На мой взгляд, интереснее сравнивать три явления: пьесу Шварца, фильм Захарова и современную действительность. Как уже отметил Дмитрий Владимирович, оба произведения крайне актуальны сейчас в идеологическом плане, а всё потому, что проблемы затрагиваются философские и общечеловеческие, характерные, как показывает история, для многих эпох.
Известно, что Шварц в пьесе 1943 года изобличал фашизм, а на его фоне – диктатуру в принципе. Неслучайно Дракон появляется в облике «пожилого, но крепкого, моложавого, белобрысого человека с солдатской выправкой; волосы ёжиком», а сцена битвы подана в том же виде, в каком советским гражданам сообщалось о событиях на фронте: никто ничего не видит, но все слышат некое «коммюнике», и все вынуждены ему верить, потому что ничего другого не остаётся. Но здесь Шварц вводит образ Мальчика, видящего всё в реальном свете, поскольку «устами младенца глаголет истина». Как же окружающие реагируют на правду? Очень предсказуемо: действительность коверкают до политически безопасной для горожан, а сомнения Мальчика оставляют неразрешенными, не комментируя эти странные «толкования». В фильме М. Захарова также есть детали, указывающие на символику фашизма. Дракон, например, появляется сначала в характерной каске (образ немецкого фашизма), затем в виде элегантного улыбчивого денди (итальянский фашизм) и, наконец, в костюме самурая (японская фашистская «ассоциация помощи трону»). Таким образом, Дракон здесь – собирательный образ, а не конкретный исторический персонаж, что выводит идеи из фильма в общечеловеческий контекст.
Показательна в этом отношении фраза «Единственный способ избавиться от дракона – это иметь своего собственного»: чтобы победить фашизм, необходимо иметь собственного диктатора, и таких диктаторов в СССР было немало. Вот почему в пьесе Шварца мы видим в образе Бургомистра черты Сталина: до революции был рядовым членом партии, со временем, когда умер «вождь революции», начал постепенно убирать соперников и в конце концов стал полновластным диктатором (о детальном сходстве со сталинским режимом Вика упомянула в своём рассуждении). Но в фильме образ Бургомистра намного сложнее, быть может, потому что был сделан уже в 1988 году. Здесь мы находим черты и Сталина, и Брежнева, любившего целоваться с «важными людьми», и Горбачева, отменившего сухой закон. Может, есть там и другие указания, на которые я не обратила внимание. Таким образом, в фильме исторические границы гораздо более расширены, а детали, указывающие на различные эпохи, гораздо ярче. Насколько узнаваем был «президент свободного города», показывавший пример уборщице, выбиравший нового руководителя («он хуже всех слышит») и объявлявший о мнении выбранного «руководителя» только тогда, когда его уводят. Разве не то же самое наблюдаем мы сейчас во время предвыборных кампаний? Показная забота о благе народа, мнимые гласность и свобода выбора и конечно, иллюзия работы по улучшению жизни общества (по прибытии Ланцелота Бургомистр выставляет свадьбу как подготовленную для героя-победителя) – всё это есть черты и современного политического устройства в том числе.
В образе Ланцелота же, по моему мнению, реализуется мыслящая и действующая часть общества, борющаяся с тоталитаризмом. Если у Шварца в пьесе звучит вера в то, что прогрессивно настроенные умы победят «дракона» в каждом человеке, то создатели фильма – Г. Горин и М.Захаров – проводят совершенно другую мысль, для изображения которой даже изменяют финал. Ланцелот здесь выкрикивает в порыве: «Ну поймите же, он здесь (показывает на голову); я сейчас заставлю каждого это понять и убить дракона… в себе! Вы понимаете?! В себе!», то есть создатели фильма считают, что никто не поможет человеку уничтожить в себе раба, кроме него самого. Горожане поэтому встают перед Ланцелотом на колени и отказываются подниматься, видя в нём нового «вождя», демонстрируя стадность. Одна только Эльза демонстрирует свою индивидуальность (видна с момента её отказа от убийства) и уходит от героя, в повелительном тоне которого действительно просматриваются черты диктатора. Здесь по-настоящему свободной оказывается только она, предпочитающая жизни с новым «повелителем»личную свободу.
Именно финал коренным образом отличает фильм от пьесы. В том далёком 43-м ещё не знали, что будет победа, за которой последуют новые репрессии, смена диктаторов и будет продолжаться «крой» человеческих душ вплоть до сегодняшнего дня. Кроме того, жанр пьесы – сказка, вот почему финал столь оптимистичен: Ланцелот и его соратники мечтают «в каждом убить дракона», а последнее изречение Ланцелота – «И все мы после долгих забот и мучений будем счастливы, очень счастливы наконец!» Не правда ли, эта фраза чересчур жизнерадостна для такой сказки? На протяжении же всего фильма звучали такие высказывания: «Я начал завидовать рабам. Они всё знают заранее. У них твёрдые убеждения. Наверное потому что у них нет выбора»; «»Хотите им нового счастья, а они старым дорожат»; «Никто не умеет молиться, потому что не знают, кому». Кроме того, очень ярко показана анархия и безыдейность, отсутствие границ и морали после обретения «свободы». С высоты прошедших лет смотрели на тоталитаризм Горин и Захаров, поэтому в фильме есть ещё одна финальная сцена в заснеженном поле. Казалось бы побеждённое диктаторство теперь протягивает свои щупальца в будущее, подчиняя себе детские души постепенно, сначала через игру в воздушного змея. И Ланцелот уходит в белую даль рядом с «Драконом», в окружении детей, и мы понимаем, что уходят они вместе, и будут вместе строить новый город с новыми людьми, в души и умы которых Ланцелот привнесёт свои идеи, и где Дракон установит такой привычный и удобный порядок с системой полного подчинения.
Лицоева Настя