Записался я на языковые курсы. Английский мне ни к чему, его и так все знают. К китайскому отношусь с опаской. Не хочу собой их число увеличивать. Можно, конечно, на испанский посягнуть, боюсь в футбол заставят играть, а я бегать ужас как не люблю. Японский самое то, а вдруг принудят Рихардом Зорге работать. Листал, листал прайс-лист и решился на языке дворовых собак остановиться, дешево и сердито. И знаете, хвостом вилять в наше время не помешает, могут в психологи взять или даже в дипломаты определить.
Иду как-то после курсов вечерком, дай, думаю, проверю, тому ли нас учат. Полторашку пива прихватил с собой для храбрости. Уселся на лавочку, потягиваю из горла. Рядышком два пса анекдоты друг другу травят.
- Недавно поинтересовались у армянского радио, чем челябинцы от других людей отличаются. Задумалось армянское радио, неделю молчало. И выдало!!!
- Говори скорее, не томи, а то залаю.
- У челябинцев две дырки и обе для пива.
Вот, оказывается, собаки какие сволочи, все про нас знают. Не сдержался, короче, таким матом проехался, что этих псов шелудивых, как ветром сдуло. С расстройства еще полторашку взял. Смотрю, дворняги, что покрупнее, у песочницы вече варганят. Хлебнул для храбрости и туда. Бочком-бочком, а с краю все-таки к своре пристроился. И такое услышал, почище армянского радио будет:
- Человек давно забыл, что он человек. Он даже не знает, что это значит.
- А что он значить может?
- Человек- это всего лишь часы по которым мы сверяем свое собачье времечко.
- Как это?
- А вон видишь мужик рядом с нами пиво тянет?
- Понятное дело, от перегара с лая скоро на чих перейдем.
- Гляди и мотай на хвост, сейчас он в кусты отливать полезет.
Во собаки пошли, как Кашпировский, насквозь видят, и на рентген ходить не требуется. Вообщем, разочаровали братья меньшие. Бросил я курсы собачьи ко всем чертям. Перешел на отделение глухонемых. Меня никто не слышит, и я всех на фиг без обид посылаю. Лафа, доложу я Вам. Записывайтесь, у нас еще пара мест свободных осталось.

- Ты обещал рассказать, как пишутся настоящие стихи.
- Они не пишутся, их дарят. Есть два полюса: подвиг и подлость. Стихи- окрестность подвига, они его цветы.
- А разве таланту требуется подвиг?
- Таланту нет, поэту да!
- Мудрено.
- Отнюдь, обыденно. Перед самой войной Константину Симонову остро захотелось знакомства с Ахматовой. Он- сталинский лауреат, орденоносец. Она- табу, загнана в угол, без собственного жилья, без работы. Королева без свиты, без мужа, без сына.
- И что?
- Он уговорил Лидию Гинзбург, и та повела литератора власти к Богине.
- Свидание состоялось?
- Не знаю. Перед тем, как пойти к Ахматовой, Симонов снял орден с груди. У каждого времени свои подвиги. В те годы снять с груди орден- подвиг.
- У подвига есть послесловие?
- Да, оно потрясающе! Константин Симонов в годы войны написал стихотворение, единственное, настоящее… Его шептала вся страна… И этот шепот принес победу!
- Как оно называется?
- «Жди меня, и я вернусь, только очень жди…»
- Что за день сегодня такой?
- Восьмой Август.

Нежданно-негаданно друг из Германии нарисовался. Он из наших бывших, из советских.
- Что там у Вас не так?
- Все так: чисто, опрятно, дети при деле, внуки растут.
- Сюда что потянуло? У нас пожары, Россию жгут. На дорогах в авариях десятками гибнут, в водоемах пачками тонут. Новости, как с фронтов. Не едут к нам, от нас бегут. Скажи честно, зачем пожаловал?
- Сказать можно, но навряд ли поверишь. Все обыкновенно невероятно.
- Говори, русских удивить нечем. Удивительно, что мы еще есть.
- Понимаешь, кроме тебя рассказать некому. Помнишь, на первом курсе влюбился.
- Эка невидаль, влюбился. Я столько раз это проделывал, что надоело все хуже горькой редьки.
- А я больше не влюблялся никогда. Однажды она позволила себя поцеловать, и я погиб. Потом полюбила другого, вышла замуж. Я глушил непроходящую любовь учебой, работой, эмиграцией. А она не уходила из меня.
- Ты в своем уме? Я спрашивал, что у нас может быть такого, чего нет в благополучной Германии?
- В Германии есть все.
- Тогда зачем сюда приперся?
- Там нет первой любви и надежды нет на нее. А в России ко мне вернулась вера в первую любовь.
- Выходит, Вера, Надежда и Любовь важнее сытости, порядка, уверенности в завтрашнем дне?
- Получается, что так! Она развелась с мужем, Я купил квартиру, мы в ней живем вместе.
- Прости за допрос, порой кажется, мы все здесь сошли с ума. Прости и спасибо.
- За что?
- Ты спас от полной безнадеги.
- Чем?
- Седьмым августом.
- А кто он, этот Август?
- Август- больное место России.
- Да?!
- Что да?
- В Германии такой диалог потянет на невообразимый диагноз.
- Бог с ней с Германией. Давай пить за первую Любовь, за вторую Веру, за Надежду, у которой нет номера.
- Почему нет?
- Чисел не хватает на неё.

- Время взрослеет?
- Нет, не успевает оно за собой.
- А есть ли такие, кто им не пользуется совсем?
- Были.
- А у времени есть господин?
- У всех есть господин.
- Кто он, господин времени?
- Он- твоя юность.
- На солнце пятна, а у времени они есть?
- Имеются.
- Что они из себя представляют?
- Время запятнано людьми.
- А у времени есть время?
- Конечно.
- Кто оно?
У времени кто время? Кто время времени? Всегда просыпаюсь раньше, поэтому до сих пор не знаю ничего. Сегодня шестой Август. Сколько их ещё поместится в горсти?

Минуло десять лет, как мы расстались, мучительно меняя жен, мужей и города. Нас тянуло друг к другу с невероятной силой. Но мы поклялись выдержать. Вот и держались за работу, друзей, привычки. Каждый втайне верил, что обязательно что-то такое произойдет, мы нарушим клятву и будем вместе. Мне мнилось, что десять лет назад неудачно уснул и вот-вот еще чуть-чуть и проснусь среди ее рук. Но, увы…
Удерживает на Земле рука совсем незнакомой женщины. Этой рукой она по утрам тянет сынишку в детский садик. Он так упирается, а она, в отличие от многих мам, совсем на него не кричит. Минувшая зима была морозной, снежной. Ее милые уютные валенки заслоняли мои глаза от стужи. Я завидовал тому, кто снимает их с ее ног. Мне хотелось здороваться с ней по утрам, брать на руки ее ребенка, заслонять их от студеного ветра. Но не посмел вторгаться в чужую счастливую жизнь. По весне пацаненок выскакивал из-под ее зонта и лез распинывать лужи округи из берегов. Она покорно стояла и ждала, когда сын наиграется и вернется к ней под зонт. В ней угадывалась какая-то вина перед этим маленьким мальчиком. Я мечтал накупить ему кучу самых дорогих игрушек и тем самым часть вины взять на себя.
Ее необыкновенно стройные ноги напоминали те, что я так любил целовать, пока не впал в кошмарный сон. И глаза почти такие же темные, необъятные, как наши две прощальные ночи перед разлукой.
Вчера мальчик сам подошел знакомиться со мной, ему было интересно, как зовут меня справа налево. Потом представил своей маме, как самого смешного дядьку на свете. Хотелось думать, что проснусь, вылезу из кошмара десятилетия.
Не успел войти в кабинет, как раздался звонок оттуда, из сна моей ушедшей, клятвенно заверенной невозвратом любви.
- Ты сегодня мне снился.
- Как?
- Так, что при всех не рассказать.
- Твой сон- намек на возврат?
- У меня в этом году дочка пойдет в первый класс. А у тебя что?
- А у меня Август.
- Сколько ему?
- Пять.

Жара несусветная. Не голова- печь доменная. Мысли плавятся. Купаться на пляжах запрещено. Из-за пожаров отпуска отменили. Спать не могу, душно…
Оказывается, и любил-то всего лишь двух женщин. Не знаю, за что их другие мужики любят. Меня заманили обыкновенными словами. Одна, выходя на берег из моря, оповещала весь крымский край: «Смотрите, как я вымокла до нитки». Другая в критические дни, в моменты дождей, не стесняясь посторонних, бурно ликовала: « Прямо не знаю, с чего начинать».
Как сговорившись, меня в грош не ставили. Думаю, за скупость на слова.
- Я опять промокла, что скажете на это?
- Вся?
- Не смейте сомневаться в том, что очевидно.
- Я?
- Да, именно Вас я и имела в виду.
Всякий раз пытался вытирать ее специально приготовленным для этого случая полотенцем. Но она не давалась, хохотала надо мной, над морем, над синевой неба. Без сил опускался у ее ног собирать капли хохота с камней пляжа.
Потом накатывали будни:
- Прямо не знаю, с чего начать, задождило!
- Помочь?
- Слышите, коллеги, помощник отыскался.
Мучительно хотелось курить, но из кармана, помимо воли, вытягивалась не пачка сигарет, а гигиеническая салфетка. Она шлепала находкой по носу и удалялась под хоровое хи-хи и ха-ха. Я нырял лицом в ладони слушать волны Черного моря: «Ах, какая я вся мокрая!» Хотелось крикнуть туда, что без капель ее хохота задыхаюсь, но не успел, проснулся в августе, четвертого числа.

Шептались давно, мучительно и долго. А как все пересоветовались, поняли- не получилось. Решили заново попробовать. Ее выбрали поэты. Его подсказала интуиция ученых. Место на земле отыскали самое райское, от людей огородили, сигнализацию повесили. И… Чуть самое главное не упустил. Методом гипноза убрали из них навеянное людьми первого опыта. И…
Их с первого мгновения восхитила готовность листвы к апплодисментам, поклонный трепет трав, сотни тысяч любопытных глаз росы. Смущало обилие плодов. Она чуть было не сделала шаг. Остановил необыкновенный голос, проникающий в каждую клеточку ее тела.
- Право первого выбора будет за мной!
- Кто ты, ни зверь, ни птица? Кто?
- Я первый! Я твой Адам!
- А я кто?
- Ты моя Ева.
- Адам, подбери для меня самый красивый, самый сочный плод из райских яблок. Такой, что никогда тебя не разочарует.
- Их два, Ева, и каждый слаще другого.
- Торопись, я вся горю от нетерпения.
И…
Адам выбрал не умом, а жаждой рук. Он в каждую взял по райскому яблоку. Ева хотела было возмутиться, но губами попала в его губы, и ноги ее заблудились в его ногах. Их поцелуй длится много столетий…
Вокруг толпятся прежние люди, не внявшие второму опыту. Они возмущаются наготой и отсутствием паспортов у Евы с Адамом.
И…
Спасибо Родену. А люди? Что люди? Забрали они Адама с Евой из рая в музей.
На этой минорной ноте я и проснулся. Выглянул в окно, а там Третий Август у окна топчется.

Тогда у нас был дом. Каждый вечер он ждал к себе. Маленький, разноцветный, как из сказки, с двумя окнами без рам и местом для двери. Мы заполняли его собой весь без остатка. Домики в детских садах созданы для поцелуев. Ими мы и занимались поздними вечерами с весны и до глубокой осени. А зимой я ей читал Блока, она отвечала Асадовым..
- Скажи, а ты знаешь самое первое стихотворение, то, до которого еще никто не писал стихов и не догадывался даже, что они обязательно будут?
- Я знаю только одну строку из него.
- Ты не обманешь меня?
- Я не умею тебя обманывать.
- Тогда прочитай мне ее.
- Понимаешь, у этой строки нет слов, она не из букв.
- Разве такое возможно?
- В поэзии все возможно.
- Из чего эта строка?
- Она вся из улыбки Адама.
- А чем ему ответила Ева?
- Догадайся сама.
- Я все поняла, пойдем к нам домой.
- В зимних нарядах мы в дверь не влезем.
- Мы зимой с тобой бездомные совсем?
- Зимой дома на колесах, в них полно света, гостей и праздника. Все трамваи- наши терема.
- А какой бывает вторая строка?
Я не умел ее обманывать, молча снял с рук варежки и напустил туда губ с Юга.
У нас на Урале зимой яблок нет. Есть снежные катыши - если как следует размахнуться, можно докинуть до самого марта. Оттуда обязательно принесут повестку в армию на два года. А в апреле ордер на дом отнимут и передадут другим.
Вторым строкам не повезло, разными они получились. Я за жизнь написал много стихов, но их не напечатали из-за отсутствия второй строки. Оказывается, в поэзии вторая строка самая главная. Она часто снится, жаль никак запомнить не могу. Проснулся, глянул, а на календаре второй август стоит.

Она лежала между луж в подвенечном платье. Вокруг столбились жильцы, скованные страхом. Невест у порога не бросают, видно, черту преступила. В воздухе копилось что-то зловеще-тягостное, пакостное в ожидании возмездия. Оно тешило любопытство толпы: требовалась развязка, которая могла оправдать тупое бездействие по отношению к несчастной.
Я поднял ее на руки и был осужден за то, что посторонний, за то, что вмешиваюсь, за то, что лишаю зрелища.
Спасли двери подъезда, они распахнулись перед нами, как на колени встали, заслонили от суда толпы. Я нес по лестнице израненное девичье тело, ощущая руками, грудью, подбородком, как ей невыносимо плохо, как невозможно жить дальше среди этих людей. Пытался подобрать слова, утешить, но не было таких слов, их еще никто не придумал. Стал смешить, изображая, то подъездного кота, то дворовую собаку. Она в благодарность прижалась, силилась что-то ответить глазами темными, как окна брошенных людьми домов.
На плошадке пятого этажа дверь в одну из квартир была распахнута; как на похоронах, тянуло холодом опустошенной тишины. Мы попали в большую залу, там подле стен сидели крепкого телосложения молодые мужчины в шубах, пальто, из-под которых угадывались свадебные костюмы. Они уставились на нас, гадая в азарте, кому достанется ноша из моих рук. А я не мог отдать то, что принадлежало уже только мне. Вдруг у самого уха потеплело от шепота ее слов: «Ты не бойся, главное, не бойся их…». Пытался уворачиваться от оскорблений, угроз, защищая трепет ее тела. Их слова добирались до меня, теряли смысл и падали под ноги. Я наступал на них, ощущая, как каждый шаг оборачивается музыкой ее слов: «Ты не бойся и будешь как Бог, не бойся их…». И я понял, я не шагаю, я танцую, танцую с той, что…
Проснулся от апплодисментов, под крик новорожденного по имени Август.

Вышла на работу. Назначили быть Пикассо. Хоросо стало.

Обнаружен первородный грех образования.

- Кто изобрел литературу?
- Завуч.
- А детскую литературу?
- Чуковский.

Человек давно забыл, что он человек. Он не знает даже, что это обозначает.

Свобода - это такая свадьба с самим собой.

1. Готов отдать в хорошие руки список того, что не следует знать.
2. Хожу вприсядку, ем всмятку, беру взятки.
Мужик из Вятки.
3. Продаю прозу от сглаза.

Люди, хлопайте одной ладонью, тогда другой дотянетесь до тишины.

Недавно в Россию по приглашению Министерства образования приезжал из Японии мастер коротких дзенских историй. Каждая из этих историй служит для просветления. Просветление- это интуитивный скачок через разрыв в логике.
Мастер вошёл в аудиторию, заполненную в основном женщинами из различных школ России. Он намеревался провести занятие «о хлопке одной ладони». Многие сотни лет этот великолепно вылепленный урок не знал неудач, он просветлял тысячи и тысячи молодых умов и сердец.
«- Ты можешь услышать хлопок двух ладоней, когда они ударяются друг о друга. Сейчас покажи мне хлопок одной ладони.
- Я знаю, учитель, это музыка гейш.
- Нет, нет. Это не хлопок одной ладони.
- Капля первого дождя?
- Нет!
- Шум ветра, крик совы?
- Нет, нет и нет!
Почти год обдумывал ученик задание мастера, что может быть хлопком одной ладони. Подсказало уединение.
- Простите меня, учитель. Хлопок одной ладони- это безмолвие.»
Не прошло и двух минут, как мастер коанов выскочил, как ужаленный, из аудитории и наотрез отказался давать дзенские истории для просветления российского учительства. Он был смущён, потрясён и не смог объяснить нашему руководству причину своего отказа. Лишь перед самым вылетом в Токио отважился шепнуть одному из наших чиновников, чем уж тот вызвал доверие мастера до сих пор остаётся тайной.
- Они знают много больше меня.
- Наши учителя?
- Да, да Ваши, все Ваши!
- Что же они такое знают, что неведомо даже Вам?
- Я, я совсем не хочу этого знать.
- Объясните, ради бога, что произошло? Чем они обидели Вас?
- Дайте мне честное слово, что Вы не накажите этих учителей. Женщин нельзя унижать.
И лишь после того, как высокопоставленный чиновник поклялся не карать, мастер поведал о тайне своего отказа.
-На мой вопрос «о хлопке одной ладони» у них у всех давно есть ответ. Он страшен, как всякая правда, которую учителю лучше не знать, а они её знают и верят в неё.
- Что, что они такое сказали Вам, мастер?
- О! Я холодею, я, я страдаю, лишь стоит мне вспомнить это ужасное русское слово.
- Что-то нецензурное, мастер?
- Хуже!
- Что может быть хуже нашей брани?
- По-щё-чи-на!!!

Финал любого праздника - ассорти из мусора. Будни очищают. Слышите, понедельники, я с Вами!

Бумагу в Китае придумали для художников, поэтов и музыкантов. А то, что у нас, ее используют не по назначению, говорит об одном – нам не хватает, стихов, полотен и песен.

Человек изначален. А то, что рядом с ним появились: собаки, ослы, свиньи, обезьяны..., в этом нет ничего удивительного.