- А вы попробуйте своими словами.
- Нет их у меня, своих-то слов.
- А чьи они, те слова, которые произносите?
- Ваши они, от Вас, мужиков, и идут. У нас, у баб, слова другие.
- Вы их что, иначе произносите?
- А мы и не произносим слов-то. Руками всё, да утробой.
- Вот не думал, что бабы из другого материала.
- Материал-то тот же, да расположен иначе.
- Как это иначе?
- К земле ближе.

Наивность, что новокаин. Пока колют не больно.

Мы зимой не целовались,
Поцелуи в осени остались,
Нам неведомы законы
Мы зимою не знакомы
Мы в сугробов снега не влезали
И не пили вина на вокзале,
В кочегарках чумных не сохли,
Имена не писали на окнах…
Нам зимы соблазны не знакомы
И в снегах судьбы мы незаконны.

Всегдашний Пушкин.

Дарят способным на весну тем, кто не способен подают.

На свете не только дожди выпадают, но и нечаянные вечера. С кем? Да разве это важно. С кем падает дождь? Да с самим собой и падает, как согласие между небом и землей.
Так и нечаянные вечера.

М водки всей не выпить,
И правды не сказать,
А дождь все сыплет-сыплет
В усталые глаза,
А дождь все лупит, лупит,
Пора и на вокзал.
…И водки всей не выпил,
И правды не сказал.

Таскает и таскает
По горлу комом.
Тоска такая:
От насекомых,
От намордника,
От поводка…
И это всё Родины
Моей Рука.

У него часто спрашивали: «А Вы сами знаете ответы на свои вопросы?»
- Зачем? Я – шмель. Я не даю Вам зажиреть.
Кто знает, чтобы сталось с человечеством, если не Зенон. Из зерен Зенона извилины в наших мозгах.

ЗЁРНЫШКО. Урожай в образовании собрать дело мудреное. Без семьи и семени не обойтись. С чего начать, как не с зернышка. И земля в нем, и разум, и душа. С чьих рук эту великую малость принять, как не с матушкиных.
МАМАМАТЕМАТИКА. Слово хорошее: тут и паника, и домашность. Школа – шкала, не больше. Уши, как подсолнухи к солнышку, к матушкиным устам тянутся. Успеешь – услышишь, не успеешь – всю жизнь промаешься. Без мамы математика – мачеха. Счет с ее рук начинается. А как пальцы освоишь, так настанет бабушкина пора.
БАБУШКАСЛОВЕСНОСТЬ. В ней: и Бог, и совесть, и слава. Бабушкина наука круглая, теплая, разноцветная, как половичок из радуги сотканный. Сотни сказок, былин, легенд на всю жизнь душу от невзгод защитят. После бабушки папин черед.
ПАПАФИЗИКА: покой, равновесие, сила, притяжение. А как реальный мир обретен, можно за ДЯДЮИНФОРМАТИКУ приниматься. Цикл книг: мамаматематика, бабушкасловесность, папафизика, дядяинформатика – это прививки от школьной муштры. Это вызов стандарту. Мамаматематика вышла в свет. Бабушкасловесность появится в октябре, папафизика в декабре. Дядяинформатика в следующем календарном году. Берегите своих детей, домочадцы.

Я мужчина,
По корням монгол.
Не существительное –
Я глагол.
Удивительно, но
И женщина – лицо
Не существительное.
Неуловима, обаятельна
И имя ее – прилагательное.

Кто не боится расстояний, пишет письма. Кто не страшится времени, сочиняет рассказы. Для писем необходим адресат, для рассказов — стол. Они мало чем отличаются, разве что количеством ног. Стол устойчивее во времени. Я не отношусь ни к тем, ни к другим. Пишу с колена на колено. На одном — пишу, в другое — посылаю.
У одной песчинки нет времени. Для времени необходима горсть или глоток. Времена породили люди — без людей у времени нет смысла. В горсти не состою и в глоток не влился. Мне бы зацепиться за что-то, хоть за царапинку на руке.
Она не явилась в назначенный час. Звонил на работу — сказали: болеет. Такого не могло быть, она бы обязательно предупредила. Начинался мелкий дождь. Он дежурил у окна, я не отходил от телефона. В ходе долгих переговоров почти с половиной города нашел номер телефона сестры. Она оказалась там. Ее долго не подпускали, но моя настойчивость не знала препятствий. Услышал голос, прежде звонкий, как песчинки веснушек — и все внутри оборвалось. Я понимал: все страш¬ное, что могло произойти, случилось. Не терпелось увидеть ее. Обмануться, что все не так, она просто при-болела.
— Как ты можешь, я так жду!?
— Ну хорошо. Если так хочешь, приеду.
— Возьми такси! Будет скорее!
— Может, все-таки можно позднее встретиться, не сегодня?
— С ума сошла! Приезжай немедленно!
— Шла, шла и сошла.
— Что ты сказала?
— Успокойся, приеду. Ты невозможен.
Дождь разошелся не на шутку, из-за зонтов трудно было разобрать ли-ца. К подъезду вели две тропинки. Я не двигался. Глаза бегали от одной к другой и не могли поймать родного очертания плеч.
Когда-то накануне такого дождя мы жадно целовались на кухне. В соседней комнате ее ожидали жених и подруги.
— Все, все. Успокойся, дурачок. Все знаю. Ты жди. Завтра утром приеду к тебе надолго.
Утро начиналось с дождя, но в его каплях не было тревоги. Он приятно вторил: «Она придет, она придет, она придет». Взошла у дверей, разбросала по комнате одежду, веснушки и, нагая, шагнула в белое море простыней, подушек... Мы долго-долго тонули вместе до самого белого-белого дна.
Когда любишь, все мешает. Даже слова. Мы узнавали друг друга без слов — у нас было так много пальцев.
Вроде бы тот же дождь, а каждая капля, как обручем, стянута тревогой.
Наконец узнал юбку, ноги под зонтом... выбежал на крыльцо... хотел свернуть зонтик, отряхнуть от дождя плащ...
— Не смей, не хочу. Все сама сделаю.
— Что с тобой?
— Ничего. Не трогай меня, пожалуйста.
Мы вошли в комнату. Она пристроилась на краешке стула и молча уставилась на кончики мокрых туфель.
Я знал, что произошло. Ее пальцы, безропотно опущенные на колени, рассказали все, до мельчайших подробностей. Кто-то помимо моей воли устроил этот унизительный допрос.
Она заплакала так тихо и горько, что хотелось бежать прочь.
Хоть куда — бежать. И кричать всем, и спрашивать у всех: «Нет? Нет? Нет?!» Попытался погладить руки, плечи приласкать, приобнять...
— Не прикасайся ко мне.
— Что случилось, скажи?
— Случилось то, что случилось.
— Когда это было? Когда?
— Вчера вечером.
— Ты дрожишь. Сними плащ.
— Нет.
— В чем дело, наконец?
— Я ненавижу.
— Кого? Меня ненавидишь?
— Всех! Все мужские руки.
— Я не смогу дотронуться до тебя?
— А ты обо мне подумал?
— Прости. Прости ты меня.
— Ты тут ни при чем. Мне как-то нужно еще жить. Вот сестра взяла к себе, с ней легче.
Пошли зачем-то в магазин, накупили кучу фруктов без разбора. Остановил такси, убеждал в пользе витаминов.
— Не звони больше сестре. Ей надоели мужские голоса.
Разорвал листок с номером телефона. Таксист настойчиво торопил нас расстаться.
— Так легче?
— Мне нет. А сестре да, легче.
Вернулся домой, слушал Эдит Пиаф. Мне казалось, она понимает. С сердцем что-то такое творилось, оно бегало по телу. Тянуло туда, обратно, в прошлое.
Следующий день был воскресеньем. Слушать Пиаф не имело смысла. Она кричала из каждой клеточки тела.
Город готовился к череде субботников, завозили землю на газоны. Постучался в какую-то дверь. У меня был такой вид, что попроси ковер-самолет, и его бы немедленно вынесли.
— У вас не найдется совковой лопаты?
— Сейчас, миленький. Ты только погоди чуток, дам тебе и лопату совковую. Потерпи, не ломай тут ничего.
Старушка, вахтер, подала лопату и так посмотрела, что захотелось попроситься в закуток пить чай и плакать. Схватился за лопату, как за соломинку, как за руку, протянутую кем-то оттуда, из прошлого.
Я носил на руках землю, по которой она уходила от меня. К сумеркам ноги заплетались, а руки все так и не знали усталости. Подошла бабушка-вахтерша с блюдцем. На нем уютно возвышался стакан чая в подстаканнике, прикрытый свежей тряпицей, рядом лежали две карамели. Я пил из ее рук чай и плакал. Слез не было видно: шел все тот же мелкий дождь.
— Да, беда-беда.
— Что такое?
— Дождь идет. Ты руки все ободрал. Может, зайдешь? Смажу, перевяжу.
— Да нет, спасибо за все, пойду.
— За глаза-то не ходи. Там холод.
— Здесь тоже. Больно одному.
— Ты за лопатой заходи. У нас этого добра полно. Завтра народ удивляться начнет. Вон сколько зем¬ли переносил.
— Всю не успел.
— Успеешь, не торопись. Сама к тебе придет.
...Декабрь. Ветки голы. Дороги лысы. Заглядишься на звезды и окажешься на земле. Солнце декабря дико, людей сторонится, по полям больше ступает, в город не заглядывает. Глотнет воздуха и скроется до января. В январе солнышко ядрено, с каждой снежинки в глаза бьет.
Зацепиться бы за что-то, хоть за царапинку на руке.
...Позвонила в декабре. Ждал в ресторане, за нашим бывшим столиком. Явилась самой красивой, с единственной розой в руке. Попросила бокал красного вина. Пока листал меню, нагнулась, поцеловала мою руку, оставила розу на столе и ушла. Навсегда.
У улиц голые лбы. Гололед на улицах — голодно, снега нет. Скользко на земле, трудно на ней удержаться.
...Вот и пишу с колена на колено: на одном — пишу, на другом — плачу о ее коленях, полных солнца. На столе фотография: по разные стороны стекла два листа: черный — мой, рыжий — ее, и дождь по одну из сторон. Тот дождь. Мелкий-мелкий. И меткий, как выстрел.
Всё собираюсь к бабушке-вахтерше, голос человечий послушать.
— Жизнь, сынок, не слаще соли. Но сахару до жизни ой как далеко. Сладкой она бывает порой. Такой сладкой, что и до смерти не оторваться.

С середины апреля среду свою отдаю Ефремцеву Сергею. Он мой собрат. Пишет вслед за моей "Мамаматематикой" "Бабушкасловесность". Думаю, текст получится изящным и суперполезным для наших детей, одураченных всем, кроме сказок.

Поблажить, поиздеваться,
Раздать всю дурь из головы,
И снова прежним оказаться,
Без черточки над буквой «i».

Когда она прибыла на свидание, людская молва до меня уже эту весть донесла. Начальство сутки держало в неведении. Я старался гнать прочь мысль о том, что она где-то тут рядом. С момента нашей разлуки прошло восемнадцать месяцев. Что месяцы? За сутки осознал, время зависит не только от нас, скорее, от нас оно меньше всего зависит. Мне дозволили в комнату свиданий взять свою постель. Когда через трое суток я вновь раскатал ее и попросил сигарету, дали, но рядом никто не присел. Сгрудились все у постели и что-то там вынюхивали.
— Мужики, вы чего потеряли?
— Женщиной твоей дышим, придурок. Не против? Ты свое отхватил, позволь и другим насладиться.
Эту ночь провел на чужой простыне, под чужим одеялом. На моей по очереди братва отдыхала. На следующую мне мою постель вернули, в ней уже ничего не напоминало о трех сутках свидания.
Вот тут все и началось: полезли с расспросами, требовали немыслимых подробностей о женской плоти. Хотелось плакать, чего здесь не только не полагается, но и опасно. Необходимо терпеть: когда-нибудь увижу маму, уткнусь в плечо и разревусь по полной. Она все поймет без слов. Погладит по лысой голове, и слезы под рукой, как под солнцем, враз просохнут. Когда ввели в комнату свиданий, она спала. Будить не стал, рядом присел на казенном табурете. Торопился
разглядеть, запомнить, в себя вобрать. Это была она и не она. Веки тревожно вздрагивали, руки не находили покоя. От волос веяло чужим. Ожидание чуда не состоялось — тут у нас чудес не происходит. Потом она открыла глаза, мы смотрели друг на друга и молча разговаривали. Я попытался погладить по руке. Она отдернула — вышла осечка. Порой подбирала колени к подбородку и тихо плакала. Затем вытя-гивалась во всю длину, и от наступившей тишины хотелось размазываться по стене. Я судорожно искал первое слово, у меня их не осталось совсем — проглотил все со слюной.
На исходе первых суток она пошевелила губами. Я ничего не мог разобрать: слова застряли в оврагах трещин. И приблизиться не мог: при малейшем движении ее начинало трясти. В полдень показала на воду. Мы попили воды, и не помню, не помню, как ее голова оказалась на моих коленях. Гладил пальцами веки и молча умолял: «Спи, спи, спи».
— Расскажи мне сказку.
— «Понимаешь, все еще будет, нежный ветер еще подует...»
— Нет, нет, сказку.
...Первой июньской ночью, когда только-только начинает зарождаться лето, Господь выбирает одну из девушек и позволяет ей долго-долго плакать. Потом он с величайшей осторожностью, нежностью необыкновенной собирает эту горечь слез и поутру раскидывает по лесу, превращая в алую землянику. Бабушки в деревнях рано встают и босыми по росе гонят буренок на пастбища. И вдруг одна из них обязательно вскрикнет:
— Ой, Господи, ноги опять об осоку порезала.
Нагнется за подорожником к ране приложить, а там кровинушка земляникой алеет. Студеная, жгучая, как Божья милость. Рученьки свои протягивает — сорвешь и не удержишь. Покатится она, покатится, и вот уже и нет. Лишь след на ладони да жалость. Старшая из старух вздохнет и обронит на ходу:
— Вот опять кто-то свою невинность потерял. Грех это или лету от¬
машка, одному Богу ведомо.
А самая молодая, которая лишь этой весной в бабки вышла, обязательно начнет соблазнять:
— Бабы, коровы подождут, айдате земляникой лакомиться...
Не знаю, на каком месте сказки она заснула. Лицо к ночи разгладилось, рука чуть касалась моей. Эта малость была так ничтожна, как шепот травинок на дворе, надраенном перед приходом погон в больших звездах. У нас остались ночь, утро и еще полдня. С первым словом не вышло, искал последнее. Оно важнее. Тут на стенах много всяких слов нацарапано, да не мог я ее голову убрать с колен.
— Знаешь, под левой грудью все платье скопилось тогда.
— Зачем об этом? Молчать легче.
— Там никем не тронуто, бери. Это все, что от меня осталось, возьми, не побрезгуй.
Ее маленькая девичья грудка напоминала могильный холмик, под которым дитя зарыто. А на нем пыталась алеть ягодка одна — земляничка.
Ну, как я мог рассказать такое, что ночь, и утро, и полдень целовал эту левую грудку. На губах столько соли осело, что хватит на всю оставшуюся жизнь, если, ко-нечно, жить после этого захочется.
— На что пытка такая?
— Под этой грудью сердце твое бьется.
— Наступили на него, как на ту землянику.
— Ты поезжай к матушке моей, поплачь в ее плечо, пока не вернусь.
Конечно, не сдержался и спросил: «Кто?» Не раз спросил. Она от этого слова так сжималась, как будто бил рукой по ее лицу. Когда уводили, остановиться не мог, глазами кричал: «Кто?»
К матери она не приехала. По слухам, замуж вышла, волосы перекрасила, похудела страшно, девочку родила. А я до сих пор это слово последнее ищу. После возвращения моя речь многим казалась странной, а странного нет, просто стал на слово беднее. А так, все путем, нормалек, короче. На нашем озере все кресты — козыри. Тут как-то слышал, как бабы с того берега пели:
Видно, кто-то заплакал,
Земля собрала кровинки,
Нежность июня в каплях,
Горьких, как земляника.

Я чураюсь касаться других.
Обхожу свет окон стороной,
Опираясь на посох – мой стих,
Чужестранец, чудак и изгой.
Отчебучить чего-нибудь, что ли?
Поскользнуться – изведать полета?
Пусть посмотрят на крылья изгоя,
На изящную эту работу.

Она была не по размеру: моложе, выше, красивая, удивленная. Да к тому же с чужого плеча отдана, чуть не сказал, в аренду. В то время выходил из любви, как из боя, с неимоверными потерями, непониманием окончательного поражения — в общем, не до хорошего. Лишь бы где пережить, пуповину любви перетянуть, горло перехватить. Похоже, ей было не слаще. Голодная, бедная, с маленьким сыном на руках. Приобул, обогрел, детскую коляску купил, а все что-то не лежало, мешало окончательно сблизиться. Она предыдущего хозяина выспрашивала: «И чего он тянет? У нас до сих пор до кровати так и не дошло».
На нас оглядывались, восхищенно показывали большой палец в верхнем положении. Лицом она на все сто, да и фигура что надо, а что-то сдерживало. Может, то, что моя любовь была полной противоположностью. Шея до сих пор реагирует на каждую миниатюрную блондинку. Неспешность тяготила, становилось как-то неудобно. Да и она хороша, являлась на свидание то с матерью, то с ребенком, а однажды даже с первым мужем. Я, конечно, любопытный, но не до таких подробностей. Еще и руки, ее руки, мешали, худые пальцы и большие ладони. Может, так бы и ничего не было, да случай подстерег, скорее, подсказал. В очередной раз пришла она с близкой подругой, та мне подходила по всем статьям. Закатились мы в кабак, весело пили, болтали обо всем и ни о чем. После взяли такси, поняли, расставаться совсем не хочется. Поехали в ночной магазин, набрали всякой всячины и завалились ко мне.
Я прикидывал, как поудобнее шепнуть ее подруге и как бы нам вдвоем остаться минут на семнадцать. Да разве в полуторке развернешься. Дурачились, кровать разобрали. Дареная удалилась в туалет, а мы с ее подругой стали всласть целоваться, нас было не оторвать друг от друга. Но вернулась она, посвежевшая, и вдруг ни с того ни с сего заявила:
— А ну-ка, подруженька разлюбезная, покинь нас минут на семнадцать, посиди или под душем постой.
Вот загадка, откуда она эти семнадцать минут откопала? Подруга поднялась с кровати и удалилась в ванную.
— Давай раздевайся, милый, мне так хочется слов.
— О чем ты?
— О своем теле во всю длину.
Была бы команда, что пьяному мужику еще нужно, разогрет достаточно. Раздела меня сама, пристроилась рядышком, свет не выключала. Мне так захотелось зажмуриться и все сделать молча, незряче.
— Ну, говори ты, говори, у нас времени мало.
Зная форму рук, я боялся увидеть груди — разочарование разрушает. Да вот послушался, разлепил глаза, подыскивая необходимые слова.
Груди оказались маленькими мятыми листочками с пятнышками посередке. Так бывает, когда капельки дождя остаются на листьях. Солнышко выглянет — вот и появится родимое пятнышко. Она все поняла и сказала так просто-просто:
— Знаешь, когда я ходила беременной, они у меня были очень красивыми. Жалко, что ты тогда их не увидел.
Я гладил бедра и говорил, что они пахнут первыми ландышами июня.
— Когда снова забеременею, обязательно тебе покажу, какие они у меня красивые становятся. Правда-правда. Ты, не веришь?
Я не знал, чем искупить вину перед ней, стал целовать ноги.
— Если бы меня так целовали в самый первый раз, может быть, я бы стала полноценной.
Я продолжал опускаться ниже и ниже, мне хотелось оправдаться за всех ее мужчин.
— Вот и родила уже, а так и не познала счастье бабское ни разу.
Я не понимал, как вернуться к верхней половине тела. Ее грубоватые руки на моей голове мешали приливу нежности.
Вода в ванной приумолкла, открылась дверь, нарисовалась подруга:
— Ну, семнадцать минут истекли или поторопилась чуточку?
Я не знал ответа, оглянулся за помощью. Она сидела, руки свесив между колен, как в прорубь, смотрела в темные окна, не плакала, молилась о долгожданной слезе, которая и в ту ночь, не состоялась.
Они спешно засобирались и ушли, а я пил вино у зеркала и плевался в свою опопостылевшую рожу.

Это пальцев моих легион,
Это лик, раздающий улыбки,
Это глаз моих бешеный гон,
Это сумерек голос хриплый,
Это храм откровений светел
От слезы сумасшедшего мига,
Это Бог мне тобой ответил,
Это я до тебя допрыгнул.

Мы пришли из царства тьмы,
Нам порой бывает грустно…
Мы с тобой творцы любви,
А это тяжкое искусство.

I
Мужские слезы — это слишком. Они не из воды. Вот беда, телевизор особачился — рычит; холодильник окошачился — мурлычет. Ночь второго января. На плите одинокая сковородка, залитая лунным светом. Включил газ, стал отогревать безнадежный холод январской луны. В жизни моей все грубо, глупо и грешно. Здра¬вый смысл не про меня — он из редкоземельных элементов. А она все-таки пригласила, но не на нашу свадьбу, на свою. Упросил друга пойти и делать там все так, как она не желает. Знаю, ей очень хочется наказать меня всем, что есть на этом свете. Вот и свадьбу приурочила к Новому году. Я ее так люблю, что большего наказания не существует. Помню, как первый раз дотронулся до ее рук. Помню, как понял, что погиб. Как губами мгновенно облетел все тело, и как они не вернулись из полета. Рабство сковало с первых встреч: убывал неимоверно, растворялся без осадка в неразгаданных тайнах ее лица. Сознание редко возвращалось, в эти минуты хотелось бунта, бегства из сладостной неволи. Я любил каждую частичку ее тела, от голоса кружилось то, что прежде служило головой. Ревновал ко всему, что ее окружало. Все это становилось невыносимым. Я терял себя всюду.
Однажды осмелился, соскреб со стен дома последние следы былого мужества и отправился за свободой к другой. Я восстал против совести, возжелал предательства во имя минут вне рабства.
Думалось, вдохну свободы и вернусь. В губы целовать не смог, нет таких губ, глаза со стыда лезли под подушку. Раздел, размял, руки развел и предал.
На следующий день она уловила предательские нотки независимости. Ее глаза потемнели, брови сбежались подумать, губы чуть вздрогнули.
— Я этого тебе никогда не прощу.
Жалел об одном, что нет во мне актерского мастерства. Яд предательства возвысил, а роль возвращения проваливалась с треском. Обиделся, стру¬сил и сдался.
— Я тебя понимаю, но и ты пойми меня, глупый. Господи, зачем ты наказываешь нас?
Понял давно, что рабство — мой удел и рыпаться не стоит. Бунт обошелся дорого. Назад дороги нет, а будущего, его просто не будет. Остался на прежнем месте любить ту, что предал, продал за секунды свободы.
II
У ЗАГСА гулял ветер, снег возвращал слова: мне — свободой, ей на свадьбу серебром. Она по выходу в суматохе обронила обручальное кольцо. Заметила лишь в фойе ресторана, испугалась. Все кинулись успокаивать, говорили, что завтра из кольца жениха сделают два неразлучных.
Мне позвонил друг, он волновался и радовался за меня:
— Думай, может, сама судьба бежит навстречу.
Вызвал такси, приехал к залу бракосочетания, разбил мысленно пространство у входа на квадраты и принялся руками перебирать снег. Холод отступил перед счастьем чем-нибудь помочь ей. Ко мне подходили какие-то люди — я гнал всех прочь. Руки превратились в два огромных красных сердца. Они бились друг об друга, вздрагивали от прикосновений и разбегались вновь на поиски маленького кусочка золота. Я не знал, какая из этих рук моя, не знал, что она хочет: найти или поглубже зарыть это колечко. А они вместе на него наткнулись, и скрыть не смогли, и в карман засунуть не получалось. Карманы для рук — сердца туда не входят. Так и шел до ресторана: впереди два сердца с обручальным кольцом, а я за ними без рук и без колец.
Друг ожидал у входа, он все понял, сбегал за ней. Она вышла невыносимо красивой и чужой.
— Ты ничего не хочешь предложить мне?
— Вот возьми, это твое кольцо.
— Я знала, что так будет. Ты иди, не стой тут. Иди, я завтра к тебе приду.
Мужские слезы — это слишком сложно. Они не из воды. Я догадываюсь из чего, но не скажу...
И стыдно, и поздно, и подло…
III
Всю ночь пили по-черному у меня на квартире. Друзья встречали Новый год. Мне их рюмки были не по рукам. Глотал из горла, лежа на диване: с ногами что-то произошло, их как-то вывернуло не в ту сторону. Когда-то диван служил кораблем, я на нем вырос от юнги до матроса. Без капитана корабли тонут. Рыцаря поступка из меня не вышло.
Утром всей компанией вынесли диван из квартиры. Я размахивал красными ненужными руками, а они несли то, где когда-то возлежало мое счастье. С трудом затащили диван на самый верх горы, уложили меня и спустили вниз. Потом на нем каталась вся наша улица, а я сидел в сугробе, они показывали на меня пальцами и хохотали. С ногами что-то случилось, а руки давно жили своей обособленной жизнью. Ладно, друзья подняли, домой унесли, усадили в угол и разошлись по своим домам. Я сидел и думал о диване, как ему одиноко, холодно и обидно. К весне он обветшает, превратится в обыкновенного дворового пса. Она пришла под вечер, дверь отворила своим ключом.
— А где диван?
— Удивился и убежал к тебе, ты его не встретила по пути сюда?
— Я потеряла белую свадебную туфельку.
— Посиди тут, не бойся, скоро вернусь. Странно, ноги встали и сами пошли.
— Быстрее, я ненадолго.
Туфелька не кольцо, найти ее пара пустяков. Правда, руки не могли удержать, она постоянно выскальзывала из них. Вернулся, водрузил. Она вздрогнула от прикосновения того, что прежде служило руками. У меня невольно вырвалось:
— Скорее бы Рождество.
— Зачем оно тебе?
— Вдруг ты еще что-то сумеешь потерять.
— Дурак!
— Ты, ты хуже уже, ты — чужая жена.
— Нет, я неразумное существо, живущее ожиданием чуда. А ты дурак.
Дурак, дурак, дурак...
Она оказалась права: женщины живут с умными, а про нас детишкам сказки рассказывают.