Этим фотографиям уже два с половиной года. Давно хотел их где-то выставить для просмотра, но не мог подобрать тематический ресурс. И сейчас, создавая свой дневник, копаясь в своём фотоархиве на съёмном винчестере, случайно наткнулся на них.

продолжение тут + 1 фото

А вот ещё фото из прошлой осени. Эти чирки добыты при ходовой охоте ("самотропом"), стрелял только влёт. И хоть не велик трофей, вспоминаются они сейчас с особенной ностальгией...

До открытия весенней охоты осталось чуть больше месяца. И чем ближе она, тем не терпеливей ожидание. Пока лишь остаётся пересматривать в который раз фотографии с последних (или, как говорят охотники "крайних") охот - осенних.

В тот сентябрьский день прошлого 2009 года мы охотились с женой недалеко от города на одном из болот. Уток увидели в бинокль - они беззаботно плавали у противоположного берега. За то время пока мы обходили на другую сторону, птицы успели куда-то изчезнуть. Я остался на берегу, а жена осторожно пошла по заболоченному берегу ближе к открытой воде.

продолжение тут + 2 фото

I.
…Только что проехали Кувыкту. Вагон почти пустой, кроме нас с Максом ещё два пассажира где-то в дальнем купе. Холодно. Сквозняк, словно мышь, шелестит на полу обёртками от печенья и конфет. Прислонясь головой к стеклу, смотрю в окне чёрно-белый фильм. В нём всё просто: засыпанные снегом сопки, лиственницы, похожие на спички, воткнутые тут и там в сугробы, замёрзшие речушки с дымящимися полыньями на перекатах и солнце, то прячущееся за сопки, то снова появляющееся из-за них, маленькое, жёлтое, северное солнце, уже подыскивающее себе для ночёвки глухой, укрытый от людских глаз таёжный распадок.
Я мог бы считать себя счастливым: я возвращаюсь домой… то есть, в свой город. Но я устал. Усталость нейтрализует ощущение счастья и восторга, которые обычно сопровождали мои предыдущие возвращения. Я устал от трёх пересадок с поезда на поезд, от ночёвок на вокзале в Тайшете и в подъезде пятиэтажки в Северобайкальске. Я устал от четырёхлетних скитаний. Москва, Кашира, Абакан… Города, города… Проспекты, автомобили… «В них женщины проносятся с горящими глазами, холодными сердцами, золотыми волосами…» Города, города… Борьба за существование, за право есть вкусную пищу, обладать красивой женщиной. Обычная, в общем-то, жизнь без романтики, любви, верности, дружбы. Обычная, обыденная жизнь… от которой я безумно устал.
– Тында! Серёга, смотри, Тында! Я первый увидел! – Макс радостно трясёт меня за плечи, хлопает по спине. – Вот она – красавица наша.
– Тында, – улыбаюсь я.Читать далее...

Когда на берёзе, растущей под его окном, желтеют листья, а по берегам лужиц появляется по утрам тонкая хрустящая корка, он теряет покой. Часами стоит возле открытой форточки, смотрит на покрывающиеся ржавчиной сопки, курит и кашляет. И однажды вечером, не в силах терпеть навалившуюся на него тяжесть прошлого, уходит из дома.
И так каждый год.
Он медленно бредёт сквозь маленький северный город, мутнеющий в серой дымке надвигающейся ночи, запинаясь о банки из-под пива, разбросанные по тротуарам.
Город кричит ему вслед музыкой из уличных кафе, девичьим хохотом и клаксонами иномарок. Город пахнет грибной сыростью и сладкими духами.
Старик вдыхает город, попуская его через свои лёгкие, и хватается руками за горло, пытаясь разжать цепкие пальцы прошлого, сдавливающие его дряблую плоть.
Но вот город обрывается. Внезапно. Глыбы жёлтых и голубых девятиэтажек застывают на краю огромного пустыря, не решаясь ступить на его топкую, замусоренную почву.
Старик знакомой только ему одному тропкой, спрятанной в жухлой, свалявшейся траве, пересекает пустырь. Когда-то очень давно на этом пустыре жили люди, построившие город и железную дорогу, связавшую город с остальным миром. Где-то здесь стоял приземистый одноэтажный барак, в котором он вырос.
Пустырь упирается в чёрную кромку тайги. Исчезнув в ней, старик ощупью пробирается на шелест речушки, петляющей за деревьями. Выйдя к реке в густых, непроглядных уже сумерках, он долго шарит в траве руками, ища заросшее, замытое дождями пепелище. Найдя его, стаскивает прибрежный древесный хлам и зажигает костёр.
Наступает ночь.продолжение тут

Вечно я попадаю в какие-нибудь неприятные истории. Вот и вчера попал.
С утра у меня были дела в городе, а к обеду мы с женой созвонились по мобильнику и договорились встретиться в центре - возле гостиницы «Юность». Жена который уже день пыталась вытащить меня на рынок, чтобы купить мне новые джинсы. Я всё отмахивался да отнекивался, но, в конце концов, она меня уговорила. Так вот, мы с ней договорились встретиться возле гостиницы, чтобы оттуда вместе пойти на рынок, за этими несчастными джинсами.
Место возле гостиницы для встреч удобное. Едва ли не самое удобное в городе. Потому что на пригостиничной площади какой-то человеколюбивый архитектор предусмотрел лавочки. А больше в нашем городке лавочек нигде нет. Хотя… в парке ещё есть, но в парке неудобно назначать встречи.

Читать далее...

I.
Возможность прикоснуться к творчеству Виктора Петровича Астафьева у меня была ещё в школе. Но тогда я этой возможностью не воспользовался. На то было много причин: старая, ворчливая, ненавидящая своих учеников, да и жизнь саму, а еще больше литературу, вдалбливаемую в наши юные головы, учительница; советские учебники – в виде «пароходов современности», с которых «сбрасывалось» всё «ненужное», а «нужное» завёртывалось в цветные фантики с надписью «Слава КПСС!»; и тому подобное…
Впрочем, я и сам не проявлял в те годы особого рвения к знаниям. Я, как и многие мои товарищи, выросшие на отшибе «города первопроходцев», в рабочем посёлке Мостострой-10, презрительно именуемом «городской» шпаной Мостострёмом, уже попал под жёсткое влияние уличного «кодекса чести» и спирта «Royal». И к концу одиннадцатого класса, под маршевые гимны перестройки, был благополучно отчислен из школы.
Спустя несколько лет я всё-таки доучился. Правда, уже в «вечерке». И там у меня были великолепные учителя. И я получил аттестат, где напротив 7 дисциплин из 10 стояла оценка «отлично». Но это было уже в другой жизни. В той жизни, позади которой навсегда остались «хаты», неверные подруги, множество сломанных судеб...
Читать далее...

***
В какой-то момент он понял, что заблудился.
Была ночь. И был в этой ночи только он. Злая февральская вьюга сыпала в глаза колкие крупицы снега. Они смешивались со слезами, таяли и размазывались по стылому лицу. Из серо-чёрной мглы всплывал вдруг нелепым призрачным видением самострой или вагончик, и тогда человек начинал колотить кулаками и локтями в дверь… или в стену, с усилием разлепляя смёрзшиеся губы, сипло и пьяно хрипя: «Люди-и-и…». Но его никто не слышал. Изредка зайдётся остервеневшая от холода и злости собака в ледяной утробе будки и заткнётся, оборвавшись на середине лая…
«Хохма… я потом расскажу эту хохму… как в этих шанхаях… словно в тайге… плутал…» - пытался шутить он, понимая своим спутанным, отравленным водкой сознанием, что замерзает.
Фото Виктора Рымарева.
…Сколько времени прошло, он не знал. Он уже не стучался в дома. Не пытался найти выход из замысловатого лабиринта узких улочек. Он полз куда-то на четвереньках, повинуясь инстинкту самосохранения, пока не упёрся головой в занесённую снегом теплотрассу. Безотчётно, мёртвыми, стеклянными уже руками он стал разбрасывать в стороны снег и отламывать доски. Рычал и плакал, обдирая отслаивающиеся ногти. А когда руки перестали слушаться, рвал зубами рубероид и стекловату, пока не добрался до ржавой, булькающей, шипящей, наполненной живительным кипятком трубы.
«Всё… спасся… спасся…» Он обнял ладонями горячий металл и повернулся на спину. Вьюга кончилась. На небе стали появляться звёзды. Странно было, что они не стоят на месте, как обычно, а медленно и хаотично плывут куда-то… Приглядевшись, он увидел, что это не звёзды вовсе, а белый невесомый пух, сдутый с одуванчиков тёплым летним ветерком. Вот и лето пришло…
«Спасся», - подумал он ещё раз…
И умер.

продолжение тут

I.
Стоял тихий сентябрь. Ночами в предгорьях Восточного Саяна уже хозяйничали крепкие заморозки. По утрам тайга была покрыта сверкающей хрустальной изморозью; в деревнях сладко и уютно пахло дымом: топили выстуженные за ночь избы; люди выходили из домов, кутаясь в тёплую одежду; было зябко; изо рта шёл пар. А к обеду, когда снова начинало припекать солнце, все снимали с себя кофты и куртки: возвращалось лето.
В один из таких дней я отправился в Абакан электричкой: деньги мои были на исходе, и я решил отвезти в город несколько новых очерков о староверах. Их охотно брали редакторы абаканских газет и платили мне рубль за строку. В то время это был единственный источник моих доходов, если не считать работы в качестве батрака на покосах местных «кулаков». Но сезон заготовки сена кончился: трава была убрана и замётана в зароды…
Я сел в пустой вагон, положив мятую целлофановую сумку с рукописями на колени. Отъехавшая от нашего села электричка, едва набрав скорость, остановилась на соседней станции. Народу на перроне было немного. Пассажиры быстро попрыгали в длинное, глазастое туловище состава, и поезд поехал дальше. В мой вагон никто не сел, и я с облегчением подумал о том, что на какое-то время избавлен от попутчиков: дела мои были совсем плохи, к тому же начиналась осенняя депрессия, и мне хотелось одиночества.
Вдруг поезд качнулся, двери тамбура разъехались в стороны, и в них появилась стройная, худенькая девушка в ослепительно красном платье. Читать далее...