка… Пашунечка… Охуительное имя! Чо стоишь? Башку суши! Он нас в гости пригласил. Потому что скромный. Не хотел, чтобы я подумала, будто он хочет мной воспользоваться бессовестно. А галантно сказал: «Приходите, Юлия, с подругой своей». Вот так именно и сказал. На «вы»! Юлией называл! Толь-ко попробуй при Пашунечке назвать меня Ершепатологом!
Я молча вытирала полотенцем жопу, и с тоской смотрела в никуда. За все семнадцать лет, что я знаю Юльку, ТАК у неё колпак снесло впервые. И кажется, я точно знала, почему Пашунечка по-боялся приглашать Ершову тет-а-тет. Он просто ссал, щщщенок. Хотя, за что его винить? Я б са-ма на его месте…

Через три часа мы с Юлькой стояли у Пашиной двери. Я ковырялась в носу и зевала, а Юлька нервничала:
- Слушай, чота у меня живот разболелся – сил нет. От нервов что ли? У тебя с собой вечно в сум-ке вся аптека – дай чонить сожрать.
- Успокоительное? – Я открыла сумку.
- Опиздинительное, блять! – Юлька покраснела. – Поносоостанавливающее!
- А нету. – Я захлопнула сумку. – Ты вчера последнее сожрала, фабрика жидкого говна. И пере-стань трястить – смотреть тошно. Звони уже.
Ершова побледнела, быстро перекрестилась, и вдавила кнопку звонка.
«А кука-ра-ча, а кука-ра-ча, а ля-ля-ля-ля-ля-ля!» - послышалось за закрытой дверью, и у меня тоже вдруг заболел живот.
Щёлкнул замок, и на пороге возник Пашунечка, которому, судя по цвету его лица, тоже требова-лось поносоостанавливающее.
- Юлия? – Слабо похожий на Рики Мартина Юлькин принц попятился.
- Да-а-а-а, это йа-а-а-а… - Провыла Ершова, и семенящими шажками рванула в жилище своего возлюбленного, где затравленно начала открывать все двери подряд, пока не скрылась за нуж-ной.
- А это я, Витя. – Я вздохнула, и потрепала полуобморочную тушку по щеке. – Пойдём, самовар вздуем, родимый.
Самовар мы вздувать даже не начали, как у меня в сумке раздался голос: «Здравствуй, дорогой друг. Пойдём бухать?»
- Меня вызывает Таймыр. – Веско доложила я Паше, и вышла в прихожую.
- Чего тебе? – Рявкнула я в трубку, одновременно дёргая ручку на двери в туалет.
- Воды-ы-ы-ы… - Стереозвуком в оба уха ворвался Ершовский стон.
- Какой, блять, тебе воды, уёбище поносное? – Я слегка занервничала. – Ты в сортире сидишь, квазимода! Хоть упейся там из бачка! Хоть жопу мой! Хоть ныряй бомбочкой! Долго я буду с тво-им гуманоидом тут сидеть? Я его боюсь, у него глаз дёргается, и вилы на кухне стоят, прям возле холодильника.
Раздался щелчок, и дверь туалета приоткрылась. Я расценила это как предложение войти, и во-шла.
И очень зря.
- У Паши воды нет! – Простонала с унитаза Ершова, и заплакала. По-настоящему.
Мне стало не по себе. Присев на корточки, я схватила Юлькины ладони, и начала их гладить, приговаривая:
- А мы ему купим водичку, Юль. Купим пять литров, и он попьёт. Он не умрёт, ты не переживай. Я щас сама…
- Дура, блять! – Юлька выдернула из моих рук свои ладони, и трагически воздела их к небу. – У него воды в доме нет! Вообще! В кране нет, в трубах нет, и в бачке унитазном, соответственно, тоже нет, я проверила! Но поздно. Ничего уже не исправить.
С этими словами Ершова вновь завыла как оборотень.
- Ты насрала? – Я начала издалека.
- Нет! – На ультразвуке взвизгнула Юлька. – Я не насрала! Я навалила мамаев курган! Я, блять, сижу на его вершине! Что делать-то будем, а?! Как мы кал утопим?
Честно сказать, я дохуя раз в своей жизни попадала в дерьмовые ситуации. В дерьмовые и иди-отские. Но это ведь было до сегодняшнего дня. И теперь я точно могу сказать: у меня никогда не было дерьмовых и идиотских ситуация. Не было. Пока я не вошла в этот сортир. Дерьмовее си-туацию представить трудно. Но делать что-то было нужно. И срочно. Потому что у Юльки истери-ка, а у Паши-гуманоида вилы на кухне, нехороший взгляд, и нет воды.
Я поднялась с корточек, и твёрдо сказала:
- Короче, я пойду за водой, а ты пока закидывай свой курган салфетками. Иначе мы его не пото-пим. Я-то знаю.
Юлька смотрела на меня как на Вову Невопроса. Затравленно, и с ужасом. Я похлопала её по спине:
- Всё будет хорошо. Ведь я с тобой.
И я даже криво улыбнулась. Почти позитивно. После чего покинула туалет.
Юлькин Рики Мартин со взглядом Чикатилы, сидел на кухне, крепко прижав к себе вилы, отчего я не решилась подойти к нему близко, и крикнула из прихожей:
- Что-то жажда меня одолела, Витя! Дурно мне что-то. И Юлии тоже подурнело малость. Нервы, духота, чувства – сам понимаешь. Не найдётся ли у тебя стаканчика водицы? Литров пять-десять?
- Пепси есть. – Паша не отпускал вилы, и пугал меня ещё больше чем Юлька. – И пиво Очаков-ское. Поллитра осталось ещё.
- А как же ты срёшь, Витенька? – Действовать надо было решительно. Юлькины стоны из туалета доносились всё сильнее и сильнее.
- К соседям хожу. – Рики Мартин поднял вилы, и постучал ими в потолок: - У нас по всему стояку воду перекрыли, уж три дня как. У соседей снизу трубу прорвало.
- Заебись. – Я широко улыбнулась. – Дело крепко пахло говном. Причём, в прямом смысле. – Пепси я не пью, а у Юлии с пива отрыжка. Нам бы водицы обычной. И поболе. Сгоняй-ка в мага-зин, Витёк. А мы тут с Юлей пока закуску постругаем. Ну, что стоишь? Бери свои вилы – и пиз-дуй, за оградой дёргай хуй, как говорится.
Паша кивнул, бережно прислонил вилы к холодильнику, и вышел из квартиры, закрыв нас с Юлькой с обратной стороны на ключ. А ведь я была уверена, что он неизлечим. Приятно иногда ошибаться в лучшую сторону.
- Ну что? – Высунулось в прихожую заплаканное Юлькино лицо. – Я всё закидала. Когда топить будем?
- Через пять минут. Расслабься, и постарайся больше не срать.
- Мне кажется, я больше никогда уже срать не буду… - Юлька всхлипнула, и снова скрылась в своём убежище.
Через пять минут я постучалась к Юльке, и принесла ей щастье.
- Держи. – Я бухнула на пол пятилитровую канистру «Святого источника», а Юлька отшатнулась.
- Блять, неудобно-то как… Святой водой говно смывать.
Я устало присела на край ванной, и достала из кармана сигареты.
- Слушай, ты или туда, или сюда. Или мы смываем говно «Святым источником», или я ухожу до-мой, а ты объясняй своему Вите, почему ты навсегда остаёшься жить в его сортире.
Ершова секунду боролась сама с собой, а потом с усилием подняла канистру над унитазом.
- Куда-а-а?! – Я вырвала у Юльки тару с водой. – Он второй раз в магазин не пойдёт, он нас ви-лами подхуячит! С умом воду трать, дура. Давай, я буду лить, а ты ёршиком помогай.
Последующие пять минут мы с Юлькой совместными усилиями топили кал.
Кал не топился. Более того, кал начал вонять. А на что стал похож унитазный ёршик – я даже рассказывать не буду.
Стук в дверь заставил нас с Юлькой вздрогнуть.
- Юлия, а вы там уже попили? – Раздался голос за дверью.
- В любой другой ситуации я бы сейчас ржала как ебанутая. – Тихо прошептала Юлька, и зачав-кала в толчке ёршиком как толкушкой для картошки. – Но кажется, у меня щас будет истерика.
- Не будет. – Я подлила в Юлькино пюре святой воды, и крикнула:
- Допиваем уже третий литр! Скоро выйдем!
За дверью что-то заскрипело. Видимо, Пашины мозги. Скрип был слышен минуты полторы, а по-том снова раздался голос. На этот раз вкрадчивый:
- А вы там точно воду пьёте?
- Нет, мы подмываемся! – Юлька воткнула ёршик в унитаз, и выпрямилась. В выражении её лица угадывалась решимость. – Ты же хочешь ебаться, Павлик?
Я мысленно перекрестилась. Одной проблемой меньше, Юлькино слабоумие чудесным образом самоисцелилось.
- А вы сами хотите? – Последовал еврейский ответ из-за двери.
- Мы-то? – Юлька кивнула мне головой, давая знак, чтобы я снова подлила в пюре водицы. – Мы, Паша, тут уже полчаса ебёмся, ты не представляешь как. Я три раза кончила, а Лидка раз пять, не меньше.
Я посмотрела на Юльку с благодарностью, и снова начала лить воду.
За дверью снова послышался скрип мозгов, потом сопение, и, наконец, звук расстёгиваемой молнии…
Мы с Ершовой переглянулись.
- Блять… - Тихо сказала Юлька, и села на край ванны.
- Сука, он щас дрочить будет… - Внезапно во мне открылся дар предвидения.
- Эй, девчонки? Чё молчите? Кто щас кончает? – В голосе Паши послышалось нетерпение. Юлька растерянно посмотрела на меня.
- Ершова, у него вилы… Вот такущие, блять.
- Тогда начинай. – Юлька снова яростно заработала ёршиком, а я заголосила:
- Да, зайка, ещё! Давай, малыш, не останавливайся! Соси сосок!
- Если он щас ответит «Соси хуёк – у нас глазок» - все наши труды пойдут прахом. Я снова обо-срусь. – Юлька заглянула в унитаз, и подала мне знак подлить воды.
- Киску! Киску лижите! – Исступлённо орали за дверью, и чем-то чавкали.
- Чо смотришь? – Я исподлобья глянула на хмурую Юльку. - Лижи давай.
- Какая у тебя киска, Лида! – Заорала Юлька, затрамбовывая своё пюре в унитазную трубу. – Как она свежа! Как нежна! Как лыса! Кончи мне в рот, маленькая сучка!
- Кончаю-ю-ю-ю! – Заорала я, и одним махом опрокинула всю оставшуюся воду в унитаз.
- Я тоже кончила. – Юлька заглянула в толчок, и покачала головой. – Штирлиц, вы провалились. Кал не утонул.
- Оу-у-уа-а-а-а-а-ы-ы-ы-ы, мама-а-а-а-а!!!! – Послышалось из-за двери, и Юлька бросила на пол ёршик.
- Дёргаем отсюда, Лида. Дёргаем, пока он не отошёл. На счёт «Три». Раз… Два… Три!
Юлька резко толкнула вперёд дверь, и выскочила первой, наступив на скорчившегося у туалет-ной двери Павлика. За ней рванула я, краем глаза отметив, что выход из квартиры находится гораздо ближе, чем вилы.
- Ы-ы-ы-ы-ы! – Снова взвыл бывший Юлин возлюбленный. А вот нехуй дрочить под дверью, ко-торая открывается наружу.
На улице, пробежав метров сто от Пашиного дома на крейсерской скорости, мы с Ершовой при-тормозили у детской площадки, и бухнулись на лавочку рядом с пожилой женщиной с вязанием в руках.
- Это пиздец. – Первой заговорила Юлька.
- Это пиздец. – Согласилась я, и замученно посмотрела на пожилую женщину с вязанием.
- Бабушка, тут какашками пахнет! – К женщине подбежал ребёнок лет шести, и они оба подозри-тельно посмотрели на нас с Ершовой.
- Ой, идите в пизду, тётенька, и без вас хуёво… - Юлька шумно выдохнула, и полезла за сигаре-тами.
- И мне дай. – Я протянула руку к Юлькиной пачке.
Минуту мы сидели молча, и курили.
- Лида. – Ершова бросила окурок на землю, и наступила на него каблуком. – Я хочу принести тебе клятву. Прямо сейчас. Страшную клятву. – Юлька явно собиралась с духом.
- Валяй.
- Лида… - Юлька встала с лавочки, и прижала правую руку к сердцу: - Я больше никогда…
- Не буду срать? – Закончила я за Юльку, и тоже раздавила окурок.
- Да щас. Я больше никогда не пойду в «Семейную выгоду».
- И всё? – Я тоже поднчялась с лавочки, и отряхнула жопу.
- И нет. Ещё теперь я буду сама покупать поносоостанавливающее. Ты всегда можешь на меня рассчитывать, если что.
- Ну, когда мы в следующий раз пойдём в гости к Павлику…
- Заткнись. Дай мне молча пережить свой позор.
- Ах, Павлик… Павлушенька… Пашунечка…
- Заткнись!
- Что? Правда глаза колет? Кстати, я бесплатно кал топить не нанималась. Гони мне ту негрито-ску с одной сиськой.
- Разбежалась. У тебя мазь есть. И колобок. Блять, правду говорят «Дай палец облизнуть – а тебе всю руку откусят»
- Негритосину!!!
- Да подавись ты, завтра принесу. Сволочь меркантильная…
… Две женские фигуры, оставив за собой тонкий шлейф духов, сигаретного дыма, и чего-то очень знакомого каждому, растворились в вечерних сумерках

Лидия Раевская "Хэллоуин 1 и 2"

Праздники выдумывают буржуи. От нехуй делать, скорее всего.
Раньше, вот, заебись было: два больших празника в году. Новый Год и Восьмое Марта имени Ро-зы Люксембург. И с развлечениями всё понятно: на Новый Год поблевать салатом оливье с балко-на, и покидать соседям в почтовые ящики китайские петарды, а на Восьмое Марта получить пиз-дюлей от любящего супруга. А потом кто-то, блять, начал хуйнёй страдать:
Валентинов день какой-то придумали, сердечки-валентинки, романтические ебли под индусские благовония, и Хеллоуин до кучи.
Какой Хеллоуин в России, а? Вы пробовали в конце октября выползти ночью на улицу с тыквой на ебле, постучать в первую попавшуюся дверь, и запеть:
<К вам детишечки пришли, тыкву нахуй принесли, дайте быра нам канфет, а не то нассым в еб-лет>?
И не пробуйте. Россия - не Америка. Канфетами у нас по ночам просто так никто не разбрасыва-ецца. А вот пизды дадут определённо. В общем, буржуйские развлекухи нашему российскому мен-талитету чужды. И лично мне - в особенности. Я вообще празники не люблю, ибо всегда потом по-чему-то отмываю посуду и хату до августа. А Хеллоуин просто ненавижу.
***
Телефон исполнил песню <Подруга подкинула проблему, шлюха>, и я
подняла трубку:
- Чо нада?
- Бабла, мужиков с большими хуями, пару ящиков пива, и голую китайскую хохлатую сабачьку. - Серьёзно ответила в трубке Ершова, а потом заорала:
- Чо за вопросы?! <Чо нада>: Шоколада! Ты меня ждёшь? Я уже стою у твоего подъезда, и не знаю кода! Говори немедленно, на улице ледниковый пириод.
Старость не радость. Сначала начинаешь забывать, што ждёш гостей, потом впадаешь в маразм, и начинаешь ссать в штаны, а потом смерть, и браццкая могила на ассенизаторских полях в Люб-лино.
- Нажимай четырнаццать, потом ключ:
- Где тут ключ?!
- В пизде, Юля! Он там нарисован на кнопочке!
- Я нажала. Там гудки вначале пошли, а потом какой-то дед сказал, что щас меня помоями оболь-ёт с балкона: Говори нормальный код!
- Не хватало бабке горя - так купила порося: Стой на месте, щас
спущусь.
Спускаюсь вниз, забираю околевшую Ершову с улицы, и тащу её домой.
- Ты нашла пу-пу-пушыстую мишуру? - Стучит зубами Юлька. - А шшшшшшортики блестящие?
- Где я, блять, найду тебе мишуру с шортами?! Я похожа на Верку Сердючку?
- На дуру ты похожа. - Лифт приехал на четвёртый этаж. Выходим. - Я знала, что ты нихуя не за-пасливая баба, поэтому привезла тебе мишуру, шортики, и красный лифчик третьего размера. Ва-та у тебя есть?
- Нету. У меня есть Тампаксы и прокладки Олвейз <от уха до уха>. Дать?
- Взять, блин! В лифчик чего тебе пихать будем?
- А: - Вспоминаю, зачем приехала Ершова, и вздыхаю: - Носки махровые пихну. Вспомню деццтво золотое.
- Да-да. Напихай носочков своих полосатеньких, Буратина бля. Лифчик, напомню, кружевной! Прозрачный! Надо чонить такое, сисечного цвета. Что у тебя есть сисечного цвета?
- Ну: - Задумалась. - Ну, хуй ево знаит: Колготки есть. Бронзовые.
- Однако, ты высокого мнения о цвете своих сисек. - Ершова заржала. - А синие колготки у тебя есть?
- А то. - Я обиделась. - Цвета тухлова ливера. Но это спешал фо ю, Ершова. Охуенно подходят к твоему лицу. Кстате, будеш тут выёбываться - ваще никуда не пойду.
- Пойдёш. - Махнула рукой Юлька. - Там же будет Дима Пепс.
- Это шантаж, Юля.
- Нет, это заебись, Лида. Это очень за-е-бись!
***
*За месяц до описываемых событий.*
- Празника хочецца чота: - Ершова потянулась всем телом, и хрустнула шеей. - Празника. Феерии. Пьянства с алкоголизмом. Куража. Ебли, в конце концов, празничной. Какой там у нас следующий празник?
- Празник сенокоса.
- Говно празник. Как-то с куражом не ассоциируецца. Што ещё?
- Новый Год в декабре.
- Долго. Это очень долго ещё. Вспоминай, чо там ещё есть.
- Пошла ты в жопу. Сама вспоминай.
- Сентябрь, актябрь.. - Ершова напряглась.
- Ноябрь потом.. - Посказала я.
- Иннахуй. Сама помню. Слушай, а чо в октябре у нас? Вот в башке крутицца празник какой-та - а вспомнить нимагу.
- День рождения у Димы Борода-в-говне.
- Блин, Бородулькин меньше всего похож на празник. Есть ещё чота: Слышь, как эта моча назы-ваецца, когда надо наряжацца в блядей, и ходить по улице с тыквой?
- Хеллоуин. А почему именно в блядей?
- А в кого ты ещё хотела бы нарядицца? В Красную Шапочьку? В Белоснешку? В Василису Пре-красную? Посмотри на себя. Или на меня. Наше с тобой вечное амплуа - это портовые шлюхи. Это карма, Лида. Смирись. Забудь, что четверть века назад ты очень удачно сыграла роль Снежинки в яслях. Это было давно. Времена меняюцца. Теперь ты - старая блядь в красном лифчике. Всё.
Да похуй в общем-то. Блядь так блядь. Чо такова? Хули там Белоснешка или Василиса? Это каж-дая дура может напялить пласмассовую корону и своё свадебное платье, которое лет пять как ва-ляецца в мешке на балконе. И всё. И вот вам Василиса белоснежная, дрочите на здоровье. А вот нарядицца блядью, да ещё пройтись так по ночной улице - это нужно быть сильной, отважной, не-закомплексованной, и полной дурой. В общем, права Юлька - эта роль чотко для нас. Осталось дождацца октября и Хеллоуина. И тогда мы с Ершовой блеснём своими актёрскими способностями так, што все эти Василисы охуеют. Воистину.
***
- Ну, во! - Ершова сделала шаг назад, и восхищённо поцокала языком: - Красавица! Настоящая проблядь! Щас только на левый глазик ещё блёсточек добавим: И вот сюда, на волосы: Всё, мо-жешь смотреть!
Поворачиваюсь к зеркалу.
- Мама!!!!!!
- Впечатлило? - Ершова гордо откинула со лба завитую прядь волос, и подтянула сползшие чулки с люрексом. - Я старалась.
- Я заметила. - Первая волна ужаса уже стекла холодным потом мне в трусы, и я посмотрела в зеркало ещё раз. - Юля, я так на улицу не пойду.
- Зассала, да? - Глумливо крикнула Ершова, и начала на меня наскакивать:
- Ах ты ссыкло старое! Мы ж с тобой, сволочь, договорились уже! Чо ты ссышь, жаба?! Кто тебя ночью увидит-то?! Шубу напялишь, в такси сядешь - и впирёд, к алкоголизму!
- В шубе жарко: - Я ещё как-то силилась оправдать свой неконтролируемый порыв паники. - Вспо-тею:
- А и похуй! - Отмахнулась Юлька. - Шлюхи - они завсегда потные, у них работа такая. Ну, чо ты такое ебало пластилиновое сделала? Всё пучком! Щас тока блёсточек на правый глазик добавим:
- Пошла в пизду! - Я отпихнула Юлькину клешню, с зажатой в ней кистью, и вылетела из комнаты. - Хватит блёсточек! Я и так, блять, как в алмазной пещере! Нихуя не вижу, одно северное сияние перед глазами! Едем уже, пока не передумала!
Перед выходом я ещё раз посмотрела на себя в зеркало, и перекрестилась. Хорошо, если меня на улице просто выебет в жопу случайный прохожый. А если менты? А если загребут? Из одежды на мне был только красный лифчик, набитый колготками, лаковые шорты-трусы, и чулки в сеточку. А, и на голове ещё ободок с розовыми заячьими ушами и такая же розовая бабочька на шее. И
туфли, похожые на ходули. Их, вместе с лифчиком и прочей бляццкой атрибутикой, принесла за-пасливая баба Ершова. Сама Ершова, покачиваясь на таких же туфлях, гордо выпячивала свою грудь, тоже вылепленную из колгот, и задрапированную сверху мишурой. Чулки и джинсовая юпка длиной в дваццать сантиметров делали её похожей на подругу дальнобойщика. Видимо, так оно и
было задумано.
- Один у нас с тобой недостаток - уж больно красивые! - Довольно резюмировала Юлька, и, отве-сив мне несильного подсрачника, выпихнула меня из квартиры. - А теперь - вперёд! За Родину, за Сталина! Команда Газы дана для всех!
Я закрыла входную дверь, и повернулась к лифту.
- Здрасьте:
Я вздрогнула, и подняла глаза. На лестнице стояли и пытались открыть дверь, мои соседи. Рома и Вика Ковалёвы. То ли сектанты, то ли религиозные фанатики - хуй их разберёт. Вечно ходят в каких-то робах, читают мне лекции о конце света и спасении души, и периодически рожают детей
дома, в ванной. Пятерых уже нарожали. И все до сих пор живы, что странно. Врачей к беременной Вике Рома не подпускал принцыпиально. И роды сам принимал. Она там орала на всю квартиру, а Рома орал ещё громче: Это бесы тебя терзают, супруга моя возлюбленная! Не теряй веры, Викто-рия! Иисус любит тебя! Не подавайся соблазнам, прихожанка! Излей младенца на свет Божий!
Как там она изливала младенцев - я, слава труду, не видела. Но Ковалёвых побаиваюсь.
- Здрасьте. - Ответила я на приветствие, и тут же отвернулась.
- Иисус любит тебя.. - Несмело сказала Вика, и с завистью посмотрела на мои празничные ходу-ли.
- Спаси свою душу, отринь бесовские происки, воспротивься им! - Вдруг повысил голос Роман. - Бог есть в каждом!
- Спасибо. - Я с силой дрочила кнопку лифта, и косилась на Ершову.
- Я никуда не пущу тебя! - Вдруг закричал Рома, и распластался на дверях лифта. - Спаси себя! Не торгуй плотью своей, сестра! Читай шестнадцатый псалом немедленно!
- Святой отец! - Ершова плечом отпихнула Рому от лифта. - Идите нахуй! Идите туда, и не воз-вращайтесь. А мы тогда спасём вашу жену. И детей. Мы сводим Вику на мушской стриптиз, купим вашим детям комиксы с Человеком-Пауком, и научим их ругацца матом.
- Бесы! - Заверещал Рома. - Всюду бесы! Виктория, неси святую воду!
- Лида, пиздуем пешком. Я жопой чую - нам хотят испортить празничный макияж: - Шепнула Юль-ка, и резво поскакала на своих туфлях-костылях вниз по лестнице. Я бросилась за ней.
- Соседи у тебя жуткие. - Пыхтела подруга. - Бесами ещё пугают, уроды. Я чота их забоялась да-же.
- И правильно делаешь. - Я толкнула подъездную дверь, и мы с Юлькой выпали в холодную ночь. - У меня самой, когда я их вижу, очко играть начинает. Ты, кстати, ещё не видала, как Рома по но-чам по подъезду с кадилом ходит. Не знаю, чо за сушоный кал он в него кладёт, но утром в подъ-езд выйти нельзя. Говнищем пасёт на весь квартал.
- В дурку их сдать нужно. - Юлька подняла руку, пытаясь изловить такси.
- Не выйдет. - Я плотнее запахнула шубу, и поправила заячьи уши. - Рома нашему участковому машину бесплатно освятил, и табельный пистолет.
- Сплошная коррупцыя. - Блеснула эрудицией Ершова, и сунула голову в окно остановившейся девятки:
- На Декабристов. Едем? Лид, залезай.
Водитель девятки с интересом разглядывал Юлькины ноги в сеточку, и празничный мэйк ап.
- Вас у метро высадить?
- Да. - Отрезала Юлька, и сердито натянула на колени куртку.
- А дальше вы куда?
Сука любопытная, блин.
- Коту под муда. - Ответила Ершова, и заметно занервничала.
- В гости к мальчикам, наверное?
Шофёр мне нравился всё меньше и меньше. Юльке, кстати, тоже.
- И к девочкам. На детский утренник. - Ершова пошла пятнами. А это хуёвый знак. Значит, жопой чует какую-то шляпу.
- А документы у вас есть? - Вдруг спросил шофёр, и съёхал на обочину. Всё. Вот она - шляпа. Приплыли, девки - сливайте воду.
- А какого хуя: - Начала Ершова, но тут шофёр вытащил красную книжечку, махнул ей перед на-шими ебалами, и быстро спрятал её запазуху.
- Документы!
Я быстро полезла в сумку, и уже открыла рот, чтобы объяснить дяде, что мы вовсе не продавцы собственных пёзд, но Ершова, извернувшись, просунула руку назад, между сиденьями, и больно ущипнула меня за ногу. Я истолковала её жест правильно, и захлопнула сумочку. И рот заодно.
- Парниша, может, договоримся, а? - Ершова расплылась в улыбке, и погладила дядьку по колен-ке. - В честь праздничка бесплатно. Да, Клеопатра?
Я не сразу поняла, к кому это Юлька обращаецца, и молчала.
- Да, Клеопатрочка, блять?! - Уже с нажимом в голосе снова повторила свой вопрос Юлька, и я сориентировалась:
- О, да, Жоржетта.
Юлька хрюкнула, продолжая улыбаться, а дядька обернулся:
- Клеопатра? Ну вы, девки, чувство меры поимели бы хоть. Клеопатра, блин: Псевдоним надо брать объективно. Машка Шняга например.
- Чо?! - Я не выдержала, и заорала: - Ты себя-то в зеркало видел, узбек чукотский?! В штанах у тебя шняга, пидор ты дермантиновый! Юлька, ёбни ему! На слове <Юлька> Ершова вцепилась дядьке когтями в яйца, и укусила его за ухо. Я, не растерявшись, вытащила у себя из-под жопы трехкилограммовый справочник <Жёлтые страницы. Все адреса Москвы>, и несильно шлёпнула
обидчика по еблу. Сильно уебать не получилось: крыша низкая, размах не тот.
- Беги! - Завизжала Ершова, ещё раз укусила дядьку за щеку, и вывалилась из машины. Я выва-лилась следом, и осталась лежать в луже.
- Я сказала беги! - Наступила мне на руку каблуком Юлька, я взвигзнула, и поскакала вдоль доро-ги на карачках, путаясь в шубе, и сбивая заячьими ушами гандоны с придорожных кустов.
- Во дворы, во дворы уходи, каркалыга!
Я сменила галоп на рысь, и свернула в какой-то двор. Через десять минут, когда я упёрлась лбом в чугунную урну, и остановилась, сзади послышалось:
- Ушли.
- Точно?
- Стопудово.
- А это кто был?
- А я ебу? То ли мусор, то ли не мусор. Один хуй - паспорт в такой ситуации показывать нельзя, запомни. Я как-то уже показала сдуру. Забрали в отделение вместе с паспортом, и там ещё ебало мыть пришлось, чтоб на свою собственную фотку быть похожей. А то мне уже дело шить начали.
Вопросы у меня закончились. Я повернулась к урне жопой, и села на землю, переводя дыхание.
- Ну что? - Юлька сбоку тоже отдышалась. - К тебе?
- Нет, блять. В клуб. К Диме Пепсу.
- Ладно, не ори: Чо я, виновата штоле? - Ершова нахохлилась, и полезла в сумку за сигаретами.
- А знаешь, Ершова, - Я тяжело поднялась, и и облокотилась на урну, - какая у меня на тебя песня стоит на мобиле?
- Шалава лава-лава-лава? - Предположила Юлька.
- Почти. - Я отряхнула руки, и отвесила подруге пинчища. - <Подруга подкинула проблему:>
- Шлюха! - Хором закончили мы с Ершовой, и заржали.
- Не, Лидка. Хеллоуин мы вот так просрать не можем. Потом ещё долго следующего празника ждать.
- Я никуда больше не пойду. И не уговоривай.
- Не.. - Поморщилась Ершова. - Я сама никуда не пойду. Я о другом. У тебя есть чёрный спортив-ный костюм?
- Дедушкин.
- О! То, что доктор прописал! Уши свои ослиные не проебала? Мы щас их каким-нить говном на-мажем, чтоб чёрные были, а ещё нам нужен пояс от халата. Это будет хвост.
- Ершова, ты чо задумала?
- Хеллоуин, Лида. Самый лучший день для всякой нечисти. Ну, сечёшь?
- Нет.
- Кодовое слово <бесы>. Ну?
- Юля, только не говори:
- Ковалёвы-ы-ы-ы-ы!! - В кровожадной улыбке расплылась Юлька. - Ковалёвы-ы-ы-ы-ы!! Щас мы, блять, им покажем, как с проститутками нас перепутывать, и концом света пугать. Короче, сцена-рий такой:

> :Две женские фигуры в грязных шубах, громко и зловеще хихикая, растворились в ночи.

Хеллоуин-2

Окончание

На часах была полночь с десятью минутами.
- Аццкое время. – Ершова кивнула в сторону настольных электронных часов, которые все мои дру-зья почему-то называют «Бигбэн для слепорылых». Наверное потомушта они размером с тиливи-зор.
- А ещё и Хеллоуин, если вспомнить… - Я добавила свои три копейки в атмосферу предвкушения чего-то страшнова. – Зомби по улицам шляюцца без регистрации, упыри шастают по кладбищам, кровь пьют невинную.
- Ну, зомби без регистрации у меня самой дома щас спит. Ничего стрёмного особо. Только пьёт много, и волосатый как пиздец. У меня уже аллергия на ево шерсть жопную. – Юлька с любовью вспомнила о супруге. – А на кладбищах нету крови невинной. Там икебаны одни. Упыри сегодня остануцца голодными.
- Вряд ли. Сегодня там полюбому будет опен-эйр готически настроенных мудаков. Я за упырей спокойна.
- Ну слава Богу. Пусть поедят вволюшку. Празничек у ребяток. А готов нам не жалко. Отбросы об-щества.
Ершова яросто стирала празничный макияж влажной салфеткой, и принюхивалась:
- Кстати, чем так воняет?
- Грязными хуями? - Предположила я, и подёргала носом. – Может, отрыжка после вчерашнего?
- Шутка своевременная, смешная. – Ершова швырнула грязную салфетку на пол, и тоже зашеве-лила ноздрями. – Не, ацетоном каким-то штоле…
Я внимательно посмотрела на коробку с влажными салфетками, из которой Юлька уже вытащила второй метр, и заржала:
- Не ацетоном, а специальной хуйнёй! Это салфетки для чистки офисной техники. Я на работе спиздила когда-то.
- Тьфу ты, блять! – Ершова брезгливо отшвырнула коробку. – То-то я чую, у меня рожа вся горит. Ну-ка, глянь: аллергии нету?
Юлько лицо на глазах опухало. Вначале у неё опух лоб, и она стала похожа на неандертальца, потом отек спустился на глаза, и Юлька стала китайским питекантропом, а потом на нос и губы – и вот уже на меня смотрит первобытный Гомер Симпсон с китайскими корнями.
- Ершова, ты немножко пиздец как опухла. – Мягко, стараясь не вызвать у Юльки панику, намекну-ла я на новое Юлькино лицо. – В зеркало смотреть нинада.
Подруга, вопреки моим советам, всё таки посмотрела в зеркало, и заорала:
- Блять! Что теперь делать?
Я пожала плечами:
- Мы ж Ковалёвым мстить собрались. Давай рассмотрим положительные стороны: ты уёбище. И это очень хорошо. Грим никакой не нужен. Щас напялим на тебя тренировочный костюм с хвостом, и вперёд, к Ковалёвскому инфаркту!
- Заебись. А чо, я одна пойду их пугать? – Ершова даже не спорила по поводу положительной сто-роны вопроса. – А ты чо делать будешь? Мы так не договаривались!
- Юля, - я выудила из лифчика колготки, и натянула их на руку. – Я буду жертвой бесов, понима-ешь? Я позвоню им в дверь, они её откроют, ибо ебланы, а я буду валяться в корчах у них на поро-ге. У меня будет шея в крови, скрюченные ноги, и пена у рта. Я буду валяться по полу, и выть: «Бесы мной овладели, батюшка! Сиськи отгрызли нахуй, сами посмотрите, ноги мне скрючили, и зуб выбили!». Тут я охуенно креативно использую во благо все свои природные достоинства, по-нимаешь? Мне тоже грим не нужен.
- А я где буду? – Ершовой уже овладел азарт. – Я хочу появится из воздуха, в лучах дыма, и на каблуках.
- Какие, блять, лучи дыма, Юля? И каблуки тоже нахуй. У меня есть тапки в виде голых ног Бигфу-та. С длинными пальцами, и с когтями. Где ты видела бесов с таким еблом как у тебя, да ещё на каблуках? Ковалёвы, конечно, мудаки, но не настолько. Короче, вот тебе дедушкин костюм, а я пошла делать хвост.
…Через полчаса мы были готовы к выходу, и в последний раз репетировали. Рому Ковалёва изо-бражала моя собака, а мы с Ершовой играли свои роли.
- Бесы, бесы мной овладели, батюшка Роман! - Я упала на пол перед псом, и начала биться в кор-чах. – Спаси мою душу, почитай псалтырь, изгони дьявола из тела моего покалеченного! Я хочу умереть девственницей!
- Тычо несёшь, обезьяна? – Ершовский голос донёсся из туалета. – С девственницей явный пере-бор. У Ковалёвых такой простыни, тебе на заплатку, точно не будет.
- Я хочу умереть с чистой душой, и вознестись к престолу божьему! – Крикнула я в морду собаке, и та завиляла хвостом. – Спаси меня, добрый пастырь!
Тут, по сценарию, должна была появицца Ершова, но она не появлялась.
- Вот они, бесы! – я заорала, и вцепилась руками в собачью ногу. Пёс-Ковалёв такого не ожидал, взвизгнул, и непредсказуемо пукнул, после чего спрятался под шкаф. – Я чую запах сероводорода! Ад пришол на землю! Итак, встречайте: бесы!
Даже после этого откровенного призыва Ершова не появилась.
- Юля, хуле ты в сортире засела?! – Я прервала генеральную репетицию, и поднялась с пола. – Твой выход!
- Дай поссать-то! – Глухо ответил из-за двери бес. – Ты б сама попробовала бы снять эти штаны с хвостом, а потом обратно напялить. Кстати, хвост я в унитаз уронила.
- Блять… - Я расстроилась. – Нихуя у нас с тобой, Юлия, не выйдет. Ковалёвы вызовут ментов, и нас заберут в обезьянник! Там нам подкинут в карман кило героина, ядерную ракету, четыре не-опознанных трупа, и загремим мы с тобой по этапу, к лесбиянкам. А я ещё так молода, и так люб-лю мущин!
Дверь туалета распахнулась, и на пороге появилась Ершова. За десять минут я уже забыла, как она выглядит, поэтому быстро отпихнула Юльку от двери, и сама заняла позицию на гнезде.
- Не ссы, инвалид деццтва, всё будет в ёлочку. Ты, главное, паспорт с собой не бери на дело. – Подруга свято верила в то, что мировое зло сконцентрировано именно в паспорте. – И тогда ника-кие менты не придут. Все менты щас спят давно.
Ещё через пять минут мы на цыпочках вышли на лестничную клетку, и прокрались к лифту.
- Короче так… - Ершова наклонилась к моему уху, и ещё раз уточнила детали: - Щас мы с тобой поднимаемся на седьмой этаж, ты спускаешься вниз по лестнице до четвёртого, и проверяешь, чтоб на нижних этажах никто не стоял. А то эффекта не получицца, если мне между пятым и шес-тым кто-нить с перепугу пизды даст. Потом ты звонишь в дверь Ковалёвым, начинаешь изобра-жать свой ящур…
- Корчи. – Поправила я Юлю.
- Похуй. Корчи. Потом ты кричишь: «Вы слышите этот топот? Это бесы! Они уже идут за мной!» И тут выйду я.
- Ты думаешь, у тебя получицца громко топать в плюшевых тапках? – Я с сомнением посмотрела на когтистые поролоновые ноги Ершовой.
- Верно. – Юлька не огорчилась. – Вот эта лыжная палка чья?
Я оглянулась. Возле соседней квартиры сиротливо стояла одна лыжная палка.
- Ничья. – я пожала плечами. – Бери, если нужно.
- И возьму. Я буду ей стучать по ступенькам, и имитировать аццкий топот. Видишь, всё катит как надо!
Двери лифта открылись, и мы с Юлькой шагнули в кабину, и нажали на цифру семь.
- Эх, вот эти иисусики щас обосруцца! – Юлька откровенно радовалась предстоящему чужому ин-фаркту. – Главное, смотри, чтоб тебе кадилом не уебали, в процессе изгнания бесов.
- Юля. – Я прислушалась к тишине за дверями лифта. – Юля, мы, кажецца, застряли.
- А я ещё появлюсь, и скажу Ковалёву: «Ты нихуя не божый человек. Ты дрочиш по ночам, в ван-ной. Так што собирайся, я за тобой». – Юлька захохотала, и осеклась: - Чо ты сказала?
- Мы застряли. – Я села на корточки, и посмотрела на Ершову снизу вверх. – А у меня клаустро-фобия. Щас орать начну.
- Не надо. – Уверенно ответила Юлька. – Щас попробуем отсюда выбраться.
Однако, выбраться из лифта не получалось. Застряли мы всерьёз.
- Юля.. – Я уже шмыгала носом. – Я боюсь! Сегодня страшная ночь, а у меня ещё клаустрофо-бия… У-у-у-у-у-у…
- Не вой! – Юлька взяла на себя обязанности главнокомандующего. – Щас вызовем этих, как их… Спасателей.
И уверенно ткнула пальцем в кнопку с надписью «Вызов».
- Кхе, кхе.. Пыш-пыш-бу-бу-бу, Иванова. – Неразборчиво донеслось из динамика. – Бу-бу-бу шшшшшшшш какова хуя?
- Иванова! - Заорала Юлька. – Иванова, мы застряли в лифте! У Лидки эпидерсия и Хеллоуин, а я в туалет хочу! Спаси нас, Иванова!
- Клаустробофия у меня, дура.
- Похуй. Я такое не выговорю всё равно. Ты слышишь нас, Иванова?
- Бу-бу-бу, ждите. – Чота сказала Иванова, и отключилась.
- Не ссы, Лидос. Скоро приедет Иванова, и нас спасут. А потом мы обязательно пойдём, и напуга-ем Ковалёвых. – Юлька опустилась рядом со мной на корточки. – Ты только потерпи, потерпи, родная. Не умирай! Дыши, дыши, Лидка!
- Отстань, дубина. – Я отпихнула Юлькины руки, которыми она вознамерилась надавить мне на грудную клетку. – Я не умираю, и я дышу. Только тут воздуха мало, поэтому не вздумай пёрнуть.
- Жива! – Возрадовалась подруга, и предложила: - Давай, может, споём?
- А подмога не пришла-а-а-а, подкрепленье не прислали… - Обречённо начала я.
- Нас осталось только два-а-а-а, нас с тобою наебали.. – Подхватила Юлька, и дальше наши голо-са уже слились в неровный хор:
- Иванова далбаёб, и с патронами напряжна-а-а-а, но мы держым рубежы, мы сражаемся отважна-а-а-а…
*Прошёл час*
- Ковыляй патихонечку, а меня ты забу-у-уть…
- Зажывут твои ноженьки, прожывёш как-нибуть!
- Труля-ля, труляля-ляля…
- Иванова – пизда!
*Прошло ещё полчаса*
- Голуби своркуют радосна…
- И запахнет воздух сладостна..
- Домой, домой, пора домой!!!!
- Юля, я умираю…
- Нас спасут, я верю!
- Про нас забыли… Ивановой никакой нет. С нами разговаривал бес.
- Я верю, что Иванова существует! И нас скоро спасут!
- Спасатели Малибу?
- Не, им далеко ехать. Скорее Чип и Дэйл.
- Я поцелую их в жопу.
- А я им отдамся.
- Домой, домой, пора домой!!!
*Прошло ещё двадцать минут*
- Кто тут, блять, на лифте по ночной Москве катаецца?!
Голос со стороны свободы пролился нам в уши сладостным нектаром.
- Это мы! Дяденька, вытащите нас!
- Пицот рублей за ночной вызов.
- Согласны!
- Сколько вас там?
- Двое!
- Тогда с каждой по пицот.
- Пошёл нахуй! Пицот, и хватит. Щас Ивановой позвоним. – Ершова была категорична.
На свободе что-то зашуршало, и стало тихо.
- Дядя, вы тут? – Я заволновалась.
Тишина.
- Дядь, мы пошутили! – Ершова кинулась на закрытую дверь. – По пицот с каждой!
Тишина.
- Довыёбывалась, жлобина? – Я нацелилась когтями в Юлькину опухшую рожу. – Пятихатку пожа-лела? Теперь из-за тебя…
Тут кабина лифта сильно дёрнулась, и поплыла куда-то вверх.
Мы молчали, боясь спугнуть своё щастье.
- На какой этаж ехали? – Заорал кто-то над головой.
- На седьмой! – Заорала в ответ Юлька. – На седьмой, дяденька!
- Щас спущусь за деньгами. Ждите.
Кабина остановилась, но двери не открылись.
- Придёт, как думаешь? – Я заволновалась.
- А то ж.
Ещё через минуту за дверями послышалось шуршание, и створки разъехались, показав нам уса-тое и пьяное лицо спасителя.
- Дядя! – Крикнула Ершова, и распростёрла объятия. – Дай же нам тебя обнять!
- И поцеловать! – Я подняла с пола лыжную палку¸и шагнула на свободу.
- Блять!!! – Вдруг заорал спаситель, и кинулся вниз по лестнице. – Черти! Ёбаный понос!
- Чо это он? – Юлька перегнулась через перила, и посмотрела вниз. – Живот прихватило, что ли?
- Дура, - я заржала, - это он нас с тобой испугался! Сама подумай: открываецца дверь, и на тебя вываливацца чёрное уёбище с хвостом и рогами, а за ним…
- Второе уёбище. Без сисек и на кривых ногах. – Ершова явно обиделась. – Жалко дядьку. А с дру-гой стороны, пятихатку сэкономили. Нучо, домой?
- А куда ещё. Только пешком.
Спустившись на четвёртый этаж, мы с Юлькой, не сговариваясь, позвонили в квартиру Ковалёвых, и молча ждали реакции. Без вопроса «кто там?» дверь открылась через минуту.
- Ты дрочер, Рома. – Сурово сказала Юлька, и стукнула по полу лыжной палкой. – Хуй тебе, а не Царствие Небесное. Сдохни, гнида.
- Продавай квартиру, сука бородатая, а деньги отдай в церковь. Иначе не будет тебе прощения. – Я ковырнула засохший кетчуп на шее. – И прекрати ебацца без гандонов. Твоя Вика не спермо-приёмник.
Рома коротко всхлипнул, и захлопнул дверь.
- Чота хуёво мы как-то им отомстили… - Ершова поставила лыжную палку на место, и плюнула Ковалёвым в дверной глазок.
- В самый раз. – Я открыла свою дверь, и впустила беса в квартиру. – А мог вообще подохнуть. И тогда менты, кило героина, и…
- Четыре трупа-а-а возле та-а-нка… - Нараспев продолжила список ништяков Юлька.
- И зона с лесбиянками-и-и-и…
…Дверь за нами закрылась, и в доме номер девять ненадолго воцарились тишина и спокойствие.

Лидия Раевская "Божественная комедия"

У меня есть сестра. Младшая. Красивая такая дефка с сиськами, но но этосейчас. А лет пятна-дцать-семнадцать назад она была беззубой лысойпервоклашкой. Ради справедливости скажу, что я тоже была в то время лысойпятиклассницей. И вовсе не потому, что мы с Машкой такие краси-вые отрождения, а потому, что у нас, к щастью, были охуительные соседи: дядяЛёша, тётя Таня, и трое их детей. Тётя Таня с дядей Лёшей были ахуеть какиепрофессионалы в плане бухары, а их дети были самыми вшивыми детьми насвете. В прямом смысле. В общем, в один прекрасный день мы с Машкой повстречали всю эту удалую тройку возле песочницы, куда вшивые дети регулярно наведывались с целью выкопать там клад, и неосторожно обозвали их<пиздюками>, за что и поплатились. Завязалась потасовка, в результате которой соседские дети отпиздили нас с Машаней своими лопатками, и наградили нас вшами. Пиздюли мы соседям ещё простили бы, но вот вшей - хуй. Ибо наша мама, недолго думая, тупо побрила меня и сестру налысо. Ну, почти налысо. Так, газончик какой-то оставила, для поржать. Я, например, стала ходить в школу в платочке, за что получила в классе погоняло баба Зина, а Машаня вообще получила психологическую травму, когда улыбнулась в зеркало своему лысому и беззубому отражению.
В общем, вся эта предыстория была рассказана для того, чтоб сказать вам: Машаня с горя запи-салась в секцию карате. Типа, раз уж я уёбище, то буду хотя бы сильным и ловким уёбищем. Наш папа был только рад такому повороту, патамушта всегда мечтал о сыне, а наплодил бабский ба-тальён. С горя он пристрастился к алкоголю, за каким-то хуем отдал меня в кружок мягкой игруш-ки, и бросил пить, когда увидел какого я сшила зайчега из старых папиных трусов. Но это другая история. А щас разговор не об этом. В общем, папа с огромной радостью начал водить Машку на занятия, шить ей всяческие кимоно, и перестал постоянно отдавать меня в танцевальные и музы-кальные школы, поняв, наконец, что за пятьдесят рублей в месяц я научилась танцевать только гопак и мазурку, и то как-то хуёво. Тренерами у Машани были мужик и баба. Муж и жена. Мужик тренировал пацанов, а жена его, соответственно, страшных девок, вроде Машки. С виду прилич-ные такие люди. Каратисты, хуё-моё. Уважаемые люди. Но как мы фатально ошибались.
Однажды папа пришёл домой после Машкиной тренировки задумчивым и пьяным. Он погладил меня по лысине, многозначительно посмотрел на потолок, и сказал:
- Блять.
Я была совершенно солидарна с папой, но вслух ничо не сказала. Папа вздохнул, перевёл взгляд на меня, простучал мне пальцами по плешке <Чижыка-Пыжыка>, и добавил:
- Скоро мы все умрём.
- Ты пропил зарплату?! - Выскочила в прихожую мама, и в воздухе запахло грозой. - Нам будет нечего жрать?!
- Отнюдь. - Папа убрал руку с моей головы, и вытер её о пиждак. - Как ты меркантильна, Татьяна. Всё б тебе только пожрать. А ведь скоро конец света, дети мои. Подумайте об этом. Настанет цар-ствие Божие. А в рай попадут только четырнадцать тысяч человек. Что вы сделали для того, чтобы
войти в число избранных?
Повисла благостная пауза, после чего мама коротко всхлипнула, и почернела лицом.
- Дети, я с прискорбием хочу вам сказать, что ваш отец допился до чертов. Прощайтесь с папой, он едет жыть в жолтый дом.
- Не вводи дочерей наших в заблуждение, нерадивая ты дура. - Папа поднял вверх указательный палец, и наставительно сказал: - Я познал истину и проникся благостью. Теперь её познаете вы.
- Дети, всё гораздо хуже. Ваш папа начал нюхать клей. - Вынесла вердикт мама и заплакала.
Вот так наша семья начала посещать собрания для пизданутых людей, называющих себя свиде-телями Иеговы. Под предводительством Машаниных тренеров.
Теперь каждую субботу, вместо мультика <Денвер последний динозавр> нас с Машкой наряжали в парадно-выгребные сапожки, делали нам ровный пробор посреди лысин, и везли в какие-то ебе-ня на собрание. Там мы пели песню :О, Боже, отец наш нежный! Ты даришь нам радость и тепло-о-о-о! А мы ликуем и веселимся, потому что скоро сдохнем, и увидем твоё доброе лицо-о-о-о>
под музыку, которую заряжал в магнитофон Машкин тренер Игорь. А ещё мы по очереди читали в микрофон какую-то книжку, где на каждой странице нарисованы щастливые имбецылы, вроде тех, которые изображены на пакетах сока <Мая симья> - такие розовые, тупые, и все зачем-то держат в руках по овце. Странное представление о загробной жызни, хочецца заметить. Я, если чо, меч-тала после смерти воспарить к небесам, сесть на облако, и целую вечность харкать на головы своим врагам. А оказываецца, после смерти мне сразу дадут овцу, и я должна буду хуйзнаит сколько времени таскать ей повсюду с собой, и улыбацца. В рай попадать сразу расхотелось. Но мои родители почему-то очень вожделели туда попасть, продолжали таскать меня и Машку на заседания шизофреников, и строго смотрели за тем, чтоб мы с Машкой обязательно пели божест-венные песни. И это не всё. Каждую среду и пятницу оба тренера приходили к нам домой, и два часа читали нам Библию, а потом задавали вопросы, на которые никто не знал ответа. Типа: <За-чем Иаков жостко отпиздил своего сына, который схавал сраную сливу из чужова сада, а Бог Иа-кова наградил и взял ево в рай?> Ну и как на это ответить, если я все два часа смотрела в окно, и думала о том, што я скоро вырасту, и сдам обоих своих родичей в дурку? Мама с папой гневались на мою нерадивость, и заставляли ещё два часа читать жития святого Пантелеймона. Короче, от своих родителей я такой хуйни не ожыдала никогда, и мы с Машкой уже потихоньку начали пиз-дить хлеб и баранки, и делать продуктовый запас, штоп свалить нахуй из дома куда-нить в Афри-ку. А однажды ко мне пришла подруга Юлька. И пришла, как назло, в среду.
- Привет, лысая девочка! - Заорала с порога Юлька. - Пойдём гулять! Возле седьмого дома мужик дрочит стоит, можно сходить, поржать.
- Здравствуй, Юленька. - В прихожую некстати вышла моя мама. – К сожалению, Лида не выйдет сегодня гулять. Мы Библию читаем.
Юлькины глаза заблестели:
- Библию?! Обожаю, знаете ли, Библию. А можно мне с вами её почитать?
- Ершова, - прошипела я, и наступила Юльке на ногу. - Тычо? Ты ж кроме букваря сроду ничо не читала.
- И что? - Юлька дёрнула плечом, - Мне скушна. А так хоть с тобой посидим, поржём. В общем, давайте вашу Библию, я вам про щас Моисея читать буду.
- Не надо! Ты можешь пасть жертвой сектантов! - Я попыталась остановить Юльку, но она уже отпихнула меня, и вошла в комнату, где за столом уже сидели папа, оба тренера, и Машка.
- Ты любишь Бога? - Сурово спросил Юльку тренер Игорь, и пробуравил её взглядом.
> - Да я всех люблю. - Юлька подмигнула тренеру. - Бога люблю, Моисея люблю, и даже Ваську-соседа, хоть он и мент. В церковь, вот, в воскресенье пойду:
- В церковь?! - Волосы Игоря встали дыбом. - мы не ходим в церковь! Это всё от лукавого! И мен-тов мы не уважаем. Язычница!
- Сам ты мудак! - Рявкнула Юлька, и перестала подмигивать. - Пришол тут, блин, с талмудом своим, мозги людям засираешь, кришнаит сраный!
- Юля! - Покраснела моя мама. - Ты что такое говоришь?
- А сколько тебе лет, девочка? - Тихо спросила жена Игоря, и начала потихоньку прятать Библию.
- Четырнадцать.
- Поздно. Тебя не спасти. На челе твоём лежит чорная отметина.
- Идиотка. Это у меня тушь размазалась. - Юлька плюнула на палец, и потёрла им под глазом.
- Дурная девочка. - Поставил Игорь Юльке диагноз. - Проституткой вырастет наверняка. Не раз-решайте ей дружыть с Лидой. На сегодня наше собрание закончено, встретимся в субботу.
Но в субботу мы никуда не пошли, потому что папа нажрался на свой день рождения, просил меня станцевать <что-нить для души>, я станцевала как умела, и папа впал в кому до понедельника. А в понедельник повёл Машку на карате.
Обратно он вернулся задумчивым и пьяным. Посмотрел на потолок, и сказал:
- Блять.
Я была с ним солидарна, но вслух ничего не сказала. Папа протянул руку ко мне, простучал по моей лысине <Чижыка-Пыжыка>, и сказал:
- Я ебал в рот все эти божественные мероприятия, дети мои. Всё это хуйня.
- Ты пропил зарплату?! - В прихожую выскочила мама, и в воздухе запахло грозой.
- Нет. - Просто ответил папа. - На тренировке ко мне подошёл Игорь, и спросил какова хуя мы не пришли в субботу на собрание. Я ответил, что у меня была днюха, я ликовал и фестивалил, моя дочь танцевала мне страшные танцы, и больше я ничиво не помню. А Игорь мне сказал, что я пи-дорас, и > что свидетели Иеговы никогда не отмечают днюхи и ваще празники, и уж тем более не бухают и не фестивалят. А ликовать разрешено только на собраниях, в момент божественных пес-нопений. После чиво как-то само собой я послал ево нахуй вместе с его торжественными заседа-ниями, и отдал Машку в кружок мягкой игрушки. Пусть учится носки там штопать.
- А как же рай?! - коротко всхлипнула мама, и почернела лицом.
- А мне нахуй не нужен рай, где шляюцца всево четырнаццать тыщ человек, и все, блять, с овца-ми. А я овец не люблю, они вонючие. - С вызовом ответил отец, и поднял вверх указательный па-лец: - И в субботу мы все вместе поедем в парк, просирать мою зарплату на аттракцыоны и пету-хов на палочках.
Мы с Машкой довольно улыбнулись, и незаметно харкнули в свои празничные сапожки.
- Да, и ещё, - папа повернулся ко мне: - Юльку тоже позови. Хорошая девка. Хоть и вырастет, сто-пудово, проституткой.

Лидия Раевская "О глобальном"

О Глобальном…

Когда я стану старой бабкой (а это случится очень скоро), и покроюсь пигментными пятнами, чешуёй, ко-ростой, бля, разной, перхотью и хуйевознаит чем ещё - я буду сидеть в ссаном кресле под торшером, вя-зать носки по восемь метров, через каждый метр – пятку, и думать о хуях…
А что мне ещё делать своим атрофированным мозгом, которого к старости станет ещё меньше чем щас?
И вот какая тварь придумала дешёвую отмазку, что, мол, «не в размере хуя кроецца тайна мироздания»?! Тварь. И я обосную – почему. И сделаю это сейчас. Не дожидаясь маразма, коросты и восьмиметровых нос-ков. Пока память ещё свежа.
Поехали.
***
- Ты необычайно ахуительна в этих дедовских кальсонах! – ржала Маринка, тыкая в меня пальцем, - ну-ка, повернись… О, да мой дед, по ходу, ещё тот бздила был! Сзади говно какое-то!
- А ты, бля, конечно, лучше! – я подтянула сползающие кальсоны Маринкиного деда, и оттянула резинку Маринкиной юбки фасона «Моя первая учительница Матильда Вячеславовна, 1924 год»
- Зато без говна. – Отрезала Маринка.
- Говно не моё. – Я быстро внесла ясность.
- Один хуй – мы уродины…
Маринка подвела верный итог, и мы с ней ненадолго опечалились.
Было нам с ней тем летом по 20 годов. Маринка была всё ещё замужем, а я уже оттуда год как вылетела. И мы с ней горевали. Каждая о своём. Настроение требовало немедленно его улучшить, а жопы просили при-ключений… Не помню, кому из нас пришла тогда в голову беспесды светлая мысль поехать вдвоём к Ма-ринке на дачу, но факт остаётся фактом. Мы с ней сели в пригородную электричку «Масква-Шатура», и, проезжая славный город Гжель, внезапно обнаружили, что изрядно нажрали рыла. Ехать до Маринкиной дачи нужно было два часа, жара на улице стояла под 40 градусов на солнце, а пива мы с ней в дорогу взя-ли по-босяцки дохуя.
На своей станции мы выпали из вагона на перрон, уронили сумку, в которой лежали наши с Маринкой шмотки, и ещё пять бутылок «Золотой Бочки», и только на даче сообразили, что переодеться нам не во что. Всё барахло наше было мокрым от пива, и воняло дрожжами.
Шляцца по старой даче на десятисантиметровых шпильках и в коротких йубках – это нихуя ниразу не ко-мильфо. Поэтому мы стали рыться в бабушкином шкафу в поисках какой-нить ветоши, в которой можно ла-зить по кустам крыжовника, и валяцца на грядках с редиской.
Мне достались какие-то кальсоны с дырищей на песде, и майка с оттянутыми сиськами, с надписью «Олим-пиада – 80», а Маринке – коричневая юбка в складку, длиной до икр, и безрукавка из крысиных писек. Один хуй, кроме нас на этой даче никого нет, и забор был высокий и крепкий. Единственное, что осталось крепкого на этой, бля, фазенде.
Мы ржали друг над другом минут десять, а потом привыкли, и тупо жрали немытую редиску, сливаясь с природой, и запивая её купленным на станции «Арсенальным».
В тот момент, когда я , поскользнувшись на семействе слизняков, упала ебальником в яму для помоев, а Маринка села ссать под старую засохшую вишню, в калитку кто-то постучал.
- Входите, не заперто! – на автомате крикнула вездессущая подруга, и через секунду заорала: - Нахуй!!! Не входить!!!!!
Но было поздно.
Дверь калитки распахнулась, и в неё вошли два джентльмена. В костюмах и при галстуках.
Я извлекла своё ебло из помойной ямы, и вежливо поздоровалась. По-немецки.
- Гутен таг!
Джентльмены с улыбкой повернулись на голос, и по-моему, обосрались.
Я тоже выдавила с ложечку. Ибо узнала в джентльменах братьев Лавровых – Сергея и Мишу. В последний раз мы с ними виделись года 4 назад, нам с Маринкой тогда было шестнадцать, а Лавровым – двадцать два и двадцать, соответственно. Мы с братьями лихо пили самогон под той самой засохшей вишней, которая тогда ещё была свежа и плодородна, а потом страстно целовались. Я с Мишей, Маринка с Серёжей. После чего мы ещё пару месяцев ходили за ручку, на брудершафт смущённо поносили, обожравшись ворованных яблок, которые пидор-хозяин обрызгал купоросом, чтоб их не жрал какой-то долгоносик и такие мудвины как мы, и признавались друг другу в любви. Я, правда, не признавалась. Младший Лавров был редкостно гуняв. Унылый, ушастый, долговязый и с козлиной бородулькой. А Маринка влюбилась в старшего Лаврова на всю катушку. Даже сына своего потом назвала в честь него – Сергеем.
Но от тех гопников в кэпках не осталось и следа. Братья возмужали, сверкали ботинками, благоухали «Ар-мани» и я, скосив глаза, приметила на дороге у Маринкиного дома припаркованную иномарку. (В машинах не разбираюсь, не ебите мне моск).
Маринка сидела под вишней, и было непонятно: то ли она всё ещё ссыт, то ли делает вид, что просто си-дит на корточках, и любуецца раздавленными мною слизняками, то ли она уже срать начала.
Непонятно…
Повисла благостная пауза.
- Привет, девчонки! – прокаркал старший Лавров.
- Приве-е-е-ет.. – проблеяли мы. А я быстро вытерла еблет олимпийской майкой.
- А нам, вот, сказали, вас в городе видели… - извиняющимся тоном тихо молвил младший, и посмотрел на меня.
- Что? Никогда не видел, как бабы маски из клубники делают? – рявкнула я.
- А это клубника? – засомневался Михаил
- А что, по-твоему? – я шла в атаку, вытирая майкой с рожи луковую шелуху, и какие-то сопли.
- Мы очень рады вас видеть! – крикнула из-под вишни Марина, и встала в полный рост, явив миру свою чудо-йубку и бабушкины галоши.
На братьев было страшно смотреть. Мне лично стало их жалко. И я крикнула, не рискуя к ним приближац-ца:
- Не ссыте, мужики. Это мы по-дачному просто вырядились… Чтоб, типа, не пачкацца… Мы это… Картошку сажаем.
Ога. В августе-то. Самое оно – картошку сажать… Но Маринка меня поддержала:
- Ща, подождите, мы переоденемся!
Мы метнулись в дом. По дороге я ещё наступила в какое-то говно типа кильки в томате, но это уже роли не играло.
За десять минут мы с Маринкой оделись, причесались, и даже худо-бедно накрасились. На нимф мы всё равно не смахивали, но по сравнению с тем что было….
В общем, хули тут сиськи мять – поехали мы с братьями к ним на дачу. Под благовидным предлогом «вы-пить за встречу».
Сижу. С младшим Лавровым. Пью винище. Которое мягко ложицца на пиво, и потихоньку лишает меня спо-собности двигацца и говорить.( Не зря говорят: вино на пиво – диво, а пиво на вино – говно). Но, что ха-рактерно, вижу-слышу-соображаю хорошо.
Со второго этажа доносились «немецкие аплодисменты» (для лузеров – это когда животом по жопе шлёпа-ют), Миша загадочно улыбался, а я начала терять остроту зрения.
- Мдя… - сказал младший Лавров.
Нахуя он это сказал? Непонятно….
- Му-у-у… ответила я, а Лавров оживился:
- Тоже хочешь что ли? Ну а чо молчала-то?!
- Бля-я-я… выдавила я, а Михаил посчитал это за моё согласие с его версией, и накинулся на мою тушку как стервятник на дохлую кошку.
Я тупо свалилась на пол, понимая, что из всех органов чувств у меня щас на полную катушку работают только уши. Я слышала как он пыхтел, шуршал, стонал, но не ебал!!! Нет! Он просто стонал и шуршал. И вдруг буднично сообщил:
- Спасибо, я кончил. А ты?
Тут ко мне сразу вернулись все остальные чувства. И я заорала:
- Куда ты кончил?!
- Сюда. – Покраснел Лавров-младший, и сунул мне под нос НАПАЛЬЧНИК!!!!!
Я протрезвела. Мне стало страшно. У меня в голове не укладывалось: а нахуя вот надо было дрочить в на-пальчник??!!! Вы видели ваще, что это такое? Это такой ма-а-аленький гандон, который надевают на па-лец, когда порежуцца. Резиновый и плотный. У моего деда такие штуки в огромном количестве по всему дому валялись. Он потому что вечно сослепу пальцы себе то ножом, то ножницами резал… а Лаврову он нахуя?!
Тут до меня стал доходить смысл второй части вопроса. «А ты?» А что я?! А я как должна была кончить, интересно?!
Тут меня охватила страшная догадка.
Чтоб проверить её, я схватила извращенца Лаврова одной рукой за волосы, чтоб не сопротивлялся, а дру-гую запустила ему между ног…
Я не ошиблась.
С напальчником, правда, Миша себе сильно польстил. Хватило бы и резинки от пипетки. С лихвой.
В ответ на мой дикий ржач на втором этаже утихли немецкие аплодисменты, раздался топот, и в дверях возникли две красные хари: Маринкина и старшего Лаврова.
- Что?! – заорала Маринка.
Она уже включила свет, и её взгляду предстала картина: стою я, одетая, ржу как ебанутая, и держу за во-лосы Мишку, который стоит со спущенными штанами, и сжимает в руке напальчник…
Миша Лавров навсегда врезался в мою память своим членом, размером с пипетку, которым он умудрялся ебать людей так, что они этого даже не чувствовали, и наверняка стал известным фокусником. Наверняка. Ибо точнее сказать не могу. Уж восемь лет как не виделись, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.
…А тогда мы с Маринкой долго ржали. Ржали даже тогда, когда в 4 часа ночи шли пешком через лес 10 километров. Ржали, когда я сломала ногу, наебнувшись в лесу в какую-то силосную яму. И ржали ещё года два.
Пока я не встретила Рому. И не прекратила ржать.
Рома был больше двух метров ростом, больше ста килограмм весом, а поскольку всем известно, что Лида мужиков, как свиней, килограммами меряет – неудивительно, что Рома запал мне в душу. И не только.
Обламывало только одно: Рома был лучшим другом МОЕГО лучшего друга Дениса. Да, бывает и такое. У меня есть воистину лучший друг мушскова полу. И, хотя мы с Динькой в интимных отношениях не состояли – к мужикам он меня ревновал шопесдец. В присутствии Дениса насчёт того, чтоб подкатить к Роме и речи не было.
Ну ведь хотелось же! Ну плоть-то веть требует такова щастья!
И мне повезло.
Однажды ночью звёзды сложились так, что я оказалась у Диньки дома. А ещё там оказался Рома. А ещё у нас у всех оказалось ниибическое содержание алкоголя в крови. Совершенно случайно. И плоть моя меня мучила похлеще гестаповца.
- Денис… - проникновенно сказала я Диньке, оттащив его в коридор, - ты знаешь, я же тебя люблю…
- С Ромой ебацца не разрешаю – сразу отрезал Динька, и добавил: - Пидораска ты.
Потом подумал ещё, и закончил:
- Не станешь ты с ним ебацца. Зуб на вынос даю. Сама не станешь.
Я кивнула головой, и затеребила Динькину рубашку:
- Стану-стану. Смирись. Динь… А если полчасика всего, а? и всё! Ну я только чуть-чуть… ну, блин, клёвый мужик-то.. А я мать-одиночка, одна живу, у меня, между прочим, от отсутствия секса может рак груди быть!! – я давила Дениса железными аргументами.
- Давай, я тебя выебу, хочешь? – обрадовался друг, и мерзко улыбнулся.
- Иди нахуй. – Я насупилась. – От тебя у меня потом ко всем возможным эпидерсиям ещё и мандавошки прибавяцца. И лишай. В общем, не будь гнидой – дай мне полчаса. А я тебе зато кашку сварю потом. Ман-ную.
Агрумент был уже не железный, а каменный. За мою манную кашу Ден продаст родную маму.
- Кашка… - Денис почесал жопу. – Кашка – это хорошо. Манная такая… Хуй с тобой. Иди к своему Роме. Но имей ввиду – двадцать минут даю. Всё.
В комнату я впрыгнула с ловкостью Сергея Бубки, и кровожадно напала на Рому. Мужик не ожидал такой пакости, и растерялся.
- Штаны снимай, мудило! У нас двадцать минут всего!!! – я орала, и смотрела на часы.
Рома снял штаны. А потом трусы…
И тут я опала как озимые…
Кто-нибудь видел когда-нить репродукцию картины «Ленин на субботнике», ну, где Ленин весь такой на выебонах, бревно на плече прёт?
Так вот: бревно это было половиной Роминого хуя. Если не третью.
Я молча смотрела на то, что практически доставало до потолка, а Рома смущённо выглядывал из-за этого баобаба, и улыбался.
Я села на стул.
- Это что? – единственное, что пришло мне в голову.
- Это ОН – тихо сказал Рома, и, обхватив баобаб двумя руками, отогнул его в сторону.
- А как же ты с этим живёшь? – грустно спросила я, и собралась заплакать. Потому что совершенно точно знала, что вот ЭТО в меня не влезет даже с бочкой вазелина. А Рома мне по-прежнему нравился.
- Я дрочу. – Тоже с грустью признался Рома, и погладил баобаб.
- Давай хоть поцелуемся, что ли… - со слезами сказала я, и, отпихнув баобаб, горестно чмокнула Рому в нос.
…За дверью слышался Динькин мерзкий ржач, и комментарий:
- А я тебе предупреждал! Лучше б мне дала, дура!
С сексом я обломалась. Это было очевидно. Но отпускать Рому совершенно не хотелось. Он мне нравился. Бля, ну по-человечески нравился!
Поэтому через неделю я приняла Ромино приглашение поехать вдвоём в гости к его другу Пете.
Петя был музыкантом, а я к творческим людям сильно неравнодушна. Поэтому, увидев Петину квартиру-студию, сразу атаковала музыканта кучей вопросов, попросила разрешения похуячить по клавишам синте-затора, сыграла ламбаду, и развесила уши, слушая Петины пояснения и музыку.
Рома тем временем слонялся без дела, и всё время ныл, что хочет спать. Я, конечно, девка благородная, и нахуй никогда никого открытым текстом не посылаю, но в тот момент очень хотелось.
Наконец, у меня лопнуло терпение:
- Ром, иди, бля, и спи уже!
- Я без тебя не пойду… - ныл человек-хуй. – Я только с тобой…
Тьфу!
Пришлось встать, пожелать Пете спокойной ночи, и свалить в спальню.
Кровать у Пети была с водяным матрасом. И застелена шёлковым бельём. Я разделась, плюхнулась на кро-вать, и тут же начала ловить руками подушку, которая отчего-то выскальзывала из под моей головы как мыльный пузырь.
Рома сорвал с себя свои парчовые одежды, и, с баобабом наперевес, рухнул рядом. Меня подбросило. Уда-рило о стенку. И я наебнулась на пол. Рома лишь виновато хихикнул. Я бросила на пол скользкую подушку, и устроилась кое-как на краю. Глаза начали слипацца.
Сквозь сон я слышала как ворочаецца Рома, как пыхтит и вздыхает, и вдруг он гаркнул:
- Хочу ебацца!!
А то ж! Надо думать! Только меня, вот, ебать не надо. Я для него щас «пучок мышек-девственниц – пятна-дцать копеек».
Я повернулась к Роме спиной, и пробормотала:
- Знаешь, у меня есть секс-фантазия. Давай, ты будешь дрочить, а я буду ржа.. Смотреть то есть. Меня это возбуждает.
- Да? – обрадовался Рома-хуй.
- Да. – Твёрдо ответила я, и уснула.
Мне снилось, что я плыву на лодке. С лодочником Петей. Он мне играет на балалайке ламбаду, и поёт го-лосом Антона Макарского: «Вечная любо-о-овь, верны мы были е-е-ей…»
И тут раздался крик:
- ААААААА!!!! ЫЫЫЫЫЫЫ!! ОООООБЛЯЯЯЯЯЯ!!!
Спросонок я заорала, и мне тут же кто-то обильно кончил на ебло. После чего матрас ещё раз тряхнуло, я подлетела, впечаталась рожей в стенку, почти к ней приклеилась, и сползла на пол.
Зачерпнув с глаз две горсти липких соплей, я обрела слабое зрение, и увидела Ромин баобаб, который продолжал фонтанировать в потолок, а потом самого Рому, который конвульсивно дёргался на матрасе, и стонал:
- Ты это видела? Тебе понравилось, детка?
Я вздрогнула, и ответила:
- Тебе пиздец, дрочер…
Я царапала Рому ногтями, я кусала его за баобаб, я вытирала своё лицо о Ромины волосы, и громко руга-лась матом:
- Сука! Мудак! Долбоёб! Я тебе твой хуй в жопу засуну, чтоб, бля, голова не шаталась! Уродины кусок!
На мои вопли прибежал Петя-лодочник, накинул на меня одеяло, схватил в охапку, и отволок в душ.
- Петя! – кричала я в одеяле. – Петя! Этот пидор кончил мне на голову, пока я спала! Я убью его!!!
- Убьёшь. – Спокойно отвечал музыкант Петя. – Убьёшь. Но потом. Утром. И подальше от моего дома, по-жалуйста.
Рому я так и не убила. Он съебался ещё до того, как я вылезла из душа, где извела на свою голову литр шампуня. Рома съебался из моей жизни навсегда.
Из жизни. Но не из памяти.
И когда я стану старой бабкой, а это будет уже скоро, я буду сидеть в ссаном кресле под оранжевым тор-шером, и думать о хуях. Как минимум о двух.
О пипетке и о баобабе.

Лидия Раевская "Пра сизьки"

Пра сизьГи!
Третий высер бабы Лиды. Хуй его знает, чё получится, но место в разделе "Хуета и говно" мне всегда светит.. А бОльшего нам и не надо. Итак, поехали!
Что вы, смертные мужыги с хуями волосатыми, знаете о сизьгах? А нихуя, по большому счёту. Типа, большие и твёрдые - это заебись сисьги, а маленькие и мяконькие как марлевый подруз-ник с говном - это пиздец, и голыми руками такую эпидерсию никто трогать не станет.
Господа, глубже копать надо!
Сизьге, господа, это целая песня. Что касаеццо лично меня - это моя, сцуко, лебединая песня. Ибо с сизьгаме у меня напряг с деццтва. ну, не то шоп их ваще не было, но могли бы быть и по-больше, я так думаю. Но всё-таке они у меня есть. Их даже видно издали. А это вам не хуй со-бачий.
А есть бабы, у которых сисег нету!! Нихуя ни разу даже ваще! Нету. И уже не будет. Кто-то по этому поводу копит бабло на силиконовые клизмы, кто-то покупает лифчеги с поролоном, а кто-то забивает на это хуй. Но иногда даже такую сизько-похуистку можно выбить из седла..
Собственно, это было вступление. Теперь - текст.
Есть у меня подруга. Беспизды - дефка супер. В том плане, шо мы с ней огонь-воду-медные тру-бы и прочую шляпу - всё хавали вместе. Лет 20 уж дружым. Юла - обладательница роскошных сисег минус второго размера. А попросту, их нету ваще. И никогда не было. И, думаеццо мне, што и не будет.
За последние годы я привыкла к вот таким высерам:
Юла: Лид, прикинь, мне маманя из Италии платье привезла ахуеннае. Сцуко она. Бля.
Я: Почиму сцуко?
Юла: А по кочану. У него вся спина открытая, сечёшь?
Я: Нихуя. Тупо не понимаю.
Юла: *нервничает такая, и злицца уже* - Лида! Включи моск!!! Платье с голой спиной!! Значит что? Правильно!! Значит, лифчег с поролоном не оденешь!! А без лифчега у меня в этом платье такой вид, будто мне сизьге лопатой отрубили!! Даже сосков не видно! чё делать-та, а? платье-та песдатое! А давай какой-нить твой лифчег разрежем, и пришьём чашечки к моему платью распиздатому?
Я: Хуй тебе, Юлия Валерьевна, а не мой лифчег за тыщу рублей! Давай тебе купим лучше сисьге резиновые, я по телеку видала. такие жидко-селеконовые,к туловищу лепятся, и создают иллю-зию присутствия сисег?
Юла: *задумчиво* А я на свадьбу собралась.. А я ж там паяльник могу нагреть.. А я ж, как на-греюсь, так меня на мазурку с рэпом сразу тянет.. А если в процессе кровавого танца у меня сизьге отваляццо - я ж как как чмо буду, да?
Я: Да. Непременно. Но мы тебе их на бретельки привяжем. *гордая собой такая*
Юла:*прикидывает хуй к носу* а там это.. Рукава короткие.. А чо буит, если одна сисьга у меня из подмышки вывалиццо, и на верёвочке повиснет?
я: Ну.. Бубу тогда называть тебя Сучье Вымя! Гыыыыыыыыыы!!!
Юла: Гыыыыыыыы)))))
Сизьге мы ей купили. И на этой свадьбе она замутила себе малолетнего красавца с большим ху-ем, который Юла нащупала в процессе кровавого танца, когда одной рукой она держалась за сизьги (все вокруг весь вечер предлагали Юле валидол. Думали, сердце..), а другой мацала его пипидон.
Две недели после свадьбы Юля ходила со своим кавалером под ручку, изредка разрешая ему погладить себя по приклеенному бюсту, после чего у юноши закатывались глаза, непроизвольно шлёпала нижняя губа, и усиливался коленный рефлекс.
Дело неотвратимо шло к ебле. Да-да.
Утро. Я ещё нежно разлагалась на кровати, свесив свою белокурую головку над тазиком, стоя-щим на полу (а шо вы хотели? Всем по утрам иногда сугубо конгруэнтно бывает. Я - не исклю-чение.) Звонок.
Он взорвал мой моск, и вновь активизировал похмело. Морщусь, беру трубу. Юла.
- Лидка-а-а!! я сёдня буду секесом трахаться! С НИМ!! о, мой божественный грузинский Аппо-лон!! Я купила сибе пиньюар со с мехом из ЧебурашГи, труселя со специальной дырой на песде, чюлки со стразами, и свечки. Церковные. У меня будет ночь любви!!!!
Мне было ОЧЕНЬ плюгаво, поэтому я не помню,чо я ответила, и снова повисла над тазиком.
Ночь. Я УЖЕ нежно разлагаюсь в кровати. Тазик отсутствует. Зато присутствует мужыГ, который меня пользует в позе низкого поклона. Звонок. Телефон лежит прям перед моей мордой. Юла, ёпвашу... Беру трубу. А оттуда - ВОПЛЬ:
- СУКА! СУКА! СУКА!!!!! ПИДОР! ЧТОБ ЕГО ПИДОРЫ КАЗНИЛИ! ЧЕТЫРЕ РАЗА В ОДНУ ДЫРКУ!!!!!!!!!!
Ты прикинь, приходит он ко мне с цветами-хуями, я лежу в своей чебурашьей роскоши, свечки повсюду,как бля в "Вие", он кричит мне: "любимая!", Я тоже ору: "Иди же ко мне скорее, мой шаловливый плутишка!!" Он падает на мою кровать, отрывает Чебурашку, разрывает в порыве страсти мой пиньюар, и тут..
Тут у него расширяются глаза, он судорожно начинает тереть мои сизьге ладонями, и при этом ржёт и вопит:
ДОКТОР!! ГДЕ ОНИ?? МЫ ИХ ТЕРЯЕМ!!!!!!!!!
Всё! Всё! Всё-всё-всё!!!! Никаких больше секесов! Никаких грузинских принцев!! никаких..
Лид, кстате, дай скока можешь взаймы, хочу сисьги силиконовые сдела-а-а-ать.. *в трубке слы-шацца рыдания*
Денег я ей не дала. Сисег у Юлы до сих пор нету, с грузинским принцем они давно уже вместе сожительствуют, и к отсутствию у Юлы сисег сожитель давно привык..
Но знаете, как я ржу, когда слышу, КАК он их называет?
СИСОЧКИ!!!!!!!
Мужыги, будьте терпимее к таким особенностям женских фигур!
Хотя, я как-то одному мужыгу, помниццо, спесднула: "Олег, эти двое детей, которыми ты так гордишься - нихуя не твои. ПОТОМУ ЧТО ВОТ ЭТИМ ОГРЫЗКОМ МОЖНО МОРСКИХ СВИНОК СМЕШИТЬ, А НЕ ДЕТЕЙ ДЕЛАТЬ!!!!!!"
стыдно до сих пор.
А теперь мораль:
а нихуя её нет, этой морали. Это жизнь наша такая. жестокая, нисправедливая, и плюгавая.
Давайте же выпьем за сизьге! И это буит правильно.
Воистину.

Лидия Раевская "Жизнь замечательных блондинок"

Данный высер бабы Лиды мне нравится не очень, но он является предысторией для произведениея под названием "Парик", которое на очереди. Итак, поехали...
Старая Пелотка: ЖЗБ (Жызнь Замечатель-ных Блондинок)
Вы, наверное, подумали, что вам щас тут расскажут триццать три тупых анигдота про блондинок, а потом выльют триццать три с половиной канистры соплей на тему: «Блять, я ж ниибацца умная баба, так хуле меня все за дуру держут»?
Хуйвам, сэры и сэрухи.
Я вам расскажу немножко грусную и немношко смешную историю о том, как я хотела стать блон-динкой, а стала панком. Трудно, кстати, быть тёлкой, которая красицца в блондинку, имея от при-роды тускло-рыжий цвет волос.
Кстати, запишыте это в протокол как призние. Иба я даже пелотку брею налысо с целью ввести половых партнёров в заблуждение относительно своего природнова колера.
Итак, для миня в этом мире существуют две неразрешимые загадки. И это нихуя не пирамида Хе-опса и Нострадамус.
У миня свои загадки. Первая: в кого у меня уродился сын-отличник и спортсмен, при том, что ма-маня евойная слыла редкостной распиздяйкой, и спортом занималась два года, в глубоком деццт-ве? Правда, всем сразу. Карате, фигурным катанием, спортивной гимнастикой, бальными танцами и аэробикой. К слову сказать, польза от всего вышеперечисленново всё же была. На севодняшний день я вполне способна уебать с ноги врагу, рост которова не выше метра восимьдесят, сажусь на шпагат, и до сих пор не обзавелась цылюлитом. Что радует пиздецки, врать не буду. Танцую, правда, хуёво. Вам лучше не видеть.
И вторая загадка: как меня, после всех химических реакцый, которые проводились у меня на голо-ве ещё не путают с Гошей Куценко? Вот это загадка даже посложнее.
Я хорошо помню тот день, когда я впервые захотела стать блондинкой. Такое забыть невозмож-но…
***
- Так, записывай… - командовала в телефонную трубку Сёма: - Три пачки гидропирита, три флако-на перекиси водорода, пузырь нашатырного спирта…
*Титры: Сёма. Шешнаццати лет от роду. Судя по первичным половым признакам – баба. Вторич-ные отсутствуют. Имеет старшую сестру – ученицу парикмахерского училища, и обширную лысину на затылке, полученную в результате неудачной попытки стать блондинкой. Тем не менее, услуга-ми Сёмы как парикмахера пользуюцца все, кому жалко тратить бабки на салон красоты.*
- Угу… - кивнула в трубку я, не изменяя своей привычке во время телефонного разговора жестику-лировать так, будто меня на том конце провода видят.
*Титры: Лида. Шешнаццати лет отроду. Судя по первичным половым признакам – баба, судя по вторичным – баба, которой суждено умереть девственницей. Такое ебать никто не станет. Имеет рыжую волосню по всей башке, хочет превратица в платиновую блондинку. Мозги отсутствуют.*
- Хуле угукаешь? Ноги в руки – и в аптеку! – скомандовала Сёма, и бросила трубку.
…Через полчаса я сидела на табуретке, замотанная по шею в мамину праздничную скатерть, а Сёма, вывалив язык, старательно хуячила толкушкой для пюре большые белые таблетки.
- Это что такое? – спрашиваю, и боюсь уже чота.
- Это такая поеботина, - важно отвечает Сёма, и добавляет в фарфоровую миску нашатырный спирт, - от которой волосы становяцца белыми. У меня Светка всегда так делала, когда девок сво-их красила.
- Ты хоть одну девку после этой процедуры видала? – Спрашиваю, и нервничаю такая.
- Неа. – Спокойно отвечает Сёма, и льёт в миску перекись водорода.
- Слыш, а вдруг они потом облысели? – Я ещё больше занервничала, если кто не понял.
- Может, и облысели… - философски отозвалась Сёма, почесав свою плешь, - а может, и нет. Жизнь покажет. Погнали!
С этими словами Сёма вылила мне на голову аццкий раствор, воняющий кошачьими ссаками, и принялась размазывать его по моим рыжим волосам. Голова нестерпимо зачесалась.
- Жжёт? – осведомилась Сёма.
- Пиздецки.
- Это хорошо. Значит, гидропирит свежый. Реакция идёт. Шапочка для душа есть?
- Есть.
- В ванной?
- Угу, на крючке висит.
- Щас принесу. Штоп процесс шол быстрее, надо штоп башка в тепле была.
Сижу. Глаза слезяцца. Нос распух от вдыхания миазмов. Башку щиплет, и что-то там потрескива-ет.
Возвращаецца Сёма, неся в руках полиэтиленовую шапочку и папину ондатровую шапку.
- Сиди, не шевелись. – Командует она, и напяливает на меня поочерёдно шапочку для душа, и па-пашины меха.
- А папа меня не атпиздит? – тихо спрашиваю я, и морщусь. Под этими девайсами стало нестер-пимо жарко, и башка зачесалась так, слово среди размоченного в кошачьем ссанье гидропирита, миллиардами вшей было затеяно соцсоревнование «Кто быстрее выжрет Лиде моск»
- Атпиздит конечно. Если с работы вернёцца раньше. – Сёма всегда была реалисткой. – Он во сколько приходит с работы?
- В восемь… - отвечаю, и зубами скриплю. Терпеть больше сил нету никаких.
- Значит, час у нас ещё в запасе есть, не сцы. Тебе ещё десять минут сидеть осталось.
Последующие десять минут были самыми страшными в моей жизни. Пару лет спустя, лёжа в ро-дильном кресле, я не орала как все порядочные бабы, а мерзко хихикала, вспоминая те десять минут. Ибо родить мне было легче, чем выдержать ту нечеловеческую процедуру.
- Всё. Смываем.
Голос Сёмы прозвучал как в тумане.
- Мир вашему дому, чукчи. – слева послышался совершенно не Сёмин голос. – Ушы мёрзнут, до-ча?
Пиздец. Вернулся папа.
*Титры. Папа. Триццати семи лет отроду. Мужыг. С бородой. Характер суровый, но чувство юмора всё окупает. Пизды точно не даст, но заподъёбывать может до смерти*
- Я крашу волосы. – Ответила я, и, наклонившись, вытерла слезящие глаза о папин рукав.
- Зачем ты красишь волосы мочой? – серьёзно осведомился папа, и склонил голову на бок.
- Это не моча. Это краска.
- Никогда не видел краску, которая воняет ссаньм! – развеселился папа, и поинтересовался: - моя шапка должна добавить твоим волосам пышности и блеска? Дай позырить!
С этими словами папа содрал с меня девайсы, и заорал:
- Вы ёбнулись, девки??!!
Я тоже заорала, ещё не зная даже почему.
- Ну что вы её напугали, а? – Сёма попыталась выпихнуть моего папу из комнаты, и пояснила: - этот дым от неё идёт, потому что гидропирит был свежый очень, понимаете?
- Не понимаю. – ответил папа, и не пожелал выпихивацца из комнаты.
- Сразу видно – вы не парикмахер. – Отрезала Сёма, и потрогала мои волосы. – Идём смывать. Кажецца всё.
Я встала, и на негнущихся ногах пошла в ванную. Папа шёл за мной, размахивая газетой «Москов-ский Комсомолец», и открывая по пути все окна и двери в доме.
Сёма поставила меня раком над ванной, и принялась смывать с меня свежый гидропирит душем.
Я одним глазом смотрела вниз, на то, что смывалось с моей головы, и поинтересовалась:
- А почему твой гидропирит так похож на волосы?
- Он похож на таблетки, дура. А это твои собственные волосы. Таблетки свежые были, я ж сразу сказала. Ну, пережгли мы тебя немножко, с кем не бывает?
Не знаю, с кем не бывает. Со мной всегда бывает всё, что можно и нельзя себе представить. Во-лосы отвалились? Хуйня. Гидропирит зато попался очень свежый, теперь я сама это видела.
Сёма выключила воду, вытерла меня полотенцем, и сказала:
- Ну-ка, дай я на тебя посмотрю…
Я выпрямилась, хрустнув позвоночником, и с надеждой посмотрела на Сёму:
- Ну как?
Сёма нахмурилась, сделала шаг назад, ещё раз на меня посмотрела, и громко крикнула:
- Дядя Слава, а до скольки у нас аптека работает?
- До восьми! – Раздался ответ. – Только там парики не продаются.
Я задрожала, и стала рвацца к зеркалу. Сёма сдерживала мой натиск всем телом.
- Дядя Слава, а вы не сбегаете щас в аптеку за гидропиритом? Надо бы ещё разок Лидку прокра-сить…
Раздались шаги, дверь ваной распахнулась, и на пороге появился папа.
Повисла благостная пауза.
- Зелёнка и йод у нас есть. В аптеку не пойду. – Почему-то сказал папа, и мерзко захихикал.
- А зачем мне зелёнка? – я уже поняла, что на башке у меня полный понос, но зелёнка меня сму-щала.
- Это не тебе. Это для Сёмы. Ты же щас в зеркало посмотришь, да?
- ДА!!! – заорала я, со всей дури пихая Сёму, и прорываясь к зеркалу…
Лучше бы я этого не делала.
Амальгамная поверхность показала мне зарёванную девку с распухшим носом, и с разноцветными кустиками волос на голове.
Чёлка получилась ярко-оранжевой, концы волос – жёлтыми, корни – серо-пегими, а вдоль пробора торчал весёленький гребень. Как у панка.
- ЫЫЫЫЫ?? – Вопросительно взвыла я, и ткнула пальцем в гребень.
- Гидропирит был свежий… Волосы отвалились.. Но они ещё вырастут, Лид.. – из-за папиной спи-ны ответила Сёма, после чего быстро съебнула куда-то в прихожую.
Я посмотрела на папу.
- Знаешь, чо я вспомнил? – сказал папа, поглаживая бороду, - Когда мне было шестнадцать – в моде хиппи были. И друг у меня имелся, Витя-Козява, пиздецкий хиппарь. Приходил на танцы в будённовке, в дермантиновых штанах и в тельняшке. А на шее у него висела унитазная цепь.. Но это всё хуйня. На этой цепи болталась пробирка, спизженная из кабинета химии, а в ней ползала живая муха. На танцах все бабы смотрели только на него. У меня шансов не было.
Это ты к чему? – спросила я, когда папа замолчал.
- К тому, что у него на башке примерно такая же хуйня была, как у тебя щас. Тебе муху поймать?
- Не надо… - ответила я, и заревела.
Папа прижал меня к себе, погладил меня по мокрой голове, и утешил:
- Щас, говорят, панки в моде? Что они там носят? Рваные джинсы? Куртки-косухи? Жрут на помой-ках и матом ругаюцца? Куртку я куплю тебе завтра, на помойках жрать сама научишься, а всё ос-тальное ты умеешь. И имеешь.
В прихожей хлопнула дверь. Сёма съебалась. Я оторвала голову от папиного плеча, ещё раз по-смотрела на себя в зеркало, и поинтересовалась у папы:
- У тебя есть большой гвоздь?
- Есть, - ответил отец, - ты хочешь его Сёме в голову вбить?
- Хочу. Но не буду. Я им щас буду джинсы рвать. Штоп как у панков было…
- Пойдём, помогу… - сказал папа, и мы пошли делать из меня панка…
***
На следующий день я сбрила машинкой волосы на висках, оставив только один гребень. И выкра-сила его в синий цвет цветным лаком для волос… Были такие раньше в продаже.
Майка с Егором Летовым пятидесятого размера, и рваные джинсы, увешанные ключами от пивных банок органично дополнили мой образ.
Оставалось сделать последний шаг.
- Алло? – я очень волновалась, и слегка заикалась.
- Это кто, бля? – вежливо спросили меня на другом конце провода.
- Серёж, это Лида. Помнишь, мы к тебе приходили с Маринкой? Вы с ней трахались, а я вам на пианино «Всё идёт по плану» играла…
- Ну и чо?
- Ну и нихуя. Когда следующий концерт «Гражданки», бля?
- Севодня вечером на Полянке.
- Я еду с вами!
- А с хуя ли?
- А патамушта я так хочу, понял? Я хочу быть панком!
Серёжа поперхнулся:
- Какой из тебя панк, цырла пригламуренная?
А я сурово припечатала:
- Нихуёвый.
- Приходи, заценим.
Отбой.
Тем же вечером я поехала на Полянку, где вместе со всеми орала «А при коммунизме всё будет заебись, он наступит скоро – надо только подождать!», а после концерта атпиздила правой ногой какую-то марамойку, которая попыталась кинуть меня на новенькую косуху…
Ещё через полгода, проводив Серёжку в армию, я влюбилась в школьного золотого медалиста Лёшу, и все мои панк-девайсы отправились на антресоли.
Сёма покрасила меня в благородный каштановый цвет, подстригла под Хакамаду, и…
И что было потом – это уже совершенно другая история.
Но я до сих пор трепетно храню свои рваные джинсы, и, нажрав рыло, частенько ору в караоке «Всё идёт по плану». Причём, без аккомпанемента. И вместе со своим бородатым папой.
А блондинкой я потом всё-таки стала. В двадцать два года. И без помощи Сёмы…
Титры:
«…А моя душа захотела на покой,
Я обещал ей не учавствовать в военной игре,
Но на фуражке на моей серп и молот и звезда,
Как это трогательно: серп и молот, и звезда,
Лихой фонарь ожидания мотается…
И все идет по плану...»

Лидия Раевская "Парик"

См. продыдущее сообщение (предыстория)
Парик
Эта грустная история началась в тот незабываемый день, когда моя подруга Сё-ма, с помощью гидропирита и нашатырного спирта попыталась сделать меня блондинкой, и одновременно лишить волос, что ей в общем-то удалось. В те да-лёкие девяностые дешевле было стать после облысения панком, чем купить па-рик. Парики, конечно, в продаже имелись. Полный Черкизовский рынок париков. Сделанных из чьей-то сивой мотни, и уложенных в причёску «Немытая овца». На-ощупь эти парики напоминали мёртвого ежа, да и выглядели примерно так же. Только непонятно почему стоили нормальных денег.
Нормальных денег у меня в шестнадцать лет не было. У меня и ненормальных-то не было. Родители меня обували-кормили, а на карман бабла не давали, спра-ведливо полагая, что я на эти деньги начну покупать дешёвое пиво и папиросы. Вернее, мама об этом только догадывалась. А папа знал это точно. Так что при-шлось мне пару лет ходить в рваных джинсах и в майке с Егором Летовым, и ждать пока отрастут волосы. Волосы – не хуй, отросли, конечно. Тут бы мне воз-радоваться, и начать любить и беречь свои волосы, ан нет.
Волосы, может, и отросли, но на мозг это не повлияло. Поэтому как только волосы начали собираться в тощий крысиный хвост – я вновь решила стать блондинкой. И на это раз без Сёминой помощи. Сёма в доме – это плохая примета. А я суе-верная.
Блондинкой я стала. В салоне красоты, под руками хорошего мастера, который сделал из меня мечту азербайджанца, и напомнил, чтобы через три недели я вновь пришла к нему на покраску отросших корней.
- Обязательно приду! – Заверила я мастера.
«А вот хуй я приду» - Подумала я через пять минут, расплачиваясь с администра-тором.
И не пришла. Потому что краситься я твёрдо решила бюджетно, дома, краской «Импрессия Плюс», в цвет «нордический блондин».
До того момента я не знала как выглядят нордические блондины, но после окра-ски своих волос я узнала каким цветом срут квакши. Нордическим блондином они срут. Серо-зелёно-поносным блондином. Результат меня не то, чтобы не удовле-творил… Совсем даже наоборот. Он меня вверг в пучину депрессии и суицида. И я, горестно и страшно завывая на весь дом, пугая маму-папу и старого волнистого попугая Сникерса, поползла звонить Сёме. Наплевав на суеверия.
Сёма прониклась моей проблемой, и уже через десять минут она раскладывала на моём столе мисочки, кисточки и тюбики. Мне было всё равно, что она со мной сделает. Цвет лягушачьего поноса, которым теперь отливал мой златокудрый во-лос, подавил мою волю и желание жить.
- Такое говно ничем не смоешь. – Успокаивала меня Сёма, взбивая в миске что-то очень похожее на нордического блондина. – Такое или налысо брить, или закра-шивать в чёрный цвет. Ты что выбираешь.
- Мне похуй. – Тихо ответила я, и всхлипнула. – Только не налысо.
- Тогда не смотри. – Сёма отвернула меня от зеркала.
Через час я стала цвета воронова крыла, если у ворон, конечно, бывают синие крылья с зелёным отливом. А ещё через два, при попытке расчесать волосы, они отвалились.
Вот и не верь после этого в приметы.
Порыдав ещё сутки, чем окончательно свела с ума старого Сникерса, я поехала на Черкизовский рынок за париком. За два года ассортимент париков не умень-шился, и даже цены на них стали на порядок ниже. Вот только выбор по-прежнему ограничивался моделями «Немытая овца» и «Гандон Эдита Пьеха». Я терзалась выбором часа два, пока ко мне подошло что-то маленькое и китайское, и не по-дёргало меня на куртку:
- Валёсики исесь? – Спросило маленькое и китайское, застенчиво поглаживая мой карман.
- Волосики ищу. – Подтвердила я, накрывая свой карман двумя руками. – Краси-вые волосики ищу. Не такие. – Я показала руками на свою голову. – И не такие. - Я обвела широким жестом половину Черкизовского рынка.
- Идём. – маленькое и китайское погладило мой второй карман, и потянуло меня за куртку. – Идём-идём.
И я пошла-пошла. Мимо развешанных на верёвке трусов-парашютов, мимо ог-ромных сатиновых лифчиков непонятного цвета, способных сделать импотентом даже кролика, и мимо цветастых халатов, украденных, судя по всему, из дома престарелых. Зачем я шла – не знаю. Маленькое и китайское внушало гипнотиче-ское доверие.
Мы долго пробирались между трусами, пока не очутились в каком-то туалете. Унитаза, правда, я не заметила, но воняло там изрядно. И не Шанелью.
«Тут меня и выебут щас» - промелькнула неоформившаяся мысль, и я сжала сфинктер.
- Валёсики! – Маленькое и китайское сунуло мне в руки рваный пакет, и потребо-вало: - Пицот тысь.
Пятьсот тыщ по тем временам равнялись половине зарплаты продавца бананов, коим я и являлась, и их было нестерпимо жалко. Но ещё жальче было маму, папу и Сникерса, которые уже поседели от моих горестных стонов, а Сникерс вообще перестал жрать и шевелиться. Ну и себя, конечно, тоже было жалко.
Я раскрыла пакет – и ахнула: парик стоил этих денег. Был он, конечно, искусст-венный, зато блондинистый, и длиной до талии.
- Зеркало есть? – Я завращала глазами и на губах моих выступила пена, а ма-ленькое и китайское определённо догадалось, что продешевило.
- Ня. – Мне протянули зеркало, и я, напялив парик, нервно осмотрела себя со всех сторон.
Русалка. Богиня. Афродита нахуй. И всего-то за пятьсот тысяч!
- Беру! – Я вручила грустному маленькому и китайскому требуемую сумму, и на какой-то подозрительной реактивной тяге рванула домой.

- Вот точно такую хуйню мы в семнадцать лет с корешем пропили… - Сказал мой папа, открыв дверь, и мгновенно оценив мою обновку. – Пили неделю. Дорогая вещь.
- Не обольщайся. – Я тряхнула искуственной гривой, и вошла в квартиру. – Пять-сот тыщ на Черкизоне.
- Два дня пить можно. – Папа закрыл за мной дверь. – И это под хорошую закуску.
Тем же вечером я забила стрелку с мальчиком Серёжей с Северного бульвара, и заставила его пригласить меня к себе в гости. Серёжа долго мялся, врал мне что-то про родителей, которые не уехали на дачу, но что-то подсказывало мне, что Серёжа врал, спасая своё тело от поругания. Поругала я Серёжу месяц назад, один-единственный раз, и толком ничего не помнила. Надо было освежить па-мять, и заодно показать ему как эффектно я буду смотреться с голой жопой, в об-рамлении златых кудрей.
Но Серёжа, в отличии от меня, видимо, хорошо запомнил тот один-единственный раз, и приглашать меня на свидание наотрез отказывался. Пришлось его пошан-тажировать и пригрозить предать публичной огласке размеры его половых орга-нов.
Про размеры я не помнила ровным счётом ничего, но этот шантаж всегда сраба-тывал. Сработал он и сейчас.
- Приезжай… - Зло выкрикнул в трубку Серёжа, и отсоединился.
- А вот и приеду. – Сказала я Сникерсу, и постучала пальцем по клетке, отчего по-пугай вдруг заорал, и выронил перо из жопы.
Ехать никуда было не нужно. Я вышла из дома, перешла дорогу, и через пять ми-нут уже звонила в дверь, номер которой был у меня записан на бумажке. Ибо на память я адреса тоже не помнила.
- А вот и я. – Улыбнулась я в приоткрывшуюся дверь. – Ты ничего такого не заме-чаешь?
Я начала трясти головой, и в шее что-то хрустноло.
- Замечаю. – Ответил из-за двери Серёжин голос. – Ты трезвая, вроде. Погоди, щас открою.
Судя по облегчению, сиявшему на Серёжином лице, он только что был в туалете. Либо… Либо я даже не знаю что и думать.
- Чай будешь? – Серёжа стоял возле меня с тапками в руках, и определённо си-лился понять что со мной не так.
- Чаю я и дома попью. – Я пренебрегла тапками, и грубо привлекла к себе юношу. – Люби меня, зверюга! Покажи мне страсть! Отпендрюкай меня в прессовальне!
Серёжа задушенно пискнул, и я ногой выключила свет. В детстве я занималась спортивной гимнастикой.

Романтичные стоны «Да, Серёжа, да! Не останавливайся!» чередовались с неро-мантичным «Блять! Ой! Только не туда! Ай! Больно же!», и в них вплетался какой-то посторонний блюющий звук. Я не обращала на него внимания, пока этот звук не перерос в дикий нечеловеческий вопль.
- Сломала что ли? – Участливо нащупала я в темноте Серёжину гениталию, и са-ма же ответила: - Не, вроде, целое… А кто орёт?
- Митя… - Тихо ответил в темноте Серёжа. – Кот мой.
- Митя… - Я почмокала губами. – Хорошее имя. Митя. А чё он орёт?
- Ебаться хочет. – Грустно сказал Серёжа. – Март же…
- Это он всегда так орёт?
- Нет. Только когда кончает.
Ответ пошёл в зачот. Я почему-то подпрыгнула на кровати, и в ту секунду, когда приземлилась обратно – почувствовала что мне чего-то сильно не хватает. Ката-строфически не достаёт. Что-то меня очень беспокоит и делает несчастной.
Ещё через секунду я заорала:
- Где мой парик?!
Мои руки хаотично ощупывали всё подряд: мой сизый ёжик на голове, Серёжин хуй, простыню подо мной… Парика не было.
- Твой – что?! – Переспросил Серёжа.
- Мой парик! Мой златокурдый парик! Ты вообще, мудила, заметил что у меня был парик?! И не просто парик, а китайский нейлоновый парик за поллимона!!! Включи свет!!!
Я уже поняла, что по-тихому я свои кудри всё равно не найду, и Серёжа в любом случае пропалит мою нордическую поебень. Так что смысл был корчить из себя Златовласку?
В комнате зажёгся свет, и мне потребовалось ровно три секунды, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха, и заорать:
- БЛЯЯЯЯЯЯЯЯЯ!!!
Я сразу обнаружила свой парик. Свой красивый китайский парик из нейлона. Свои кудри до пояса. Я обнаружила их на полу. И всё бы ничего, но кудри там были не одни. И кудрям, судя по всему, было сейчас хорошо.
Потому что их ебал кот Митя. Он ебал их с таким азартом и задором, какие не снились мне и, тем более, Митиному хозяину. Он ебал мой парик, и утробно выл.
- Блять? – Я трясущейся рукой ткнула пальцем в то, что недавно было моим пари-ком, и посмотрела на Серёжу. – Блять? Блять?!
Других слов почему-то не было.
- Бляяяяяяя… - Ответил Серёжа, оценив по достоинству моего нордического блондина цвета зелёной вороны. – Бляяяя… - Повторил он уже откуда-то из при-хожей.
- Пидор. – Ко мне вернулся дар речи, и я обратила этот дар против Мити. – Пидор! Старый ты кошачий гандон! Я ж тебе, мурло помойное, щас зубами твой хуй от-грызу. Отгрызу, и засуну тебе же в жопу! Ты понимаешь, Митя, ебучий ты опос-сум?
Митя смотрел на меня ненавидящим взглядом, и продолжал орошать мой кудри волнами кошачьего оргазма.
- Отдай парик, крыса ебливая! – Взвизгнула я, и отважно схватила трясущееся Митино тело двумя руками. – Отпусти его, извращенец!
Оторванный от предмета свой страсти, кот повёл себя как настоящий мужчина, и с размаху уебал мне четырьями лапами по морде. Заорав так, что, случись это у меня дома, Сникерс обратился бы в прах, а мои родители бросились бы выносить из дома ценности, я выронила кота, который тут же снова загрёб себе под брюхо мой парик, и принялся совершать ебливые фрикции.
Размазав по щекам кровь и слёзы, я оделась, и ушла домой, решив не дожидать-ся пока из ванной выйдет Серёжа и в очередной раз испытает шок. Он и так слаб телом.
Не найдя в своей сумки ключи от квартиры, я позвонила в дверь.
- Пропила уже? – Папа, вероятно, предварительно посмотрел в глазок.
- Да. – Односложно ответила я, входя в квартиру.
- Под закуску? – Папа закрыл дверь, и посмотрел на моё лицо внимательнее. – А пизды за что получила?
- Па-а-а-апа-а-а-а… - Я упала к папе на грудь, и заревела. – Куда я теперь такая страшная пойду?! Где я ещё такой парик куплю?!
Папа на секунду задумался, а потом сказал:
- А у меня есть шапка. Пыжиковая. Почти новая. За полтора лимона брал. Хо-чешь?
- Издеваешься?! – На моих губах, кажется, опять выступила пена.
- Ниразу. – Успокоил меня папа. – Мы на неё неделю пить сможем. И под хоро-шую, кстати, закуску.

Серёжу я с тех пор больше не видела. Его вообще больше никто никогда не ви-дел.
Котов я с тех пор не люблю. Парики – тоже. Но вот почему-то всегда, когда я вижу на ком-то пыжиковую шапку – моё сознание подсовывает мне четыре слова «Ящик пива с чебуреками».
Почему – не расскажу. Я папе обещала.