У бабушки моей кроме двух табуреток никакой другой собственности не было. Первая табуретка широкая, приземистая во дворе крыльцо охраняла. Вторая в бабушкиной спальне стерегла кровать. Та, что у крыльца, тёмной была от дождей и снега, иной краски она за свой долгий век и не нюхала. Соперница, резная от загара, лоснилась - ухоженная, как пасхальное яйцо. Не понятно, как её в миску с луковой шелухой окунали. Мне тоже хотелось быть таким же крепким, загорелым и высоким. Сидя на первой, бабушка общипывала гусей на подушки. На бабушкиных подушках спал весь наш посёлок: от мала до велика. С гостинцами по праздникам приходили за сны сладкие благодарить. В эти дни от печенок да леденцов меня со спины по щекам узнавали люди на улице.
- Акимовна, с каких гусей пух?
- С Польши, на подушках с эдакими перьями сам Коперник когда-то спал.
- Кем он тебе доводится Коперник этот?
- Куда мне до него, он солнышку родственник.
- Ладно, чего там, уговорила, торговаться не стану, берём.
На бабушкиной нарядной кровати пирамидой громоздились четыре разновеликие подушки с розочками на лицевой стороне.
- Бабушка, а зачем тебе четыре подушки?
- Вот выйду замуж, дед станет на второй спать.
- А третья тогда Вам зачем?
- А как примется старый храпеть, так и получит этой подушкой по говорильнику.
- Бабушка, значит, четвёртая подушка лишняя?
- Нет, милый она остальными верховодит по ночам.
- Такая маленькая?
- С виду да мала, нутро - её главный козырь. С псковских гусей пёрышки в ней одно к одному, как буковки в слове. На такой не спят, на парадный табурет рядом укладывают, а она в благодарность за то сказки всю ночь сказывает.
- Можно, я с тобой спать стану, пока у тебя деда нет?
- Если мамка не против, приходи, но помни, подушечка эта точность уважает, опоздаешь, не обессудь, без сказки останешься.
Пришлось у матери рекой слёз разрешение вымаливать. Явился ровно в девять, как было уговорено.
- Мамка позволила, принимай постояльца на ночёвку.
- Тише ты, говорун, все перья перепугаешь. Раздевайся да подле стеночки пристраивайся ладом.
Я быстренько оголился, лёг, затаился и стал ждать подушкиного чуда.
Бабушка долго прибирала свои косы, молилась шепотком в углу, потом прилегла, перекрестила меня, вздохнула, и в комнату вошла тишина. А как луна заглянула в окошко, бабушка правую руку на подушку маленькую опустила, а левую на грудь мою приладила. И полились тогда ко мне под самое сердце слова, одно другого краше:
Ей в приданое дано
Было зеркальце одно;
Свойство зеркальце имело:
Говорить оно умело.
- Бабушка, кто это, кто?
- Тише ты, Пушкин это, милый, сам Пушкин!
- Он родственник наш?
- Нет, он солнышку нашему братик младшенький, ты, слушай, слушай.
Свет мой, зеркальце, скажи!
Да всю правду доложи:
Я ль на свете всех милее,
Всех румяней и белее?
Я засыпал и просыпался, слова ли во мне стучали или сердце моё так билось?
Аль откажешь мне в ответе?
Не видал ли где на свете
Ты царевны молодой?
Я жених её – «Постой…
- Вставай пришёл, видишь, как солнце высоко стоит.
- Бабушка, а Пушкин наш где?
- Да, тут он в подушке спит давно крепким сном, умаялся тебе сказки сказывать.
- Можно, я её с собой возьму, мамке покажу?
- Нет, милый, подушка – это приданое моё. Меня без неё ни один дед замуж не возьмёт.
- А ты не ходи туда.
- Скажешь тоже, кто раз обжёгся, того к огню обратно тянет.
- Бабушка, пойми, мне без подушки уже никак нельзя.
- А ты после завтрака во двор выходи, мы в четыре руки вмиг тебе подушку сварганим.
Бабушки нет давно на белом свете, а подушка та всегда при мне, в ней младший брат солнышка нашего сказки на ночь сказывает:
И никто с начала мира
не видал такого пира
Не знаю, из чего другие люди сделаны, я из бабушки, подушки и Пушкина.
