Кто не боится расстояний, пишет письма. Кто не страшится времени, сочиняет рассказы. Для писем необходим адресат, для рассказов — стол. Они мало чем отличаются, разве что количеством ног. Стол устойчивее во времени. Я не отношусь ни к тем, ни к другим. Пишу с колена на колено. На одном — пишу, в другое — посылаю.
У одной песчинки нет времени. Для времени необходима горсть или глоток. Времена породили люди — без людей у времени нет смысла. В горсти не состою и в глоток не влился. Мне бы зацепиться за что-то, хоть за царапинку на руке.
Она не явилась в назначенный час. Звонил на работу — сказали: болеет. Такого не могло быть, она бы обязательно предупредила. Начинался мелкий дождь. Он дежурил у окна, я не отходил от телефона. В ходе долгих переговоров почти с половиной города нашел номер телефона сестры. Она оказалась там. Ее долго не подпускали, но моя настойчивость не знала препятствий. Услышал голос, прежде звонкий, как песчинки веснушек — и все внутри оборвалось. Я понимал: все страш¬ное, что могло произойти, случилось. Не терпелось увидеть ее. Обмануться, что все не так, она просто при-болела.
— Как ты можешь, я так жду!?
— Ну хорошо. Если так хочешь, приеду.
— Возьми такси! Будет скорее!
— Может, все-таки можно позднее встретиться, не сегодня?
— С ума сошла! Приезжай немедленно!
— Шла, шла и сошла.
— Что ты сказала?
— Успокойся, приеду. Ты невозможен.
Дождь разошелся не на шутку, из-за зонтов трудно было разобрать ли-ца. К подъезду вели две тропинки. Я не двигался. Глаза бегали от одной к другой и не могли поймать родного очертания плеч.
Когда-то накануне такого дождя мы жадно целовались на кухне. В соседней комнате ее ожидали жених и подруги.
— Все, все. Успокойся, дурачок. Все знаю. Ты жди. Завтра утром приеду к тебе надолго.
Утро начиналось с дождя, но в его каплях не было тревоги. Он приятно вторил: «Она придет, она придет, она придет». Взошла у дверей, разбросала по комнате одежду, веснушки и, нагая, шагнула в белое море простыней, подушек... Мы долго-долго тонули вместе до самого белого-белого дна.
Когда любишь, все мешает. Даже слова. Мы узнавали друг друга без слов — у нас было так много пальцев.
Вроде бы тот же дождь, а каждая капля, как обручем, стянута тревогой.
Наконец узнал юбку, ноги под зонтом... выбежал на крыльцо... хотел свернуть зонтик, отряхнуть от дождя плащ...
— Не смей, не хочу. Все сама сделаю.
— Что с тобой?
— Ничего. Не трогай меня, пожалуйста.
Мы вошли в комнату. Она пристроилась на краешке стула и молча уставилась на кончики мокрых туфель.
Я знал, что произошло. Ее пальцы, безропотно опущенные на колени, рассказали все, до мельчайших подробностей. Кто-то помимо моей воли устроил этот унизительный допрос.
Она заплакала так тихо и горько, что хотелось бежать прочь.
Хоть куда — бежать. И кричать всем, и спрашивать у всех: «Нет? Нет? Нет?!» Попытался погладить руки, плечи приласкать, приобнять...
— Не прикасайся ко мне.
— Что случилось, скажи?
— Случилось то, что случилось.
— Когда это было? Когда?
— Вчера вечером.
— Ты дрожишь. Сними плащ.
— Нет.
— В чем дело, наконец?
— Я ненавижу.
— Кого? Меня ненавидишь?
— Всех! Все мужские руки.
— Я не смогу дотронуться до тебя?
— А ты обо мне подумал?
— Прости. Прости ты меня.
— Ты тут ни при чем. Мне как-то нужно еще жить. Вот сестра взяла к себе, с ней легче.
Пошли зачем-то в магазин, накупили кучу фруктов без разбора. Остановил такси, убеждал в пользе витаминов.
— Не звони больше сестре. Ей надоели мужские голоса.
Разорвал листок с номером телефона. Таксист настойчиво торопил нас расстаться.
— Так легче?
— Мне нет. А сестре да, легче.
Вернулся домой, слушал Эдит Пиаф. Мне казалось, она понимает. С сердцем что-то такое творилось, оно бегало по телу. Тянуло туда, обратно, в прошлое.
Следующий день был воскресеньем. Слушать Пиаф не имело смысла. Она кричала из каждой клеточки тела.
Город готовился к череде субботников, завозили землю на газоны. Постучался в какую-то дверь. У меня был такой вид, что попроси ковер-самолет, и его бы немедленно вынесли.
— У вас не найдется совковой лопаты?
— Сейчас, миленький. Ты только погоди чуток, дам тебе и лопату совковую. Потерпи, не ломай тут ничего.
Старушка, вахтер, подала лопату и так посмотрела, что захотелось попроситься в закуток пить чай и плакать. Схватился за лопату, как за соломинку, как за руку, протянутую кем-то оттуда, из прошлого.
Я носил на руках землю, по которой она уходила от меня. К сумеркам ноги заплетались, а руки все так и не знали усталости. Подошла бабушка-вахтерша с блюдцем. На нем уютно возвышался стакан чая в подстаканнике, прикрытый свежей тряпицей, рядом лежали две карамели. Я пил из ее рук чай и плакал. Слез не было видно: шел все тот же мелкий дождь.
— Да, беда-беда.
— Что такое?
— Дождь идет. Ты руки все ободрал. Может, зайдешь? Смажу, перевяжу.
— Да нет, спасибо за все, пойду.
— За глаза-то не ходи. Там холод.
— Здесь тоже. Больно одному.
— Ты за лопатой заходи. У нас этого добра полно. Завтра народ удивляться начнет. Вон сколько зем¬ли переносил.
— Всю не успел.
— Успеешь, не торопись. Сама к тебе придет.
...Декабрь. Ветки голы. Дороги лысы. Заглядишься на звезды и окажешься на земле. Солнце декабря дико, людей сторонится, по полям больше ступает, в город не заглядывает. Глотнет воздуха и скроется до января. В январе солнышко ядрено, с каждой снежинки в глаза бьет.
Зацепиться бы за что-то, хоть за царапинку на руке.
...Позвонила в декабре. Ждал в ресторане, за нашим бывшим столиком. Явилась самой красивой, с единственной розой в руке. Попросила бокал красного вина. Пока листал меню, нагнулась, поцеловала мою руку, оставила розу на столе и ушла. Навсегда.
У улиц голые лбы. Гололед на улицах — голодно, снега нет. Скользко на земле, трудно на ней удержаться.
...Вот и пишу с колена на колено: на одном — пишу, на другом — плачу о ее коленях, полных солнца. На столе фотография: по разные стороны стекла два листа: черный — мой, рыжий — ее, и дождь по одну из сторон. Тот дождь. Мелкий-мелкий. И меткий, как выстрел.
Всё собираюсь к бабушке-вахтерше, голос человечий послушать.
— Жизнь, сынок, не слаще соли. Но сахару до жизни ой как далеко. Сладкой она бывает порой. Такой сладкой, что и до смерти не оторваться.