Четвертые сутки пылают станицы, 
По Дону гуляет большая война. 
Не падайте духом, поручик Голицын, 
Корнет Оболенский, налейте вина. 

Где-то их тройки проносятся к "Яру", 
Луна равнодушная смотрит им вслед. 
А в комнатах наших сидят комиссары, 
И девочек наших ведут в кабинет. 

Мы сумрачным Доном идем эскадроном, 
Так благослови ж нас, Россия-страна! 
Корнет Оболенский, раздайте патроны, 
Поручик Голицын, надеть ордена! 

Ведь завтра под утро на красную сволочь 
Развернутой лавой пойдет эскадрон. 
Спустилась над Родиной черная полночь, 
Сверкают лишь звездочки наших погон. 

За павших друзей, за поруганный кров наш 
За все комиссарам отплатим сполна. 
Поручик Голицын, к атаке готовьтесь, 
Корнет Оболенский, седлайте коня. 

А воздух отчизны прозрачный и синий 
Да горькая пыль деревенских дорог... 
Они за Россию, и мы за Россию, - 
Корнет Оболенский, так с кем же наш Бог? 

Мелькают Арбата знакомые лица, 
Хмельные цыганки приходят во снах. 
За что же мы дрались, поручик Голицын? 
Что толку теперь в боевых орденах? 

Напрасно невесты нас ждут в Петербурге. 
И ночи в собранье, увы, не для нас. 
Теперь за спиною окопы и вьюги, 
Оставлены нами и Крым и Кавказ. 

Над нами кружат черно-красные птицы, 
Три года прошли, как безрадостный сон. 
Оставьте надежды, поручик Голицын, 
В стволе остается последний патрон. 

А утром, как прежде, забрезжило солнце, 
Корабль "Император" застыл, как стрела. 
Поручик Голицын, быть может вернемся? 
К чему нам, поручик, чужая земля?.. 

Подрублены корни, разграблены гнезда, 
И наших любимых давно уже нет. 
Поручик, на Родину мы не вернемся... 
Встает над Россией кровавый рассвет.

Совесть, Благородство и Достоинство --  
вот оно, святое наше воинство.  
Протяни ему свою ладонь,  
за него не страшно и в огонь. 

Лик его высок и удивителен.  
Посвяти ему свой краткий век.  
Может, и не станешь победителем,  
но зато умрешь, как человек.

1988

Черно-белый орнамент замерзших ветвей,
Да снегов эскимосское зодчество...
В этом городе нет даже тени твоей,
Вот и бродит моя в одиночестве.

Напрасно я ищу определенности
в том зыбком состоянии влюбленности,
когда твой голос кажется и слышится
и воздухом разлуки сладко дышится.
Словами ль объяснить необъяснимое –
серебряное, тонкое, звенимое,
что ожило в крылатой снежной шалости,
не терпящей ни радости, ни жалости?
Юрий Гречко

Вас ждёт Париж 
Автор: Михаил Звездинский 

На мне тогда был новенький мундирчик, 
На Вас была малиновая шаль. 
Но Ваш папа был так ко мне придирчив, 
И потерять мне Вас пришлось. А жаль!

На мне тогда болтались аксельбанты, 
Всех умилял блеск новых эполет. 
Со мной знавались в Петербурге франты, 
В Москве у дам я новых ждал побед.

Я Вам читал французские сонеты 
В ночном саду в последнюю весну, 
И под луной светились эполеты, 
С которыми ушел я на войну.

Вас ждет Париж и модные салоны, 
Меня же ждет гражданская война. 
Придется мне повоевать с Буденным, 
А Вас уже несет в Марсель волна.

Я Вам черкну, коль выкрою минуту, 
"Мерси боку" - всего лишь пару строк. 
Я счастлив тем, что Вы спаслись от Смуты, 
Прощайте же навек, храни Вас Бог! 

Напрасно я ищу определенности
в том зыбком состоянии влюбленности,
когда твой голос кажется и слышится
и воздухом разлуки сладко дышится.
Словами ль объяснить необъяснимое –
серебряное, тонкое, звенимое,
что ожило в крылатой снежной шалости,
не терпящей ни радости, ни жалости?
Юрий Гречко

Скулит забытою струной
Моя нетрезвая гитара.
Я всех люблю….. Я всем родной……
А под ногами - только тара……

Вот весна... траншею роют...
Всё в округе раздолбали!
Видно будут что-то строить...
Нет! Обратно закопали.

Моё обманчивое лето,
Мои обманчивые сны…
Односторонняя монета – 
Свет от обманчивой луны.

И звёзды струйками по крыше,
И ветер стоном по трубе.
Я сплю и вижу: врёшь – как дышишь.
Я не скучаю по тебе.

Ни от кого не жду подмоги,
Не чувствую своей вины.
От звёздных луж промокли ноги,
Заржавел медный диск луны.

Штрафные души

Марк Мерман

Мы не пехота, мы - проказа,
Мы для победы - полукровки...
Что ваши литеры в приказах?
Читайте по татуировкам!..

По ним и будет опознанье...
...Откройте райские ворота!
И мы придем без опозданья,
Ищи ключи, апостол Петр!

Мы не пехота, мы - погибель,
Побатальонно и посмертно.
Там, где не выживут другие,
Мы - к наступлению примета.

Вину мы искупаем кровью,
Их в ихней крови искупаем!
Не ненавистью, не любовью
Мы наступаем, наступаем...

Мы не пехота, - похоронка
С одной заполненною датой,
Черкни, комбат, по самой кромке.
Мы не пехота, мы не солдаты!

Бредут, бредут штрафные души...
И после смерти вне закона...
Ты никого, дружок, не слушай:
Мы все - штрафные батальоны...

Век мой, зверь мой, кто сумеет
Заглянуть в твои зрачки
И своею кровью склеит
Двух столетий позвонки?
Кровь-строительница хлещет
Горлом из земных вещей,
Захребетник лишь трепещет
На пороге новых дней.
Тварь, покуда жизнь хватает,
Донести хребет должна,
И невидимым играет
Позвоночником волна.
Словно нежный хрящ ребенка,
Век младенческой земли.
Снова в жертву, как ягненка,
Темя жизни принесли.
Чтобы вырвать век из плена,
Чтобы новый мир начать,
Узловатых дней колена
Нужно флейтою связать.
Это век волну колышет
Человеческой тоской,
И в траве гадюка дышит
Мерой века золотой.
И еще набухнут почки,
Брызнет зелени побег,
Но разбит твой позвоночник,
Мой прекрасный жалкий век!
И с бессмысленной улыбкой
Вспять глядишь, жесток и слаб,
Словно зверь, когда-то гибкий,
На следы своих же лап.
Кровь-строительница хлещет
Горлом из земных вещей
И горячей рыбой мещет
В берег теплый хрящ морей.
И с высокой сетки птичьей,
От лазурных влажных глыб
Льется, льется безразличье
На смертельный твой ушиб.

О вкусах не спорят, есть тысяча мнений —
Я этот закон на себе испытал.
Ведь даже Эйнштейн — физический гений —
Весьма относительно всё понимал.

Оденусь по моде, как требует век —
Вы скажете сами:
«Да это же просто другой человек!..»
А я — тот же самый.

     Вот уж действительно: всё относительно.
                     Всё, всё...

Набедренный пояс из шкуры пантеры.
О да! Неприлично! Согласен! Ей-ей!
Но так одевались все до нашей эры,
А до нашей эры — им было видней.

Оденусь попроще — как в каменный век, —
Вы скажете сами:
«Да это же просто другой человек!»
А я — тот же самый.

     Вот уж действительно: всё относительно.
                    Всё, всё...

Оденусь, как рыцарь я после турнира —
Знакомые вряд ли узнают меня —
И крикну, как Ричард я в драме Шекспира:
«Коня мне! Полцарства даю за коня!..»

Но вот рассмеётся и скажет сквозь смех
Ценитель упрямый:
«Да это же просто другой человек!»
А я — тот же самый.

     Вот уж действительно: всё относительно.
                    Всё, всё...

Вот трость, канотье, я — из НЭПа, — похоже?
Не надо оваций — к чему лишний шум?
Ах, в этом костюме узнали? Ну что же —
Тогда я надену последний костюм.

Долой канотье, вместо тросточки — стек, —
И шепчутся дамы:
«Да это же просто другой человек!»
А я — тот же самый.

     Будьте же бдительны: всё относительно.
                    Всё, всё...

Я повстречала его весною,
Он был художник – почти известный,
Мы целовались с ним под сосною,
И он женился, поскольку честный.

Он пил немного и был не грубым,
Такое счастье, девки, лишь раз бывает…
Одно смущало: почистит зубы
И вечно тюбик не закрывает.

Но я вниманье сперва не обращала,
Такой мужчина мне небом даден.
И все по-бабьи ему прощала…
Все, даже тюбик, будь он не ладен.

А он, рисуя, впадал в нирвану…
То вдруг обнимет: люблю, говорит, и баста
А то проказник затащит в ванну,
А там… А там открыта зубная паста.

А я, как дура, носки стирала,
В супы «ложила» бульонный кубик
И все просила, все умоляла:
Почистил зубы – закрой, блин, тюбик.

А он скотина ну как нарочно,
Все это блажь, говорит, второстепенно…
Скажите, девки, ну разве можно,
Любить и гадить одновременно?

И я с досады ушла к соседу,
А у соседа – вставная челюсть.
На полке тюбик с-под блендамеду
Всегда закрытый – такая прелесть!