Ну хочешь – постой, послушай да поглазей.
Бывает, заглянет в очи своих друзей –
И видит пустой разрушенный Колизей.
А думала, что жива.

Кругом обойди, дотронься – ну, вот же вся.
Тугая коса да вытертая джинса.
Хмелеет с винца да ловится на живца,
На кудри да кружева.

Два дня на плаву, два месяца – на мели,
Дерёт из-под ног стихи, из сырой земли,
И если бы раны в ней говорить могли –
Кормила бы тридцать ртов.

Не иду, – говорит, – гряду; не люблю – трублю,
Оркестром скорблю вслед каждому кораблю,
С девиц по слезинке, с юношей – по рублю,
Матросик, руби швартов.

На, хочешь, бери – глазищи, как у борзой.
Сначала живёшь с ней – кажется, свергли в ад.
Но как-то проснёшься, нежностью в тыщу ватт
Застигнутый, как грозой.

Вера Полозкова

Погляди: моя реальность в петлях держится так хлипко –
Рухнет. Обхвачу колени, как поджатое шасси.
Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка.
Не проси об этом счастье, ради Бога, не проси.

Дышишь мерно, пишешь мирно, всё пройдет, а ты боялась,
Скоро снова будет утро, птичка вон уже поёт;
А внутри скулит и воет обессилевшая ярость,
Коготком срывая мясо, словно маленький койот;

Словно мы и вовсе снились, не сбылись, не состоялись –
Ты усталый дальнобойщик, задремавший за рулём;
Словно в черепной коробке бдит угрюмый постоялец:
Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королём.

Слушай, нам же приходилось вместе хохотать до колик,
Ты же был, тебя предъявят, если спросит контролёр?
Я тебя таскаю в венах, как похмельный тебяголик,
Всё ещё таскаю в венах. Осторожней, мой соколик
У меня к тебе, как видишь, истерический фольклор.

Из внушительного списка саркастических отмазок
И увещеваний – больше не канает ничего.
Я грызу сухие губы, словно Митя Карамазов,
От участливых вопросов приходя в неистовство.

Ведь дыра же между ребёр – ни задраить, ни заштопать.
Ласки ваши бьют навылет, молодцы-богатыри.
Тушь подмешивает в слёзы злую угольную копоть.
Если так черно снаружи – представляешь, что внутри.

Мальчик, дальше, здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ.
Но я вижу – ты смеёшься, эти взоры – два луча.
Ты уйдёшь, когда наешься. Доломаешь. Обескровишь.
Сердце, словно медвежонка,
За собою
Волоча.

Вера Полозкова

Мальчишки, смотрите,
вчерашние девочки,
подросточки — бантики, белые маечки —
идут, повзрослевшие, похудевшие...
Ого, вы как будто взволнованы, мальчики?

Ведь были — галчата, дурнушки, веснушчаты,
косички-метелки... А нынче-то, нынче-то!
Как многоступенчато косы закручены!
И — снегом в горах — ослепительно личико.
Рождается женщина. И без старания —
одним поворотом, движением, поступью
мужскому, всесильному, мстит за страдания,
которые выстрадать выпадет после ей.
О, будут еще ее губы искусаны,
и будут еще ее руки заломлены
за этот короткий полет безыскусственный,
за то, что сейчас золотится соломинкой.
За все ей платить, тяжело и возвышенно,
за все, чем сейчас так нетронуто светится,
в тот час, когда шлепнется спелою вишенкой
дитя в материнский подол человечества.
Так будь же мужчиной,
и в пору черемухи,
когда ничего еще толком не начато,
мальчишка, смирись, поступай в подчиненные,
побегай, побегай у девочки в мальчиках!

Римма Казакова

Счастье - это когда
ты в силах сходить в магазин.
покричать на концерте.
сфотографировать божью коровку.
упасть с велосипеда выпив бутылку пива.




Счастье - это когда
прерываешь переговоры с музой.
из азова ждёшь сладкую кукурузу.
не мечешься из угла в угол как веник
И носишь одну и ту же одежду
как настоящий путешественник

а не пленник.

Натали Самозванец

Не вспоминаю дней счастливых,
Не замечаю лиц знакомых.
Я весь какой-то странный вывих.
Я весь какой-то сонный промах,

Сосредоточен иль рассеян...
Но здесь иная зреет странность,—
Как будто чувствую: со всею
Вселенной собственной расстанусь.

И, к расставанию готовясь,
Сжигаю книги и рубахи,
Соображение и совесть,
И говорю своей собаке:

«Ты, умница, еще не слышишь,
Как безнадежно я пылаю.
Ты за меня стихи допишешь,
А на луну я сам залаю».

Павел Антокольский

Мне говорили когда-то в детстве,
что ты не злой.
Если не врали, Боже,
я буду чуть-чуть смелей:
Ты бы спустился, что ли,
да посидел со мной,
Да объяснил мне,
что же я делаю на Земле?

Даже не вспомнить, Господи,
где, почему, когда
Корень сомнений – наикрепчайший! -
в душе пророс…
Отче мой! Верю ли я в тебя?
Представляешь – да.
Веришь ли Ты в меня?
А вот это большой вопрос.

Я понимаю, Боже,
Ты тоже давно устал,
Пашешь, стараешься –
благодарности никакой,
Каждый второй тебе нервы
мотать мастак,
Редкий из нас не грозил небесам рукой.

Я тут решила: ну их, вопросы!
Чего сидеть?
Отче мой, Отче…
Разве ты этого заслужил?
Вместе вприпрыжку, хочешь,
побегаем по воде?
Только, пожалуйста, Боже,
крепче меня держи.


Елена Агеева

Когда я выпаду в осадок
На стенках адского котла,
И воздух, кашляя надсадно,
Испортит сгорбленный Атлант,
Я попрошу, чтоб тяжким не был
Бедняге крест мой. Ведь ему
Теперь и мой кусочек неба
На холке взмыленной тянуть.

Когда я выпаду в осадках
Сквозь дождевые облака,
Накатит блажь, что в мыслях сладких -
Погибель духа. Но пока,
С гастрономических изысков
Имея видимый процент,
Люблю я в людях божью искру
И чувство юмора в Творце.

Леонид Терех

 

Я давно не транжирю надежду
И не балуюсь выбором блюд,
Равнодушен к ненужной одежде
И подарки не очень люблю.
Не болею большими рублями
И не знаю нужды вообще,
Потому что допущен к халяве
Не хотеть бесполезных вещей....

Леонид Терех

В один из дней, пожалуй, августа,
Годков, надеюсь, через ...дцать,
Когда Она придёт по адресу
Смахнуть улыбку мне с лица,
И огуречные пупырышки
Обсыплют страхом мозжечок,
Меня накроет белым крылышком
Голубоглазый мужичок.
И, побледнев лицом дурашливым,
Не шибко умный и в миру,
Я пару глупостей прокашляю
Да и вещички соберу.
В один из дней, пожалуй, в пятницу,
В домашних тапочках, бочком,
Уйду от вас весёлым пьяницей
За незлобивым мужичком.... 

 

Леонид Терех

Серая сказка дремы кошачьей
В плюшево-теплой мякоти кресла.
Катится в небе солнечный мячик,
Тонет в сиропе скуки воскресной.

Вон и клубок пылится у двери.
Да, поиграю... после... немножко.
А рассказать - никто не поверит:
Быть королевой хуже, чем кошкой.

То машинально чешет за ушком,
То оттолкнет, как черные мысли.
Часто ночами плачет в подушку,
Прячет подальше редкие письма.

Блеск бриллиантов в вырезе платья,
Сплетни, приемы, треск фейерверков...
Старая кукла возле кровати,
Тщетно ребенка ждет колыбелька.

Я понимаю - тоже порода,
И государству нужен наследник.
Кажется, дело все же к разводу -
Слишком уж частый гость исповедник.

Ей - в монастырь, другую - на племя.
Полно рыдать, никто не услышит.
Едем, карета подана – время...
В келье, надеюсь, вкусные мыши.

Светлана Ширанкова

А за окном сегодня понедельник, тринадцатое, осень, год все тот же, и хлеба нет, и кот наплакал - денег, и голубь на балконе корчит рожи с апломбом утонченного гурмана над крошками позавчерашней булки. Нам к завтраку под соусом тумана предложены дворы и переулки, желток вкрутую сваренного солнца, холодный кофе в чашечке фонтанной. Моя тоска заливисто смеется мобильником из впадины кармана: да что случилось? Ничего, ей-богу, сезонное, должно быть. Не волнуйся. Мне надоело скользкую тревогу, как бусину, гонять по нитке пульса, в такт паузам выстукивать морзянку, глотая слов отвергнутых обрезки – подпорченную временем приманку на незаметной, но привычной леске… Забудь. Со мной всегда и все в порядке. Слепая рыба в озере пещерном, я не гожусь в лососи и стерлядки – служить столу парадным украшеньем, а что крючок в губе и кровоточит – от этого, поверь, не умирают. Послушай, я замерзла, между прочим, забыла шарф – наверное, в трамвае, и хочется глинтвейна под гитару, и поцелуя – с привкусом надежды… Не сможешь? Что ж, арриведерчи, caro. Нет, не сержусь. Звони. Мой номер прежний.

Светлана Ширанкова

Она утверждает, что раньше могла летать.
Наверное, врет. А если не врет - тем хуже.
Ячейка квартиры: санузел, плита, кровать,
За стенкой соседка, ворча, доедает мужа.

Им в такт телевизор хрипит, выдыхая гимн:
"Сплотимся... во имя... на благо родной отчизны..."
Она разгоняет ладонью табачный дым.
Февраль не кончается добрую четверть жизни,

Скелет батареи утратил былой нагрев,
Немытые стекла в секрете хранят погоду.
Напротив подъезда живет муравьиный лев -
Он ест должников, что не платят за свет и воду.

Тягучие сны заменяют собой смолу,
Где плавятся странные запахи, звуки, люди...

И ангел небесный ее подает к столу
Нездешнего бога на самом красивом блюде.

Светлана Ширанкова

Плачешь? Не надо. Так ни фига не легче. Больно? Я знаю, девочка, се ля ви. Это пока не кровь, а всего лишь кетчуп, к слову сказать, замешанный на крови. Это пока тихонечко, понарошку, не на износ, а первая проба сил: сжатие, растяжение – стерпишь, крошка? А на излом? А вдоль боковой оси? От недосыпа сносит в безумный штопор, где-то звенит будильник – пора вставать. Кто бы еще дыру в голове заштопал, чтобы по центру: «Warning! Не кантовать!»? Что у тебя в наушниках? Smashing Pumpkins? Кто у тебя на сердце? Не злись, молчу. Милая, ты же так задираешь планку, что никому на свете не по плечу, ты же по венам гонишь все двести сорок, незаземленный провод внутри дрожит… Город вокруг – размытый и невесомый – тщится июнь по-быстрому пережить, горбится под ладонью кольцо бульваров, жмурит глаза высотка, звенит трамвай.

Хочется счастья? Вон же его – навалом, только тебе нездешнего подавай: чтобы такого наглого, цветом в просинь, выйти во дворик и на весь мир орать. Кстати, скажи, кого ты ночами просишь то отпустить, то руки не убирать? В мякоть подушки – выкрик голодной чайки, зубы покрепче стиснуть, иначе – взрыв. Ваша любовь – немыслимая случайность, ты это даже сможешь понять, остыв… Или не сможешь. Пятая, сто вторая – грабли все те же, очень похожи лбы.

Кто я? Смешной хранитель, рисунок с краю шустрой, дурной, плаксивой твоей судьбы.

Будет еще темнее и больше в минус, будет, возможно, лучше – вопрос кому. Я по любому сразу на помощь кинусь, хоть на войну, хоть в облако, хоть в волну. Я не смогу судьбу разобрать на части, ни переделать, ни облегчить пути…
Просто добавлю сверху немного счастья, чтобы тебе хватило на перейти.

Светлана Ширанкова

А потом окажется – небо не стало ближе,
А потом навалятся боль и усталость разом.
Но придется встать, раз уж ты ненароком выжил,
Отобрать себя у приправленной кровью грязи,

Поискать в карманах платок, не найти и бросить.
Поискать в раздавленной пачке последний «Winston»,
Не найти и... к черту. Паршивая нынче осень.
Холостой щелчок зажигалки – почти что выстрел

В нежилую серость прокисшей – судьбы? субботы?
В неживую мякоть пожухлой газонной травки.
Этот город подарен крысам и безработным
Властелинам мира, читающим на ночь Кафку

Или Гессе, что, впрочем, тоже не стоит мессы,
Ни мессии, ни спецэффектов а-ля Гоморра.
Мешанину пафоса, гнили и политеса
Не берут никакие штаммы чумы и мора.

Так добро пожаловать в прежнюю муть и скуку.
You are welcome, baby! Здесь рай для того, кто платит –
Отдохни, развейся! Но ты поднимаешь руку –
Неужели снова?.. О боже, не надо, хватит!

Флейта жмётся к разбитым губам, от восторга крича,
Признавая слугу, господина, судью, палача...
И твои мертвецы не приходят к тебе по ночам.


Светлана Ширанкова

Нарочито подробное и нарочито скучное описание обстоятельств героя: три комнатки, кухня, прихожая... (с) Стругацкие



Она пережила своих детей,
супруга, двух любовников, трех кошек,
войну, пятнадцать лет очередей,
комплект белья в веселенький горошек,
которому, казалось, сносу нет
(трофейное, еще из Бранденбурга),
аппендицит – и пляшущий ланцет
в руках у в стельку пьяного хирурга
(а может, и не пьяного – как знать.
А шрам... ей-богу, шрам – такая малость),

железную в амурчиках кровать –
она в квартире в Киеве осталась,
когда пришлось уехать в Астану, –
на ней в последний день зачали Мишку.
До ужаса холодную весну,
барак, бронхит у младшего сынишки,
нелепой смерти призрачную пасть
(но бог отвел, заняв счастливый случай),
любовь, надежду, чувственную страсть,
святое материнское и сучье,
развод, потом попытку повторить –
удачную… почти… свекровь-мегеру,
и, если уж о боге говорить, –
неверие и истовую веру,
а после – равнодушное «никак»
бензиновым пятном по мутной луже,
когда в душе и в комнате бардак,
и новый день не лучше и не хуже
того, что был – вчера? позавчера?..
Пережила. Смогла. Перетерпела.
Крест-накрест пеленают вечера
изрядно поизношенное тело,
в котором лица копятся на дне –
любимые, знакомые, чужие,
настойчиво маня её вовне,
за грань, к нездешним долам и вершинам,
грозя обрушить хрупкое жильё.
Она чуть свет уходит прочь из дома –
на рынок, в магазин «Чулки – бельё»,
к метро, на площадь возле гастронома –
и там стоит подолгу, просто так.
Ей мелочь иногда к ногам бросают,
разок хотели натравить собак…
А прошлое глядит её глазами
на яркое безумное «сейчас»,
пытаясь ощутить, проникнуть, слиться,
поймать рисунок жестов или фраз,
да без толку. Останкинская спица
надёжно глушит радиоэфир.

Иди себе, не всматриваясь, мимо:
статистом – «Кушать подано, monsieur!»,–
участником безликой пантомимы,
но только не… Почувствовал укол?
Ещё не поздно – отвернись, не надо!..
Её рука поднимется легко –
прикрыться от назойливого взгляда,
но ты уже срываешься во тьму,
в бесчисленные сонмища людские,
собой пополнить местную тюрьму –
безводную и мёртвую пустыню.
Рванёшься, будто пленник из оков,
почуявший в металле призрак фальши,
прибавишь шаг, ещё – и был таков,
подальше от… неважно, но подальше.

Но часть тебя останется во мгле,
дрожа от жути, холода и смрада,
на небывалой выжженной земле
среди таких же проходивших рядом.


Светлана Ширанкова

Как бесконечно пропахшее плесенью «здесь»…
Все самолеты – по кругу в небесном загоне,
Куплен со скидкой билет на просроченный рейс,
Сахаром память в кофейном безумии тонет.

Всякому овощу свой персональный пакет:
Сердце – налево, а боль упакуйте отдельно.
Все города одинаковы – в них тебя нет,
И безразлично, в котором от скуки отельной

Дохнуть, зайдя в одноместный привычный тупик –
На табурет возле стойки заштатного бара,
Где, зажимая в горсти обеззвученный крик,
Кто-то невидимый тщетно терзает гитару.

Дай сигарету, приятель, а лучше – стакан!
Бог, говоришь? На экскурсию или по делу?
Что же ты так безнадежно-бессмысленно пьян?
Да, понимаю, и мне самому надоело

Лямку тянуть на постройке чужих миражей –
Розовость стекол чувствительно режет ладони,
Так что ни секс, ни коньяк не спасают уже…
Ладно, до встречи. Меня заждались в Вавилоне.

Светлана Ширанкова

Облетаю дурной сиренью, обнажая свое нутро.
Зарифмованной стихо-хренью заполняется монитор,
А июль разрывает строчки, превращая слова в труху,
И глумливо, подлец, хохочет, намекая мне, кто здесь ху.
Сигаретные трупы в блюдце. Пять утра. Ни в одном глазу.
Вот бы рядом с тобой проснуться – и с разбегу нырнуть в лазурь
Через форточку, прямо в счастье, до сырых атмосферных плит …
Рассыпается жизнь на части, ну-ка, где тут у нас «Delete»?
Outlook проскрипит: «Отправить?» Я отвечу ему: «Не смей!»
Кофеин, говорят, отрава – с молоком-то оно вкусней,
С молоком-то оно приятней – и сытней, и не так горчит.
Скатерть неба в белесых пятнах (надо с Ванишем замочить),
А по краю такая просинь, как со старых китайских ваз.
Это август посадку просит вот уж в двадцать-который раз,
Это душный вишневый запах прижимает меня к земле,
Чтобы город на мягких лапах не сумел проворонить след
Хаотичных моих метаний, бестолковой моей тоски.
Роза черная в белой ванне растрепалась на лепестки,
В подреберье упрямый дятел отбивает корявый ритм.
Пять утра. На сегодня хватит. Может, завтра поговорим?

Светлана Ширанкова

Индевелой пыльцой серебрится лицо
ангела,
ветер в парке сыром с голубиным пером
кружится -
то ли, машет весне, то ли, пишет сонет
набело,
то ли, ставит балет на ажурном стекле
лужицы.
На поверхности льда проступает вода
талая,
разбивая хрусталь, прогоняют февраль
крокусы...
То ли, чувства острей, то ли, таять быстрей
стала я,
то ли, черви из карт ловко вытянул март –
фокусник...
Холодам вопреки гомонят ручейки
вешние...
Под плечом горячо и по венам течёт
патока -
то ли, ангел,смеясь, обнимает меня
грешную,
то ли, солнце уже пробудило в душе
радугу..

Людвиг Анна

Приклейте к верхней части деревянной прищепки маленькие пластиковые глаза


Из деталей старого мягкого конструктора вырежьте заготовки для небольшого клюва. Клювы могут быть любого цвета. Главное – детали не должны быть слишком толстыми.Приклейте клюв к прищепке так, чтобы еще осталось место для наклеивания помпона-брюшка.



Из одного-двух перьев сделайте и приклейте птице хохолок. Приклейте его на обратную часть второй половины прищепки. При необходимости подрежьте слишком длинные перья ножницами.



Из двух пучков перьев сделайте крылья.Приклейте.При желании из более длинных перьев можно сделать и хвост.


Приклейте яркое брюшко-помпон.


Яркие птицы с удовольствием будут удерживать детские рисунки или принимать участие в сушке белья. Остается только придумать, где растянуть для них подходящую веревку.


ВЗЯТО ТУТ http://www.supersadovnik.ru/masterclass.aspx?id=382