Шар голубой. Я возьму его в руки.
Это – Земля. На Земле есть цветы.
Мир полон звуков. И все эти звуки
Нежно вплету я в венок красоты.

Я подберу благозвучье мелодий,
В них окуну всё блаженство стихов -
Все эти песни по свету пусть бродят,
Чтобы наполнить мир чувством ЛЮБОВЬ.

Я отыщу в этом мире Твой образ –
Женщины той, что прекраснее нет!
Эти глаза. Эти волосы. Голос.
Эта улыбка – как солнечный свет...

Прибыла в Одессу банда из Амура,
В банде были бывшие зека.
Банда занималась темными делами,
И за ней следила Губчека.

Тишина в Одессе, только ветер свищет,
А у моря созван был совет –
Это уркаганы, жулики, блатные
Выбирали свой авторитет.

В банде была баба, звали ее Мурка,
Сильная и ловкая была.
Даже злые урки – все боялись Мурки,
Воровскую жизнь она вела.

Урки ее знали, урки ей гордились,
С ними она ела и пила,
С ними воровала, с ними и гуляла,
И для них своей она была.

До поры, до время ЧК ее не знала,
Нравилося Мурке воровать.
Такое вдруг случилось, – с агентом загуляла,
Стала потихоньку выдавать.
Вот пошли провалы, начались облавы,
Много стало наших пропадать.
Как узнать наверно, кто же стал шестеркой,
Чтобы за измену покарать?

Кто чего узнает, кто чего услышит,
То тогда не следует зевать:
Нож ли, пистолет ли все одно сгодятся,
Чтобы смерти ей не избежать.

Раз мы шли на дело, выпить захотели
И зашли в фартовый ресторан.
Там сидела Мурка в кожаной тужурке,
Из-под клифта виден был наган.

Чтоб не сшухариться, мы решили смыться,
Но за это Мурке отомстить.
В темном переулке встретятся два урки, -
Одному из них уже не жить.

Шел раз парень Лешка, выпивши немножко,
И заметил Мурку вдалеке.
Быстро подбегает, под руку хватает,
Говорит: «Хочу наедине!

Здравствуй, моя Мурка, здравствуй дорогая,
Здравствуй, моя Мурка, и прощай!
Ты зашухерила всю малину нашу,
А теперь расплату получай.

Разве тебе, Мурка, было плохо с нами?
Или не хватало барахла?
Что тебя заставило связаться с легашами
И пойти работать в Губчека?

Ты у нас носила платье из «Торгсина»,
Лаковые туфли на большом.
А теперь ты носишь рваные галоши,
Но зато гуляешь с легашом».

В темном переулке крик раздался гулкий,
Нож сверкнул при свете фонаря,
Волосы взметнулись, и она упала,
С жизнью распрощалась навсегда

И лежишь ты, Мурка, в кожаной тужурке,
В голубые смотришь небеса…
Ты теперь не встанешь, шухер не поднимешь
И не будешь капать никогда.

Мурку хоронили как близкую, родную,
Красный гроб качался над толпой…
Разве ты не видишь, разве ты не слышишь,
Как чекисты плачут над тобой?

Тишина такая, только гром оркестра
Тишину немую нарушал.
Красный гроб с цветами тихо опускался
И с собою Мурку забирал.

Давным-давно,
нам все равно,
давным-давно жил-был сапог из толстой кожи.
И был сапог
тот одинок
и на другие сапоги чуть-чуть похожий.
Однажды он
в кафе-салон
в своей кирзовой амуниции ввалился.
Но вот беда –
о да, о да –
он босоножку там увидел и влюбился.
подходит к ней,
к любви своей
и говорит, едва оправившись от хрипа:
«Царица фей,
о будь моей!
Я от любви страдаю так же, как от скрипа!»
Она в ответ:
«О нет, о нет!
нулю равняю я признания все эти,
на что ты мне , коли во сне
Мечтаю я о лакированном штиблете.
чтоб франтом был цветы дарил
купил прекрасное манто из чернобурки
А ты, сапог,
что б дать мне мог –
лишь к каблукам твоим прилипшие окурки!»
мужайся брат - ведь ты солдат
не надо огорчаясь громко плакать
А ты сапог , иди сапог, 
Ищи по рангу полагающийся лапоть
Тогда сапог, помилуй Бог, 
Своими голенищами захлопал,
И в тот же час вдруг пролилась , 
Слеза обильная и черная как копоть,
Прошла зима , пришла весна , 
А наш сапог совсем уж спился , опустился,
И как-то раз , заливши глаз 
На лямке собственной в уборной удавился.

В этом мире крохотном и шатком,
Пока солнце будет нам сиять,
Женщина останется загадкой,
Что никто не в силах разгадать.

Я желаю, чтоб у Вас сбывались
Самые заветные мечты.
Чтобы Вы все время улыбались.
Ведь улыбка – признак красоты.

Я хочу, чтоб беды и печали
Никогда не посещали Вас.
Чтобы Вы друзей не забывали,
А друзья не забывали Вас.

Пусть у Ваших ног лежат мужчины,
Подставляли крепкое плечо!
Будьте счастливы, красивы и любимы!
Разве нужно что-нибудь еще???

Шумели волны. Темнота. 
Уж село солнце. Пустота... 
Девчонка по морю одна 
Бежит к любимому, полна 
Любви и счастия она - 
Проводит ночь она без сна - 
И все бежит. Сказала вдруг: 
"Любимый, верный, милый друг! 
Вот, видишь? Море, пустота, 
Песчаный брег, шумит вода. 
И никого на берегу. 
Лишь я одна - к тебе бегу 
По тем волнам, что так шумят - 
Они поведать всем хотят 
О той любви моей к тебе, 
Волнуя сердце, душу мне. 
И я бегу, бегу, бегу, 
Любовь в себе я берегу 
И раздвигаю я волну 
И вместе с ней опять тону. 
Я побеждаю все преграды, 
И волны все - как будто рады 
Моим прыжкам вперед и ввысь, 
Моим шагам… Ты отзовись, 
Прошу тебя, - к любви стремись. 
Не уходи сейчас, вернись, 
С волною, с ветром ты борись. 
И все препятствия - долой! 
Не уходи! Прошу, постой!" 

…Спокойны волны. Утро. Свет. 
Поднялось солнце. Тучек нет. 
И двое на брегу сидят, 
О чем-то тихо говорят…

Как сладки любовные утехи -
Не играйте в эти игры дети ,
Полюбил Ромео сын Монтеки
Дочь врага - Джульетту Капулетти.

Юноша отдал ей свое сердце
И она взяла его со страхом,
Тайну сохранил отец Лоренсо
И соединил законным браком.

Все бы шло так мирно и прекрасно ,
Если б миром правили поэты,
Но Ромео , ах , убил Тибальда,
Брата вышеназванной Джульетты.

Юношу сослали , но поверьте,
Поп Лоренсо действовал умело -
Умерла Джульетта мнимой смертью,
Знать об этом должен был Ромео.

Слишком запоздал с письмом посыльный,
Слишком запоздал - какая жалость ,
Их любовь была большой и сильной,
Жаль что смерть сильнее оказалась

Спит в могиле мученик Ромео ,
Рядом спит прекрасная Джульетта ,
Не найти во всем подлунном мире
Повести печальнее чем эта.

Звезды в ночи светили ,
Детям глаза слепили,
Ах, как они любили,
Ах, как они любили

Радость, нежность и тоска,
Чувств нахлынувших сумятица,
Ты - как солнце между скал:
Не пройти и не попятиться.

На тебе такой наряд:
Сердце вон за поглядение.
Ты светла, как водопад,
С дрожью, с ужасом падения.

Ты извечная, как Русь,
Ты и боль и врачевание.
Я не скоро разберусь,
В чем твое очарование.

Очень многие думают, что они умеют летать, -
Ласточки очень многие, лебеди очень многие.
И очень немногие думают, что умеют летать
Лошади очень многие, лошади четвероногие.

Но только лошади летают вдохновенно!
Иначе лошади разбились бы мгновенно.
И разве стаи белокрылых лебедей
Поют, как стаи белокрылых лошадей?

Но только лошади летать умеют чудно!
Очень лошади прожить без неба трудно
И разве стаи лошадиных лебедей
Грустят, как стаи лебединых лошадей?

Очень многие думают, что секретов у лошади нет -
Ни для большой, ни для маленькой, ни для какой компании.
А лошадь летает и думает, что самый большой секрет -
Это летание лошади, нелетных животных летание.

Но только лошади летают вдохновенно!
Иначе лошади разбились бы мгновенно.
И разве стаи белокрылых лебедей
Поют, как стаи белокрылых лошадей?

Но только лошади летать умеют чудно!
Очень лошади прожить без неба трудно
И разве стаи лошадиных лебедей
Грустят, как стаи лебединых лошадей?


 

Копну лопатой - 
И я богатый!
Шикарной жизни мне не миновать.
Поем красиво 
И выпью пива,
А то здоровье чтой то начало сдавать.

Начнешь лечение в пивной,
Поешь красиво день-другой
И лопнешь, брат, и лопнешь, брат, и лопнешь...

Копну лопатой - 
И я богатый,
Из под земли достану миллион.
Я на девице 
Смогу жениться,
Ведь я давно их общества лишен.

А я ручаюсь головой,-
Ей быть богатою вдовой
И скоро брат, и скоро, брат, ой, скоро!

Копну лопатой - 
И я богатый,
Из под земли достану миллион.
Но я то знаю, 
Что закопаю 
Его опять до будущих времен.

Ты закопаешь, ну и что ж?
И все равно ты попадешь
На нары, брат, на нары, брат 
На нары!

Прилечу к тебе, в твой сон птицей белою,
Обниму тебя крылом несмело я.
Лишь три слова я тебе прошепчу,
Поцелую и к себе улечу...

С одесского кичмана
Бежали два уркана,
Бежали два уркана в дальний путь.
Под Вяземской малиной
Они остановились.
Они остановились отдохнуть.
Один - герой гражданской,
Махновец партизанский,
Добраться невредимым не сумел.
Он весь в бинтах одетый
И водкой подогретый,
И песенку такую он запел:
- Товарищ, товарищ,
Болят мои раны,
Болят мои раны у боке.
Одна заживает,
Другая нарывает,
А третяя засела в глыбоке.
Товарищ, товарищ,
Товарищ малохольный,
За что ж мы проливали нашу кровь?
За крашеные губки,
Коленки ниже юбки,
За эту распроклятую любовь.
Они же там пируют,
Они же там гуляют,
А мы здесь попадаем в переплет.
А нас уж догоняют,
А нас уж накрывают,
По нам уже стреляет пулемет.
За что же мы боролись,
за что же мы сражались.
За что мы проливали нашу кровь?
Они ведь там пируют,
Они ведь там гуляют,
Они ведь там имеют сыновьев.
Товарищ, товарищ,
Зарой мое ты тело,
Зарой мое тело в глыбоке,
Покрой могилу камнем.
Улыбку на уста мне,
Улыбку на уста мне положи.
Товарищ, товарищ,
Скажи моей ты маме,
Что сын ее погибнул на войне
С винтовкою в рукою
И с шашкою в другою,
С улыбкою веселой на губе.
С одесского кичмана
Бежали два уркана,
Бежали два уркана в дальний путь.
Под Вяземской малиной
Они остановились.
Они остановились отдохнуть.

Поэт Б. Тимофеев и композитор Ф.Кельман создали «Кичман» для спектакля Ленинградского театра сатиры «Республика на колесах» по пьесе Якова Мамонтова. Премьера спектакля состоялась в 1928 году
Песня имела оглушительный успех и мгновенно стала шлягером.
Леонид Утёсов сразу же включил песню в репертуар своего джаза, а в 1932 году даже записал на граммофонную пластинку вместе с «Гоп со смыком». «Вся страна пела, - рассказывал певец. - Куда бы ни приезжал, везде требовали: "Утесов, "С одесского кичмана"!». И он исполнял. Правда, многие музыкальные критики обрушивали на него за это ушаты грязи, обвиняя Леонида Осиповича в «пропаганде уголовной романтики». Поэтому со временем он стал в концертах добавлять к «каноническому» тексту новый куплет:
Одесса, Одесса,
Давно всё это было, 
Теперь звучат мотивы уж не те.
Бандитские малины давно уже забыты
И вытеснил кичманы новый быт».
ПО ВСЕМУ ВЫХОДИТ, что история о двух урканах тесно связана с российским военным фольклором. Однако советские генералы от искусства были крайне недовольны «героизацией бандитов и уголовников». Начальник реперткома Комитета по делам искусства Платон Керженцев предупредил: «Утесов, если вы еще раз споете "С одесского кичмана", это будет ваша лебединая песня». 
Но далеко не все «наверху» разделяли мнение Керженцева. В 1935 году, после эпопеи с ледоколом «Челюскин», который застрял во льдах Арктики и был спасён нашими летчиками, Сталин устроил в Георгиевском зале Кремля прием в честь полярников. Был приглашен и оркестр Утесова. После того, как официально заявленный репертуар был отработан, Леонида Осиповича подозвал к себе Ворошилов: 
-Давайте что-нибудь из южных песен. Вот у вас есть такая – «С одесского кичмана».
-Не могу, Климент Ефремович. Мне Керженцев запретил.
-Керженцев запретил, а Сталин разрешил. Он лично просит…
Песня была очень популярна на фронтах Великой Отечественной войны. 
ПОСЛЕ ОКОНЧАНИЯ ВОЙНЫ «Кичман» снова оказался под запретом и исчез из репертуара Утёсова. Некоторые считают, что сам певец стал стыдиться «блатной» тематики в своём творчестве. 
Всё, конечно, возможно, но верится с трудом. Скорее, памятуя историю с Керженцевым, Леонид Осипович решил больше не бороться с власть предержащими – устал. Да и в 1953 году умер Великий Вождь, который ещё хоть как-то благоволил к такого рода «лирике». «Одесский кичман» напрочь исчез из утёсовских концертов – даже несмотря на то, что великий певец у публики по-прежнему ассоциировался с этой разбитной песенкой:

На лице любимой промелькнула тень
вспыхнул взгляд, обычно очень кроткий,
и последнее, что помню в этот день
Черный диск чугунной сковородки

В жизни так мало красивых минут, 
В жизни так много безверья и черной работы, 
Мысли о прошлом - морщины на бледные лица кладут, 
Мысли о будущем полны свинцовой заботы, 
А настоящего - нет... Так между двух берегов 
Бьемся без смеха, без счастья, надежд и богов. 

И вот порою, 
Чтоб вспомнить, что мы еще живы, 
Чужою игрою 
Спешим угрюмое сердце отвлечь... 

У барьера много серых, некрасивых, бледных лиц, 
Но в глазах у них, как искры, бьются крылья синих птиц. 
Вот опять открылось небо - голубое полотно... 
О, по цвету голубому стосковались мы давно, 
И не меньше стосковались по ликующим словам, 
По свободным, смелым жестам, по несбыточным мечтам! 

Дома стены, только стены, дома жутко и темно, 
Там, не зная перемены, повторяешь: "Все равно..." 
Все равно? О, так ли? Трудно искры в сердце затоптать, 
Трудно жить, и знать, и видеть, но не верить, но не ждать, 
И играть тупую драму, покорившись, как овца, 
Без огня, без вдохновенья, без начала и конца... 

И вот порою, 
Чтоб вспомнить, что мы еще живы, 
Чужою игрою 
Спешим угрюмое сердце отвлечь... 

В жизни так мало красивых минут, 
В жизни так много безверья и черной работы, 
Мысли о прошлом - морщины на бледные лица кладут, 
Мысли о будущем полны свинцовой заботы, 
А настоящего - нет... Так между двух берегов 
Бьемся без смеха, без счастья, надежд и богов. 

И вот порою, 
Чтоб вспомнить, что мы еще живы, 
Чужою игрою 
Спешим угрюмое сердце отвлечь... 
Пусть снова встанут 
Миражи счастья с красивой тоскою, 
Пусть нас обманут, 
Что в замке смерти живет красота. 
Нам "Синие птицы" 
И "Вечные сказки" - желанные гостьи, 
Пускай - небылицы, 
В них наши забытые слезы дрожат.