|
Метки: фотоживопись. осень. |
|
Анна Ахматова
Четки
Прости ж навек! но знай,
что двух виновных,
Не одного, найдутся имена
В стихах моих,
в преданиях любовных.
Баратынский1. Смятение 1Было душно от жгучего света,А взгляды его - как лучи.Я только вздрогнула: этотМожет меня приручить.Наклонился - он что-то скажет...От лица отхлынула кровь.Пусть камнем надгробным ляжетНа жизни моей любовь.2Не любишь, не хочешь смотреть?О, как ты красив, проклятый!И я не могу взлететь,А с детства была крылатой.Мне очи застил туман,Сливаются вещи и лица,И только красный тюльпан,Тюльпан у тебя в петлице.3Как велит простая учтивость,Подошел ко мне, улыбнулся,Полуласково, полуленивоПоцелуем руки коснулся -И загадочных, древних ликовНа меня поглядели очи...Десять лет замираний и криков,Все мои бессонные ночиЯ вложила в тихое словоИ сказала его - напрасно.Отошел ты, и стало сноваНа душе и пусто и ясно.19132. ПрогулкаПеро задело о верх экипажа.Я поглядела в глаза его.Томилось сердце, не зная дажеПричины горя своего.Безветрен вечер и грустью скованПод сводом облачных небес,И словно тушью нарисованВ альбоме старом Булонский лес.Бензина запах и сирени,Насторожившийся покой...Он снова тронул мои колениПочти не дрогнувшей рукой.19133. * * *Я не любви твоей прошу.Она теперь в надежном месте...Поверь, что я твоей невестеРевнивых писем не пишу.Но мудрые прими советы:Дай ей читать мои стихи,Дай ей хранить мои портреты -Ведь так любезны женихи!А этим дурочкам нужнейСознанье полное победы,Чем дружбы светлые беседыИ память первых нежных дней...Когда же счастия грошиТы проживешь с подругой милойИ для пресыщенной душиВсе станет сразу все постыло -В мою торжественную ночьНе приходи. Тебя не знаю.И чем могла б тебе помочь?От счастья я не исцеляю.19144. ВечеромЗвенела музыка в садуТаким невыразимым горем.Свежо и остро пахли моремНа блюде устрицы во льду.Он мне сказал: "Я верный друг!"И моего коснулся платья.Как не похожи на объятьяПрикосновенья этих рук.Так гладят кошек или птиц,Так на наездниц смотрят стройных...Лишь смех в глазах его спокойныхПод легким золотом ресниц.А скорбных скрипок голосаПоют за стелющимся дымом:"Благослови же небеса -Ты первый раз одна с любимым".19135. * * *Все мы бражники здесь, блудницы,Как невесело вместе нам!На стенах цветы и птицыТомятся по облакам.Ты куришь черную трубку,Так странен дымок на ней.Я надела узкую юбку,Чтоб казаться еще стройней.Навсегда забиты окошки:Что там, изморозь или гроза?На глаза осторожной кошкиПохожи твои глаза.О, как сердце мое тоскует!Не смертного ль часа жду?А та, что сейчас танцует,Непременно будет в аду.1 января 19136. * * *Косноязычно славивший меняЕще топтался на краю эстрады.От дыма сизого и тусклого огняМы все уйти, конечно, были рады.Но в путаных словах вопрос зажжен,Зачем не стала я звездой любовной,И стыдной болью был преображенНад нами лик жестокий и бескровный.Люби меня, припоминай и плачь.Все плачущие не равны ль пред богом.Прощай, прощай! меня ведет палачПо голубым предутренним дорогам.7. * * *После ветра и мороза былоЛюбо мне погреться у огня.Там за сердцем я не уследила,И его украли у меня.Новогодний праздник длится пышно,Влажны стебли новогодних роз,А в груди моей уже не слышноТрепетания стрекоз.Ах! не трудно угадать мне вора,Я его узнала по глазам.Только страшно так, что скоро, скороОн вернет свою добычу сам.19148. * * *...И на ступеньки встретитьНе вышли с фонарем.В неверном лунном светеВошла я в тихий дом.Под лампою зеленой,С улыбкой неживой,Друг шепчет: «Сандрильона,Как странен голос твой...»В камине гаснет пламя;Томя, трещит сверчок.Ах! кто-то взял на памятьМой белый башмачокИ дал мне три гвоздики,Не подымая глаз.О милые улики,Куда мне спрятать вас?И сердцу горько верить,Что близок, близок срок,Что всем он станет меритьМой белый башмачок.19139. * * *Безвольно пощады просятГлаза. Что мне делать с ними,Когда при мне произносятКороткое, звонкое имя?Иду по тропинке в полеВдоль серых сложенных бревен.Здесь легкий ветер на волеПо-весеннему свеж, неровен.И томное сердце слышитТайную весть о дальнем.Я знаю: он жив, он дышит,Он смеет быть не печальным.191210. * * *В последний раз мы встретились тогдаНа набережной, где всегда встречались.Была в Неве высокая вода,И наводненья в городе боялись.Он говорил о лете и о том,Что быть поэтом женщине - нелепость.Как я запомнила высокий царский домИ Петропавловскую крепость! -Затем что воздух был совсем не наш,А как подарок Божий - так чудесен.И в этот час была мне отданаПоследняя из всех безумных песен.191411. * * *Покорно мне воображеньеВ изображенье серых глаз.В моем тверском уединеньеЯ горько вспоминаю вас.Прекрасных рук счастливый пленникНа левом берегу Невы,Мой знаменитый современник,Случилось, как хотели вы,Вы, приказавший мне: довольно,Поди, убей свою любовь!И вот я таю, я безвольна,Но все сильней скучает кровь.И если я умру, то кто жеМои стихи напишет вам,Кто стать звенящими поможетЕще не сказанным словам?Слепнево
191312. Отрывок...И кто-то, во мраке дерев незримый,Зашуршал опавшей листвойИ крикнул: "Что сделал с тобою любимый,Что сделал любимый твой!Словно тронуты черной, густою тушьюТяжелые веки твои.Он предал тебя тоске и удушьюОтравительницы любви.Ты давно перестала считать уколы -Грудь мертва под острой иглой.И напрасно стараешься быть веселой -Легче в гроб тебе лечь живой!.."Я сказала обидчику: "Хитрый, черный,Верно нет у тебя стыда.Он тихий, он нежный, он мне покорный,Влюбленный в меня навсегда!"191213. * * *Не будем пить из одного стаканаНи воду мы, ни сладкое вино,Не поцелуемся мы утром рано,А ввечеру не поглядим в окно.Ты дышишь солнцем, я дышу луною,Но живы мы любовию одною.Со мной всегда мой верный, нежный друг,С тобой твоя веселая подруга.Но мне понятен серых глаз испуг,И ты виновник моего недуга.Коротких мы не учащаем встреч.Так наш покой нам суждено беречь.Лишь голос твой поет в моих стихах,В твоих стихах мое дыханье веет.О, есть костер, которого не смеетКоснуться ни забвение, ни страх,И если б знал ты, как сейчас мне любыТвои сухие, розовые губы!191314. * * *У меня есть улыбка одна:Так, движенье чуть видное губ.Для тебя я ее берегу -Ведь она мне любовью дана.Все равно, что ты наглый и злой,Все равно, что ты любишь других,Предо мной золотой аналой,И со мной сероглазый жених.191315. * * *Настоящую нежность не спутаешьНи с чем, и она тиха.Ты напрасно бережно кутаешьМне плечи и грудь в меха.И напрасно слова покорныеГоворишь о первой любви.Как я знаю эти упорные,Несытые взгляды твои!191316. * * *Проводила друга до передней.Постояла в золотой пыли.С колоколенки соседнейЗвуки важные текли.Брошена! Придуманное слово -Разве я цветок или письмо?А глаза глядят уже суровоВ потемневшее трюмо.191317. * * *Сколько просьб у любимой всегда!У разлюбленной просьб не бывает.Как я рада, что нынче водаПод бесцветным ледком замирает.И я стану - Христос помоги! -На покров этот, светлый и ломкий,А ты письма мои береги,Чтобы нас рассудили потомки,Чтоб отчетливей и яснейТы был виден им, мудрый и смелый,В биографии славной твоейРазве можно оставить пробелы?Слишком сладко земное питье,Слишком полны любовные сети.Пусть когда-нибудь имя моеПрочитают в учебнике дети,И, печальную повесть узнав,Пусть они улыбнуться лукаво...Мне любви и покоя не дав,Подари меня горькою славой.191318. * * *Здравствуй! Легкий шелест слышишьСправа от стола?Этих строчек не допишешь -Я к тебе пришла.Неужели ты обидишьТак, как в прошлый раз,-Говоришь, что рук не видишь,Рук моих и глаз.У тебя светло и просто.Не гони меня туда,Где под душным сводом мостаСтынет грязная вода.191319. * * *Цветов и неживых вещейПриятен запах в этом доме.У грядок груды овощейЛежат, пестры, на черноземе.Еще струится холодок,Но с парников снята рогожа.Там есть прудок, такой прудок,Где тина на парчу похожа.А мальчик мне сказал, боясь,Совсем взволнованно и тихо,Что там живет большой карасьИ с ним большая карасиха.191320. * * *Каждый день по-новому тревожен,Все сильнее запах спелой ржи.Если ты к ногам моим положен,Ласковый, лежи.Иволги кричат в широких кленах,Их ничем до ночи не унять.Любо мне от глаз твоих зеленыхОс веселых отгонять.На дороге бубенец зазвякал —Памятен нам это легкий звук.Я спою тебе, чтоб ты не плакал,Песенку о вечере разлук.191321. * * *Мальчик сказал мне: "Как это больно!"И мальчика очень жаль...Еще так недавно он был довольнымИ только слыхал про печаль.А теперь он знает все не хужеМудрых и старых вас.Потускнели и, кажется, стали ужеЗрачки ослепительных глаз.Я знаю: он с болью своей не сладит,С горькой болью первой любви.Как беспомощно, жадно и жарко гладитХолодные руки мои.1913. Осень22. * * *Высокие своды костелаСиней, чем небесная твердь...Прости меня, мальчик веселый,Что я принесла тебе смерть -За розы с площадки круглой,За глупые письма твои,За то, что, дерзкий и смуглый,Мутно бледнел от любви.Я думала: ты нарочно -Как взрослые хочешь быть.Я думала томно-порочныхНельзя, как невест, любить.Но все оказалось напрасно.Когда пришли холода,Следил ты уже бесстрастноЗа мной везде и всегда,Как будто копил приметыМоей нелюбви. Прости!Зачем ты принял обетыСтрадальческого пути?И смерть к тебе руки простерла...Скажи, что было потом?Я не знала, как хрупко горло Под синим воротником.Прости меня, мальчик веселый,Совенок замученный мой!Сегодня мне из костелаТак трудно уйти домой.1913. Ноябрь23. * * *М. ЛозинскомуОн длится без конца - янтарный, тяжкий день!Как невозможна грусть, как тщетно ожиданье!И снова голосом серебряным оленьВ зверинце говорит о северном сиянье.И я поверила, что есть прохладный снегИ синяя купель для тех, кто нищ и болен,И санок маленьких такой неверный бегПод звоны древние далеких колоколен.191224. Голос памятиО. А. Глебовой-СудейкинойЧто ты видишь, тускло на стену смотря,В час, когда на небе поздняя заря?Чайку ли на синей скатерти водыИли флорентийские сады?Или парк огромный Царского Села,Где тебе тревога путь пересекла?Иль того ты видишь у своих колен,Кто для белой смерти твой покинул плен?Нет, я вижу стену только — и на нейОтсветы небесных гаснущих огней.191325. * * *Я научилась просто, мудро жить,Смотреть на небо и молиться Богу,И долго перед вечером бродить,Чтоб утомить ненужную тревогу.Когда шуршат в овраге лопухиИ никнет гроздь рябины желто-красной,Слагаю я веселые стихиО жизни тленной, тленной и прекрасной.Я возвращаюсь. Лижет мне ладоньПушистый кот, мурлыкает умильней,И яркий загорается огоньНа башенке озерной лесопильни.Лишь изредка прорезывает тишьКрик аиста, слетевшего на крышу.И если в дверь мою ты постучишь,Мне кажется, я даже не услышу.191226. * * *Здесь все то же, то же, что и прежде,Здесь напрасным кажется мечтать.В доме, у дороги непроезжей,Надо рано ставни запирать.Тихий дом мой пуст и неприветлив,Он на лес глядит одним окном,В нем кого-то вынули из петлиИ бранили мертвого потом.Был он грустен или тайно-весел,Только смерть — большое торжество.На истертом красном плюше креселИзредка мелькает тень его.И часы с кукушкой ночи рады,Все слышней их четкий разговор.В щелочку смотрю я: конокрадыЗажигают за холмом костер.И, пророча близкое ненастье,Низко, низко стелется дымок.Мне не страшно. Я ношу на счастьеТемно-синий шелковый шнурок.1912. Май27. БессонницаГде-то кошки жалобно мяукают,Звук шагов я издали ловлю...Хорошо твои слова баюкают:Третий месяц я от них не сплю.Ты опять, опять со мной, бессонница!Неподвижный лик твой узнаю.Что, красавица, что, беззаконница,Разве плохо я тебе пою?Окна тканью белою завешены,Полумрак струится голубой...Или дальней вестью мы утешены?Отчего мне так легко с тобой?191228. * * *Ты знаешь, я томлюсь в неволе,О смерти Господа моля.Но все мне памятна до болиТверская скудная земля.Журавль у ветхого колодца,Над ним, как кипень, облака,В полях скрипучие воротца,И запах хлеба, и тоска.И те неяркие просторы,Где даже голос ветра слаб,И осуждающие взорыСпокойных загорелых баб.191329. * * *Углем наметил на левом бокуМесто, куда стрелять,Чтоб выпустить птицу - мою тоскуВ пустынную ночь опять.Милый! Не дрогнет твоя рука,И мне недолго терпеть.Вылетит птица - моя тоска,Сядет на ветку и станет петь.Чтоб тот, кто спокоен в своем дому,Раскрывши окно, сказал:"Голос знакомый, а слов не пойму",-И опустил глаза.191430. * * *Помолись о нищей, о потерянной,О моей живой душе,Ты, в своих путях всегда уверенный,Свет узревший в шалаше.И тебе, печально-благодарная,Я за это расскажу потом,Как меня томила ночь угарная,Как дышало утро льдом.В этой жизни я немного видела,Только пела и ждала.Знаю: брата я не ненавиделаИ сестры не предала.Отчего же Бог меня наказывалКаждый день и каждый час?Или это ангел мне указывалСвет, невидимый для нас?1912. Май
Флоренция31. * * *Вижу выцветший флаг над таможнейИ над городом желтую муть.Вот уж серде мое осторожнейЗамирает, и больно вздохнуть.Стать бы снова приморской девчонкой,Туфли на босу ногу надеть,И закладывать косы коронкой,И взволнованным голосом петь.Все глядеть бы на смуглые главыХерсонесского храма с крыльцаИ не знать, что от счастья и славыБезнадежно дряхлеют сердца.191332. * * *Плотно сомкнуты губы сухие,Жарко пламя трех тысяч свечей.Так лежала княжна ЕвдокияНа душистой сапфирной парче.И, согнувшись, бесслезно молиласьЕй о слепеньком мальчике мать,И кликуша без голоса билась,Воздух силясь губами поймать.А пришедший из южного краяЧерноглазый, горбатый старик,Словно к двери небесного рая,К потемневшей ступеньке приник.1913. Осень33. * * *Умирая, томлюсь о бессмертьи.Низко облако пыльной мглы...Пусть хоть голые красные черти,Пусть хоть чан зловонной смолы.Приползайте ко мне, лукавьте,Угрозы из ветхих книг,Только память вы мне оставьте,Только память в последний миг.Чтоб в томительной веренице Не чужим оказался ты,Я готова платить сторицейЗа улыбки и за мечты.Смертный час, наклонясь, напоитПрозрачною сулемой.А люди придут, зароютМое тело и голос мой.191234. 8 ноября 1913 годаСолнце комнату наполнилоПылью жаркой и сквозной.Я проснулась и припомнила:Милый, нынче праздник твой.Оттого и оснеженнаяДаль за окнами тепла,Оттого и я, бессонная,Как причастница спала.1913вариант ++. * * *Дал Ты мне молодость трудную.Столько печали в пути.Как же мне душу скуднуюБогатой Тебе принести?Долгую песню, льстивая,О славе поет судьба.Господи, я нерадивая,Твоя скупая раба.Ни розою, ни былинкоюНе буду в садах Отца.Я дрожу над каждой соринкою,Над каждым словом глупца.19 декабря 191235. * * * Ты пришел меня утешить, милый,Самый нежный, самый кроткий...От подушки приподняться нету силы,А на окнах частые решетки.Мертвой, думал, ты меня застанешь,И принес веночек неискусный.Как улыбкой сердце больно ранишь,Ласковый, насмешливый и грустный.Что теперь мне смертное томленье!Если ты еще со мной побудешь,Я у Бога вымолю прощеньеИ тебе, и всем, кого ты любишь.1913. Май
Петербург36. * * *Ты письмо мое, милый, не комкай.До конца его, друг, прочти.Надоело мне быть незнакомкой,Быть чужой на твоем пути.Не гляди так, не хмурься гневно.Я любимая, я твоя.Не пастушка, не королевнаИ уже не монашенка я -В этом сером, будничном платье,На стоптанных каблуках...Но, как прежде, жгуче объятье,Тот же страх в огромных глазах.Ты письмо мое, милый, не комкай,Не плачь о заветной лжи,Ты его в своей бедной котомкеНа самое дно положи.191237. * * *Н. Г.В ремешках пенал и книги были,Возвращалась я домой из школы.Эти липы, верно, не забылиНашу встречу, мальчик мой веселый.Только, ставши лебедем надменным,Изменился серый лебеденок.А на жизнь мою лучом нетленнымГрусть легла, и голос мой незвонок.1912. Царское Село38. * * *Со дня Купальницы-АграфеныМалиновый платок хранит.Молчит, а ликует, как царь Давид.В морозной келье белы стены,И с ним никто не говорит.Приду и стану на порог,Скажу: "Отдай мне мой платок!"Осень 191339. * * *Я с тобой не стану пить вино,Оттого что ты мальчишка озорной.Знаю я - у вас заведеноС кем попало целоваться под луной.А у нас - тишь да гладь,Божья благодать.А у нас - светлых глазНет приказу подымать.191340. * * *Вечерние часы перед столом.Непоправимо белая страница.Мимоза пахнет Ниццей и теплом.В луче луны летит большая птица.И, туго косы на ночь заплетя,Как будто завтра нужны будут косы,В окно гляжу я, больше не грустя,На море, на песчаные откосы.Какую власть имеет человек,Который даже нежности не просит!Я не могу поднять усталых век,Когда мое он имя произносит.191341. * * *Как вплелась в мои темные косыСеребристая нежная прядь,-Только ты, соловей безголосый,Эту муку сумеешь понять.Чутким ухом далекое слышишьИ на тонкие ветки ракит,Весь нахохлившись, смотришь - не дышишь,-Если песня чужая звучит.А еще так недавно, недавноЗамирали вокруг тополя,И звенела и пела отравноНесказанная радость твоя.191242. * * *О тебе вспоминаю я редкоИ твоей не пленяюсь судьбой,Но с души не стирается меткаНезначительной встречи с тобой.Красный дом твой нарочно миную,Красный дом твой над мутной рекой.Но я знаю, что горько волнуюТвой пронизанный солнцем покой.Пусть не ты над моими устами Наклонялся, моля о любви,Пусть не ты золотыми стихамиОбессмертил томленья мои -Я над будущим тайно колдую,Если вечер совсем голубой,И предчувствую встречу вторую,Неизбежную встречу с тобой.191343. Стихи о Петербурге1И вновь Исакий в облаченьеИз литого серебра.Стынет в грозном нетерпеньеКонь великого Петра.Ветер душный и суровыйС черных труб сметает гарь...Ах! своей столицей новой Недоволен государь.2Сердце бьется ровно, мерно.Что мне долгие года!Ведь под аркой на ГалернойНаши тени навсегда.Сквозь опущенные векиВижу, вижу, ты со мной,И в руке твоей навекиНераскрытый веер мой.Оттого, что стали рядомМы в блаженный миг чудес,В миг, когда над Летним садомМесяц розовый воскрес,-Мне не надо ожиданийУ постылого окнаИ томительных свиданий.Вся любовь утолена.Ты свободен, я свободна,Завтра лучше, чем вчера,-Над Невою темноводной,Под улыбкою холоднойИмператора Петра.191344. * * *Знаю, знаю - снова лыжиСухо заскрипят.В синем небе месяц рыжий,Луг так сладостно покат.Во дворе горят окошки,Тишиной удалены.Ни тропинки, ни дорожки,Только проруби темны.Ива, дерево русалок,Не мешай мне на пути!В снежных ветках черных галок,Черных галок приюти.191345. ВенецияЗолотая голубятня у воды,Ласковой и млеюще-зеленой;Заметает ветерок соленыйЧерных лодок узкие следы.Сколько нежных, странных лиц в толпе.В каждой лавке яркие игрушки:С книгой лев на вышитой подушке,С книгой лев на мраморном столбе.Как на древнем, выцветшем холсте,Стынет небо тускло-голубое...Но не тесно в этой теснотеИ не душно в сырости и зное.191246. * * *Протертый коврик под иконой,В прохладной комнате темно,И густо плющ темно-зеленыйЗавил широкое окно.От роз струится запах сладкий,Трещит лампадка, чуть горя.Пестро расписаны укладкиРукой любовной кустаря.И у окна белеют пяльцы...Твой профиль тонок и жесток.Ты зацелованные пальцыБрезгливо прячешь под платок.А сердцу стало страшно биться,Такая в нем теперь тоска...И в косах спутанных таитсяЧуть слышный запах табака.191247. ГостьВсе как раньше: в окна столовойБьется мелкий метельный снег,И сама я не стала новой,А ко мне приходил человек.Я спросила: "Чего ты хочешь?"Он сказал: "Быть с тобой в аду".Я смеялась: "Ах, напророчишьНам обоим, пожалуй, беду".Но, поднявши руку сухую,Он слегка потрогал цветы:"Расскажи, как тебя целуют,Расскажи, как целуешь ты".И глаза, глядевшие тускло,Не сводил с моего кольца.Не один не двинулся мускулПросветленно-злого лица.О, я знаю: его отрада -Напряженно и страстно знать,Что ему ничего не надо,Что мне не в чем ему отказать.1 января 191448. * * *Александру БлокуЯ пришла к поэту в гости.Ровно полдень. Воскресенье.Тихо в комнате просторной,А за окнами морозИ малиновое солнцеНад лохматым сизым дымом...Как хозяин молчаливыйЯсно смотрит на меня!У него глаза такие,Что запомнить каждый должен;Мне же лучше, осторожной,В них и вовсе не глядеть.Но запомнится беседа,Дымный полдень, воскресенье,В доме сером и высоком У морских ворот Невы.1914. Январь[Ахматова А., Избранное, Сост. и послесл. Н. Банникова, М., "Художественная литература", 1974]=== NB. В сборник "Четки" также иногда ====== включают следующие стихотворения: ===* * *"Горят твои ладони,В ушах пасхальный звон,Ты как святой Антоний,Виденьем искушен"."Зачем во дни святыеВорвался день один,Как волосы густыеБезумных Магдалин".И то лишь первый раз"."Сильней всего на светеЛучи спокойных глаз"."То дьявольские сети,Нечистая тоска"."Белей всего на светеБыла ее рука".1915
Метки: цикл стихотворений анны ахматовой "четки" |
|
| РУССКИЙ ФАУСТ, или тайна поэмы «Двенадцать» |
| Александр Александрович Блок шагнул из дореволюционного Серебряного века русской литературы в литературу советскую и стал, безо всякого сомнения, самым значительным русским поэтом ушедшего столетия. Классиком он стал еще при жизни благодаря поэме «Двенадцать». О «Двенадцати» написано много, очень много. И будет написана еще не одна гора книг. Слишком многогранно и сложно для понимания это произведение. В последние же годы наметилась тенденция к замалчиванию поэмы. Ее перестали включать в новейшие учебники-хрестоматии по русской литературе для общеобразовательной школы. Чаще всего ограничиваются лирикой Блока времен стихов о Прекрасной Даме, или, на худой конец, «Скифами». Всегда самым спорным местом в «Двенадцати» было появление в ее финале Иисуса Христа. В советские времена блоковедам мешали найти стройное объяснение такой концовке идеологические шоры. Но и современная эпоха на этот счет небезгрешна. Вот что мы, например, читаем в учебнике для общеобразовательных учреждений «Русская литература XX века» под редакцией В.В. Агеносова (1997): «Главное... заключается в том, что образ Христа позволяет поэту оправдать революцию с точки зрения высшей справедливости». С таким подходом нельзя согласиться. Блоку не нужно было «оправдывать» революцию. Он решал принципиально иные задачи. Какие? Об этом наш рассказ. За весь 1917 год Александр Блок не написал ни одного стихотворения, ни одной статьи. Февральскую революцию он встретил, находясь в действующей армии. Затем стал работать в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, участвовал в различных культурно-просветительных мероприятиях. Однако как поэт и публицист он молчал. Молчание было вынужденное. Как поэт гражданин он не мог писать лирические стихи в условиях, когда в России разворачивалась революция, ломались судьбы многих и многих людей. Блоку важно было определиться, с кем он, с революцией, с большевиками или нет. Очень любопытна последняя его запись в Дневнике 1917 года, датируемая 19 октября: «Вчера - в Совете рабочих и солдатских депутатов произошел крупный раскол среди большевиков. Зиновьев, Троцкий и пр. считали, что выступление 20-го нужно, каковы бы не были его результаты, и смотрели на эти результаты пессимистически. Один только Ленин верит, что захват власти демократией действительно ликвидирует войну и наладит все в стране». Последнюю мысль Александр Блок изложил и в разговоре с Михаилом Бабенчиковым, состоявшемся в сентябре или октябре 1917 года: «Наше несчастие в неверии. Один Ленин верит, и если его вера победит, мир снова выйдет на широкую дорогу. Один только Ленин». Воспоминания, как известно, очень ненадежны в качестве исторического источника. Любой мемуарист имеет тягу к тому, чтобы что-нибудь присочинить и выдать желаемое за действительное. Поэтому, может быть, особо доверять Михаилу Бабенчикову в достоверности передаваемых слов Блока не стоит. Важно другое. В предоктябрьские и, очевидно, послеоктябрьские дни Александр Блок, размышляя о судьбах России, неизбежно подходил к вопросу о роли Ленина в российской и мировой революции. Как отмечают современники, Блок был скрытным человеком, многое держал в себе. В июне 1921 года, предчувствуя грядущую смерть, Блок принялся уничтожать свои записные книжки. Не все, разумеется. Но свои записи за октябрь-декабрь 1917 года он предал огню. Они, эти записи, могли бы раскрыть тайну появления Иисуса Христа в поэме «Двенадцать». И Блок это понимал. Но свое последнее, самое для него святое он большевикам не отдал. Известно, что Лев Троцкий предлагал ему переписать конец поэмы, поставить вместо Христа Ленина. Блок отказал. «А все-таки Христа я никому не отдам», - говорил он. Троцкий ответил ему в 1923 году, в книге «Литература и революция». «Конечно, Блок не наш. - Писал Троцкий. - Но он рванулся к нам. Рванувшись, надорвался. Но плодом его порыва стало самое значительное произведение нашей эпохи. Поэма «Двенадцать» останется навсегда». В августе 1918 года Александр Блок поведал Самуилу Алянскому, первому издателю «Двенадцати» в виде отдельной книги, как Иисус Христос появился в поэме: «Я люблю ходить по улицам города в такие ночи, когда природа буйствует. Вот в одну такую на редкость вьюжную, зимнюю ночь мне и привиделось светлое пятно; оно росло, становилось огромным. Оно волновало и влекло. За этим огромным мне мыслилось Двенадцать и Христос». Появление Христа в финале поэмы не устраивало Блока. В феврале 1918 года, когда поэма уже была написана, но еще не опубликована, он вновь и вновь обращался к этому образу. В записной книжке за 18 февраля Блок написал: «Что Христос идет перед ними - несомненно. Дело не в том, «достойны ли они его», а страшно то, что он опять с ними и другого пока нет, а надо Другого?» Через день в Дневнике Блок запишет: «Страшная мысль этих дней: не в том дело, что красногвардейцы «не достойны» Иисуса, который идет с ними сейчас: а в том, что именно Он идет с ними, а надо, чтобы шел Другой». Другим мог быть только Ленин. Но он был жив. К тому же, для Блока эта фигура была все же мелковата. Октябрь-декабрь 1917 года были для Блока временем осмысления судеб российской революции. Он прекрасно понимал, что свершилось нечто очень значительное. Большевики тогда трубили о мировой революции, и Блок, пожалуй, склонялся, что такая перспектива реальна. Он прекрасно видел, что светлое будущее, рисуемое большевистскими идеологами, делается довольно грязными руками. В ноябре 1917 года ему пришло известие, что разграблено и конфисковано в пользу государства имение Бекетовых в подмосковном Шахматове. В течение 36 лет, вплоть до 1916 года, Александр Блок проводил каждое лето в этом фамильном гнезде деда по линии матери. Даже в 1918 году, по признанию поэта, ему снилось Шахматово. Однако, по свидетельствам современников, на соболезнования по поводу потери Шахматова, Блок неизменно отвечал: «Так надо. Поэт ничего не должен иметь». Но безоговорочно поддерживать большевиков Блок не мог. В поэме «Двенадцать» он отнюдь не идеализирует шагающих по завьюженному Петрограду красногвардейцев, символизирующих «новый мир». Убита красногвардейцем Петрухой Катька-проститутка. И вообще, они «идут без имени святого». Образы «старого мира» в лице попа, буржуя и прочих его представителей, включая «пса безродного», так же нелицеприятны. Давно замечено: если поэт, писатель или публицист принимает какое-то судьбоносное решение, то он, как правило, берется за перо. Александр Блок сделал это 30 декабря 1917 года, начав писать программную статью «Интеллигенция и революция». Статья была закончена 9 января 1918 года, а 19 января опубликована в левоэсеровской газете «Знамя труда», с которой Александр Блок тогда активно сотрудничал. Квинтэссенция статьи была оглашена Блоком 18 января в интервью газете «Петроградское эхо»: «Может ли интеллигенция работать с большевиками? - Может и обязана». Разгон в ночь с 5 на 6 января Учредительного собрания означал, что пути революции определились. Большевики тогда еще в союзе с левыми эсерами решились править Россией самостоятельно. Видимо, эта поворотная ночь, логически завершившая дело, начатое в ночь с 25 на 26 октября 1917 года, стала исходной для того, чтобы Александр Блок начал писать «Двенадцать». 6 января он делает в своей записной книжке пометку: «К вечеру - циклон. - Слухи о том, что Учредительное собрание разогнали в 5 часов утра». 7 января в ней появляется лаконичная запись: «Vie de Iesus». Значит, в этот день он читал очень почитаемую им книгу Эрнста Ренана «Жизнь Иисуса». В своем Дневнике за это же число Блок набрасывает план задуманной пьесы про Иисуса Христа. В нем присутствует любопытная фраза: «У Иуды - лоб, нос и перья бороды, как у Троцкого». Днем позже, 8 января, Александр Блок приступает к сочинению поэмы «Двенадцать». В его записной книжке так и записано: «Весь день - «Двенадцать». Дальше - суета. Блок снует по разным комиссиям, занимается всевозможными общественными делами. 25 января не выдерживает. В записной книжке появляется запись: «Думы, думы - и планы, столько, что мешает приняться за что-либо прочно. А свое бы писать (Иисус)». На следующий день, 26 января, он отмечает в блокноте: «Декрет о новом календаре (с 1 февраля = 14)». Видимо, реформа календаря, предпринятая большевиками, подстегнула Блока. Он очень хотел закончить рукопись до наступления нового, григорианского, стиля в российском летоисчислении. 27 января Блок вновь садится за «Двенадцать», посвящает ей весь следующий день. 29 января, в день окончания поэмы, черкает в записной книжке: «... Я понял Faust''а... Сегодня я - гений». Фауст совершил безнравственный поступок. Заключил союз с дьяволом взамен на новые знания, богатство и мирские наслаждения. Александр Блок пошел на сделку не с дьяволом, но с большевиками. Заканчивая поэму, он понимал, что обратного хода уже не будет. Друзья и коллеги, не принявшие революцию, не могли ему простить этой измены. Он рубил концы. И мнил себя русским Фаустом. Несколькими днями позже этот свой выбор он станет, как бы, примеривать применительно к другим. 1(14) февраля Блок, видимо, под влиянием встречи с Евгенией Федоровной Книпович, записал в Дневнике: «Женщина, может быть, тоже может пройти Фаустовский путь». По версии многих немецких авторов, разрабатывавших в своем творчестве легенду о Фаусте, их героя, в конце концов, ждало наказание за сговор с нечистой силой. Однако И. Гёте дал принципиально иную трактовку Фаустовского пути. Его Фауст сумел перехитрить Мефистофеля, творил и добрые дела, благодаря чему оказался после смерти в раю, а не в аду. Гётевского «Фауста» Александр Блок перечитывал неоднократно. Как в русском переводе, так и в оригинале. И именно этот вариант Фаустовского пути, заканчивая «Двенадцать», он выбирал для себя. Конечно, такой подход не мог не сказаться на концовке поэмы. Иисус Христос, идущий «в белом венчике из роз» впереди двенадцати красногвардейцев-»апостолов», становился своеобразным гарантом для самого Блока на его пути в благополучное бессмертие. Однако не только чисто личностные мотивы побуждали Блока выдвигать на передний план именно Иисуса Христа. Пожалуй, главным позывом был мировоззренческий. Человеческое мышление по своей сути ассоциативно. Переживая тот или иной миг, мы всегда его соизмеряем с тем, что было когда-то. Так и Блок. Он искал аналогий переживаемой им эпохе и находил их в начале нашей эры. Совсем не случайно, закончив «Двенадцать», он берется за статью про Катилину. Причем ни много ни мало, а называет Катилину, про «заговор» которого есть упоминания практически во всех учебниках по древней истории, «римским большевиком». Наиболее полно свои мировоззренческие позиции Александр Блок изложил в статье «Владимир Соловьев и наши дни», написанной в августе 1920 года и приуроченной к 20-летию со дня смерти этого философа. Поскольку Соловьев был «запрещенным» в советские времена, блоковеды той поры никогда не цитировали и не упоминали эту статью. А потому и русские школьники не могли разобраться, почему в финале поэмы «Двенадцать» появляется Иисус Христос. Эта статья, во многом объясняет противоречивость поэмы «Двенадцать». «Наше время сравнивают со временем великой французской революции», - пишет Александр Блок. Но это, по его мнению, не вся правда. «Все отчетливее сквозят в нашем времени черты не промежуточной эпохи, а новой эры, наше время напоминает не столько рубеж XVIII и XIX века, сколько первые столетия нашей эры». Тогда цивилизованный мир, представленный, прежде всего местностями, входившими в Римскую империю, был расколот на две части: старую половину и новую. Постепенно римская цивилизация отступала под натиском варваров. Но вызревала и третья сила - христианство, ставшее «равнодействующей между двумя мирами». «Никаких намеков на существование подобной третьей силы европейский XVIII век нам еще не дает», - отмечает Блок. Революционные вихри начала XX века еще не полностью высветили начало новой эры, хотя и раскололи мир на две половины. «... Не все черты нового мира определились отчетливо, - замечает Блок, - ... музыка его еще заглушена, ... имени он еще не имеет, ... третья сила далеко еще не стала равнодействующей, и шествие ее далеко не опередило величественных шествий мира сего». Ленин не мог быть Христом. |
Метки: блок. поэма "двенадцать". |
|
“Фауст” - величайшее создание поэтического духа.
А. С. Пушкин
Гете работал над “Фаустом” более шестидесяти лет. Образ великого искателя истины взволновал его еще в юности и сопутствовал ему до конца жизни.
Произведение Гете написано в форме трагедии. Правда, оно далеко выходит за пределы тех возможностей, какие имеет сцена. Это скорее диалогизированная эпическая поэма, глубочайшая по своему философскому содержанию, многообъемлющая по широте отображения жизни.
В философии Гете идея диалектического единства противоположностей является, пожалуй, одной из главных идей. В борьбе противоречий создается гармония мира, в столкновении идей - истина. Поэт постоянно напоминает нам об этом. (Во времена Гете, как известно, создавалась диалектика Гегеля.) Два героя произведения немецкого поэта - Фауст и Мефистофель - наглядно демонстрируют это диалектическое родство положительного и отрицательного начал.
Рожденный суеверной народной фантазией, образ Мефистофеля в произведении Гете воплощает в себе дух отрицания и разрушения.
Мефистофель много разрушает и уничтожает, но он не может уничтожить основное - жизнь.
Бороться иногда мне не хватает сил,
Ведь скольких я уже сгубил,
А жизнь течет себе широкою рекою...
В сущности, он тоже созидает, но через отрицание:
Частица силы я,
Желавшей вечно зла, творившей лишь благое.
Н. Г. Чернышевский оставил глубокомысленные суждения об этом персонаже: “Отрицание, скептицизм необходимы Человеку, как возбуждение деятельности, которая без того заснула бы. И именно скептицизмом утверждаются истинные убеждения”. Поэтому в споре Фауста и Мефистофеля, а они постоянно спорят, нужно всегда видеть некое взаимное пополнение единой идеи. Гете не всегда за Фауста и против Мефистофеля. Чаще всего он мудро признает правоту и того и другого.
Вкладывая в свои образы высокие философские иносказания, Гете отнюдь не забывает о художественной конкретности образа. Фауст и Мефистофель наделены определенными человеческими чертами, поэт обрисовал своеобразие их характеров, Фауст - неудовлетворенный, мятущийся, “бурный гений”, страстный, готовый горячо любить и сильно ненавидеть, он способен заблуждаться и совершать трагические ошибки. Натура горячая и энергичная, он очень чувствителен, его сердце легко ранить, иногда он беспечно эгоистичен по неведению и всегда бескорыстен, отзывчив, человечен. Фауст Гете не скучает. Он ищет. Ум его в постоянных сомнениях и тревогах. Фауст - это жажда постижения, вулканическая энергия познания. Фауст и Мефистофель - антиподы. Первый жаждет, второй насыщен; первый алчен, второй сыт по горло, первый рвется “за пределы”, второй знает, что там нет ничего, там пустота, и Мефистофель играет с Фаустом, как с неразумным мальчиком, смотря на все его порывы, как на капризы, и весело им потакает - ведь у него, Мефистофеля, договор с самим Богом.
Мефистофель уравновешен, страсти и сомнения не волнуют его грудь. Он глядит на мир без ненависти и любви, он презирает его. В его колких репликах много печальной правды. Это отнюдь не тип злодея. Он издевается над гуманным Фаустом, губящим Маргариту, но в его насмешках звучит правда, горькая даже для него - духа тьмы и разрушения. Это тип человека, утомленного долгим созерцанием зла и разуверившегося в хороших началах мира. Он не похож на Сатану Мильтона. Тот страдает. В его груди - пламень. Он сожалеет о потерянном Эдеме и ненавидит Бога. Он жаждет мести и непреклонен, горд и свободолюбив. Свобода для него дороже Эдема. Мефистофель не похож и на лермонтовского Демона. Тот устал от вечности. Ему холодно в просторах Вселенной. Он хочет любви простой, человеческой. Он готов положить к ногам смертной девушки и вечность, и все свое могущество. Но оно бессильно перед непритязательным сердцем смертной девушки. Вечность и бесконечность ничтожны в сравнении с кратким как миг счастьем смертного. И он, лермонтовский Демон, печален.
Мефистофель Гете подчас добрый малый. Он не страдает, ибо не верит ни в добро, ни в зло, ни в счастье. Он видит несовершенство мира и знает, что оно - вечно, что никакими потугами его не переделать. Ему смешон человек, который при всем своем ничтожестве пытается что-то исправить в мире. Ему забавны эти потуги человека, он смеется. Смех этот снисходительный. Так смеемся мы, когда ребенок сердится на бурю. Мефистофель даже жалеет человека, полагая, что источник всех его страданий - та самая искра Божья, которая влечет его, человека, к идеалу и совершенству, недостижимому, как это ясно ему, Мефистофелю.
Мефистофель умен. Сколько иронии, издевательства над ложной ученостью, тщеславием людским в его разговоре со студентом, принявшим его за Фауста!
Теория, мой друг, суха,
Но зеленеет жизни древо.
Он разоблачает лжеучения (“спешат явленья обездушить”), иронически поучает юнца: “Держитесь слов”, “Бессодержательную речь всегда легко в слова облечь”, “Спасительная голословность избавит вас от всех невзгод”, “В того невольно верят все, кто больше всех самонадеян” и т. д. Попутно Гете устами Мефистофеля осуждает и консерватизм юридических основ общества, когда законы - “как груз наследственной болезни”. Вот такими предстают главные герои Гете. Поэт выбрал и переработал, многовековую легенду о докторе Фаусте и переработал ее по-своему, на свой философский и художественный манер. Все произведение раскрывает эстетические взгляды Гете, которые и подтверждаются с помощью диалектичности образов Фауста и Мефистофеля. Уже “Пролог на небесах” раскрыл философию автора, его взгляды на человека, общество, природу.
Поэма Гете напоминает гигантскую симфонию, через которую проходит, варьируясь, то затихая, то набирая силу, по пути подхватывая новые мотивы, сливаясь с ними, затухая и возгораясь снова и снова, единая тема - Человек, Общество, Природа. В “Прологе на небесах” идет речь именно о нравственной стойкости человека, о его способности противостоять низменным инстинктам. Все эти проблемы и решает Гете с помощью диалектического единства противоположностей - Фауста и Мефистофеля.
|
Метки: фауст и мефистофель. |
|
Метки: одиссей и пенелопа. скитания одиссея. |
|
Какой венецианец, кавалер галантного века известен всему миру как поэт, драматург, переводчик, историк, дипломат, музыкант и прочее и прочее? Чье имя - синоним гедонизма? Кому покорялись женщины, мужчины и сдавались на милость целые города? Да, это он, Джакомо Казанова, шевалье де Сенегаль. И только один город не пожелал знать его - родная Венеция. А блудный сын всю жизнь стремился вернуться домой.
У Дворца дожей сновали рабочие в ярких комбинезонах, снимая с постамента изваянного в бронзе Казанову. Приняв на борт необычный груз, баржа вышла в море. Некоторое время на палубе еще можно было различить силуэт знаменитого искателя приключений, но cудно уходило все дальше, пока не превратилось в едва различимую точку.
Великий авантюрист в который уже раз покидал Венецию. Теперь уже точно навсегда.
Сутана, мундир, дорожный камзол
Чуть больше двухсот лет адепт науки и богатейший человек своего времени граф Вальдштейн разыскал в Париже забытого богом и людьми старика и привез его к себе в Богемию. Чудаковатый старик был словно ожившей картинкой прошлого: пудрил косу, гнусавил приторные комплименты всем дамам замка Дукс, а камзол его сиял фальшивыми бриллиантами (настоящие-то были давно проданы).
Трясущаяся старческая рука так и блуждала под юбками служанок, но даже самый дрянной слуга не желал оказывать должного почтения этому господину.
Старик был ворчлив, привередлив, постоянно бранился и целыми днями что-то писал, запершись в библиотеке. По тринадцать часов кряду он водил пером бумаге, заново воссоздавая свою жизнь в «Мемуарах».
Когда он умер, его похоронили на небольшом местном кладбище за часовней Святой Варвары, поставив на могиле камень с простой надписью «Casanova MDCCLXXXIX». Это имя мало что говорило современникам, но в одночасье облетело Европу после опубликования воспоминаний старика. Издатели, не подозревая, выпустили джина из бутылки.
...Венеции все еще снится ее великое прошлое.
Сегодня город представляется нам декорацией к старой сказке. А в былые времена Светлейшая республика - так величали когда-то Венецию - осеняла своей властью всю Адриатику и не боялась перечить Риму и Византии. Десятки судов заходили в устье Большого канала, поднимались к рынкам Риальто и выгружали из трюмов пряности и шелка, кожу и вино, мрамор, серебро. Пестрая, разноликая толпа наполняла венецианские улицы, и город словно впитал многоязыкий гомон.
Но к веку восемнадцатому, в котором жил Казанова, Венеция устала от войн и эпидемий и устроила себе грандиозный отдых. Ветер легкомыслия, радостного беспутства витал тогда над всей Европой, но Венеция слыла законодательницей мод галантного века. Это было время кричащей роскоши, утонченных наслаждений и изнеженной праздности. Венеция открыла свои сундуки и швыряла деньги на ветер. На Большом канале возводились новые и украшались старые палаццо. Нувориши и аристократы, стремясь перещеголять друг друга, одевали свои дворцы в золото, мрамор и порфир. Город не так уж сильно изменился за последние два-три столетия. Мы еще можем увидеть отсвет той эпохи. Но чего нам не постичь уже никогда, так это атмосферы, которая царила в те времена в городе Святого Марка.
Двери игорных домов, борделей, кафе и трактиров не закрывались ни днем, ни ночью. Венеция удовлетворяла все капризы своих патрициев и их гостей. Неподалеку от Риальто сохранилась набережная с красноречивым названием Fondamenta di Tette - набережная Титек. Здесь всегда можно было найти шлюх на любой вкус. В ожидании клиентов они высовывались из окон, обнажив грудь, как и предписывали им законы Светлейшей республики. В этом городе запретных удовольствий должен был появиться человек, способный саму жизнь посвятить наслаждениям. И он появился.
В семье актеров Гаэтано Казановы и Дзанетты Фарусси родился мальчик, которого нарекли Джакомо. Не было для венецианцев развлечения более любимого, чем театральные представления, и ремесла более презираемого, чем ремесло актера. Знатного происхождения Джакомо не досталось, зато достался великий талант к перевоплощению. Большую часть детства мальчишка провел под присмотром бабушки. Родители колесили с гастролями и мало занимались сыном. Ребенок рос болезненным, его часто мучили кровотечения. Однажды после очередного приступа бабушка отвезла внука к колдунье на остров Мурано. С того дня ребенок больше не болел.
Мурано - остров в лагуне, прославившийся на весь мир благодаря искусству стеклодувов, - будто Венеция в миниатюре: те же каналы, мостики и гондолы. Когда-то здесь проживало 50 000 человек, на Мурано был свой мэр и своя «Золотая книга», в которую, как и в большой Венеции, золотом вносили имена правящей знати. Еще в 1291 году из-за частых пожаров из Венеции на Мурано перевезли все стекольные мастерские. Чудесное стекло составляло одну из главных статей дохода Светлейшей республики и мастерам, создававшим великолепные кубки, чаши и бокалы, запрещалось покидать остров.
Пятнадцать лет спустя юный аббат Казанова прочитал свою первую проповедь. Прихожане с удовольствием слушали статного юношу. После проповеди кошелек для пожертвований был полон денег и любовных записочек от прихожанок. Внешность составляла главное богатство, и он ревностно следил за ней - тщательно завивал локоны и напомаживался. Кюре церкви Сан-Самуэле усмотрел в этом происки дьявола и однажды, застав Казанову спящим, срезал ножницами все его роскошные кудри. Мечты о высших церковных должностях привели юношу в Рим. Но очень скоро он без сожаления расстался с сутаной и сменил ее на мундир военного, рассчитывая добиться высот на этом поприще. Но и тут ждало разочарование. И в роли священника, и в роли военного чинов и наград Казанова не дождался. Оставалось сменить мундир на дорожный камзол.
Играть и наслаждаться
Он везде легко заводил знакомства, легко влюблялся и так же легко расставался. Возвращение в Венецию было бесславным. Джакомо мечтал прибыть на родину богатым и знаменитым, а вернулся без гроша в кармане. Неизвестно, как сложилась бы судьба этого человека, но Его Величество Случай уже подстерегал своего избранника. Случай ведь принимает разные обличья, например, роняет перед вами чужое письмо. Можно пройти мимо. А можно потянуть за ниточку и раскрутить пружину удивительных событий.
Однажды у палаццо Соранцо Джакомо встретил человека в красной мантии. Садясь в гондолу, незнакомец... Да, обронил письмо. Казанова подобрал его и тотчас вернул владельцу. В благодарность вельможа пригласил учтивого юношу в свою гондолу.
По пути у пожилого сенатора Маттео Брагадина (а это был один из богатейших людей Венеции) случился сердечный приступ. Казанова обладал весьма скромными познаниями в медицине, но помощь сумел оказать. Не оставил он Брагадина и в его роскошном палаццо. Отчего-то Брагадин решил, что его новоиспеченный юный друг наделен сверхъестественными способностями. Джакомо разуверять сенатора не стал. Почуяв верное дело, он мгновенно вошел в образ специалиста по оккультным наукам, властителя тайн бытия, сокрытых в магическом цифровом коде. Итак, шарлатан устроил сеансы, с поразительной наглостью и апломбом изрекал пророчества перед доверчивым вельможей. Брагадин поселил Казанову в своем палаццо, назвал приемным сыном и назначил ему недурное содержание. Казанова стал сутками напролет пропадать в ридотто - так в Венеции называли игорные дома.
Входить в ридотто дозволялось только в маске. С открытыми лицами оставались лишь банкометы и крупье - одетые в черные тоги патриции. Помимо игрового зала в заведении имелось несколько салонов, где подавали кофе, чай, шоколад, фрукты, вино. Для тех, от кого отвернулась фортуна, был предусмотрен «салон вздохов». Здесь играли по-крупному в вист, пикет, три-трак, брелан, бассет, ландскнехт, тонтин, турникет и, конечно, в фараона - фаворита всех азартных игр галантного века. Казанова предпочитал бириби.
Однако каждый день во Дворец дожей, в щели для доносов, сделанных в форме львиных пастей, поступали все новые сообщения от агентов Светлейшей республики. Казанову обвиняли в кабалистике и занятиях магией. Джакомо заинтересовалась государственная инквизиция. Сенатор Брагадин посоветовал своему любимцу срочно покинуть Венецию. Казанова вернулся много лет спустя, когда Светлейшая республика подзабыла прегрешения своего блудного сына.
Казанова, К.К., М.М. и ее любовник
Остановим на время ход этой истории, чтобы заглянуть в мемуары Джакомо Казановы. Один единственный раз наш герой собрался под венец. Имя невесты он галантно скрыл под инициалами К.К. Однако дотошные казановисты выяснили, что звали ее Катерина Капретта и было ей в ту пору 14 лет. Влюбившись без памяти, Джакомо предложил своей избраннице стать женой, сделав свидетелем их брака лишь одного Бога. В тот же день их союз был освящен ее девственной кровью: «К.К. героически стала моей женой, как и подобает каждой влюбленной девушке, потому что в наслаждении, когда осуществляется твое желание, упоительно все, даже боль. Она изнемогала снова и снова, а я причащался бессмертию». Влюбленный Джакомо просил руки Катерины у ее отца, но получил категорический отказ. Более того, разгневанный отец сослал юную невесту в монастырь на Мурано.
В середине XVIII века на острове Мурано было полтора десятка монастырей. Возлюбленную Казановы отправили в монастырь Святых Ангелов. Руины его можно найти и сегодня, если идти по набережной вдоль канала дельи Анджели. Во времена Казановы венецианские монастыри мало походили на суровую обитель духа, напротив - они славились свободой нравов. Чтобы иметь возможность видеть возлюбленную, Казанова регулярно ходил к мессе. У Катерины в монастыре появилась подруга, которая посвятила ту во все таинства Сапфо. В мемуарах Казанова именует ее М.М. Истинное имя этой любвеобильной монахини - Марина-Мария Морозина.
Для Джакомо встреча с М.М. стала началом удивительного чувственного приключения. Действующие лица - он сам, К.К., М.М. и ее любовник, французский посланник Берни. Было все - тайные встречи и письма, переодевания, однополая связь юных монахинь, любовь втроем, обмен любовницами. Но однажды в дверь квартирки, которую снимал Казанова для интимных встреч - во времена Казановы они назывались казино - требовательно постучали. Великий Мессир (начальник полиции) велел учинить обыск. Вот уже который день по городу ходили слухи, что Трибунал государственной инквизиции решил арестовать Казанову. Но Джакомо не слушал ни своих многочисленных знакомых, ни сенатора Брагадина, советовавших ему быстрее убраться из Венеции. «Приказано взять вас под стражу живым или мертвым», - сказали Казанове...
«В гостях» у дожа
Так Казанова оказался во Дворце дожей, бывший не только средоточием государственной власти Светлейшей республики, но и тюрьмой. В восхитительном дворце из истрийского камня на лестнице Гигантов короновали дожей, здесь заседал Сенат. В этих же стенах вершилось и правосудие. Ничего нельзя было скрыть от Совета десяти и трибунала инквизиции. Суд был скорым и беспощадным.
Жертвы ожидали приговора в зале делла Буссола, по соседству с камерой пыток. Приговоры приводили в исполнение здесь же. На шею осужденного набрасывали петлю из шелкового шнурка, конец которого был привязан к колесу. Одним поворотом колеса палач лишал заключенного жизни. Ночью за телом узника приходила гондола. Топили тела казненных в водах канала Орфано. Но и тех, кого бросали каменные казематы поцци в подземельях Дворца дожей, ждала незавидная судьба. Часть камер находилась в чердачных помещениях Дворца дожей прямо под свинцовой крышей, из-за чего эти темницы прозвали «пьомби». Условия здесь были более сносными, хотя зимой узники страдали от нестерпимого холода, а летом от невыносимой жары. Именно в пьомби и угодил Казанова.
До сих пор не известно, по какому обвинению он был арестован. Однако нашлись доносы, где Казанову обвиняли в чтении и хранении запрещенных книг, занятиях кабалистикой, распутстве и богохульстве. Этого было вполне достаточно, чтобы на пять лет упечь жертву «под свинец». В лучших традициях венецианской Фемиды осужденному о приговоре не сообщили. Темницей Казановы стала убогая зловонная каморка, настолько тесная, что он даже не мог встать в полный рост. Осужденный постоянно находился в кромешной тьме, камера кишела блохами, по ней разгуливали крысы. К тому же дело было в июле, стояла одуряющая жара, от которой мутился разум.
Ярость и гнев, поначалу овладевшие Казановой, довольно быстро сменились спокойствием. Он решил сделать то, что не делал до него еще никто - бежать из пьомби. Ему приходилось не раз бывать во Дворце дожей, и потому Джакомо неплохо представлял расположение помещений. Прямо под его камерой, этажом ниже, находился зал Трибунала инквизиции. Двери в него открывали рано утром. Если удастся проникнуть туда ночью и спрятаться под столом, то поутру можно было беспрепятственно выйти из Дворца.
План был хорош, дело оставалось за «малым» - пробить в камере пол. На чердаке, куда узника изредка выпускали на прогулку, Казанова нашел старый железный засов и ухитрился пронести драгоценную находку в камеру. Потратив не один день на то, чтобы заточить засов о камень, Казанова изготовил отличный стилет. Теперь он мог долбить деревянный пол темницы. Мешала лишь постоянная темнота. Но хитрец нашелся и здесь: небольшая кастрюлька, в которой ему приносили обед, масло из салата, вата, надерганная из стеганого одеяла - вот и готов светильник.
Почти Монте-Кристо
Он работал без передышки. Под первым рядом толстых досок оказался другой, под ним - третий. Но когда с досками было покончено, стилет наткнулся на мраморную плиту. Казалось, о побеге можно забыть, но Джакомо не сдавался: он просил уксуса для якобы разболевшегося зуба. Просьба была исполнена, и Джакомо поливал мрамор уксусом, размягчая камень.
Наконец путь вниз был открыт. Но тут... Казанову перевели в другую камеру. Да еще и обнаружили приготовления к побегу. Теперь охрана ежедневно осматривала его темницу.И хотя Казанова сохранил при себе стилет, воспользоваться им не было ни единого шанса.
От подобного удара у кого угодно опустились бы руки, но не таков был Джакомо. В его новой камере было светло, и он уговорил стражу приносить ему книги. Казанове разрешили читать и обмениваться книгами с монахом, отбывавшем срок в соседней камере.
Книгообмен превратился в переписку. Пером служил специально отращенный ноготь мизинца, а чернилами - сок тутовых ягод. Неграмотная охрана не замечала писем. Казанова использовал все свое красноречие, чтобы склонить монаха к побегу. Джакомо уверял, что у него есть план и отцу Бальби нужно лишь соединить их камеры, а остальное он возьмет на себя. Монах взялся за дело.
Отец Бальби справился с тюремными досками довольно быстро и однажды ночью Казанова очутился в камере монаха. Стилетом они проделали дыру в потолке, отогнули свинцовые листы и выбрались на крышу Дворца. На этом план Казановы заканчивался. Что делать дальше, он не имел ни малейшего представления. Прогулка по скользкой от тумана крыше оказалась занятием опасным. Наконец, Казанова нашел на крыше небольшое окошко, через которое они проскользнули во Дворец. Минуя череду комнат, взламывая двери и замки, арестанты прошли сквозь архивы и канцелярию дожа, через зал Четырех дверей и остановились у запертых ворот. Дальше идти было некуда. Казанова решил положиться на милость судьбы. А она тут как тут! Через окно Казанову и Бальби заметили прохожие и, приняв их за случайно запертых посетителей Дворца, позвали ключника. Он открыл ворота, и Казанова и Бальби не спеша спустились по лестнице Гигантов, пересекли двор и через ворота Порта делла Карта, вышли из дворца Дожей и скрылись из города.
Беден и зол на весь свет
Семнадцать лет Казанова колесил по Европе. Жизнь его изобиловала романами, приключениями и авантюрами. Судьба сводила Джакомо с королями и философами, ворами и куртизанками, порой он бывал сказочно богат, а иной раз становился нищим. Он влюблялся, дрался на дуэлях, пускался в финансовые махинации, исполнял секретные поручения, писал книги... Он мчался туда, где монеты были звонче, вино пьянее, а женщины горячее. Ради одной минуты блаженства он рисковал всем, но зато получал все, что желал. Сarpе diem!
Женщины будоражили его кровь: знатные, закутанные в шелка и кружево, куртизанки, шлюхи из придорожного трактира, девушки, горящие краской первого стыда... Все равно. Приключение, психологическая игра, буря и натиск, интрига - вот его жизнь. Венецианца принимали в лучших домах, он был вхож к монархам. Просвещенной беседой его удостаивали Казанову Вольтер, Руссо, Екатерина Великая. Недостаток образованности или знания сути какого-либо предмета Казанова компенсировал даром импровизации. То он на коне, то без гроша в кармане бежит, спасаясь от кредиторов, обманутых мужей, а подчас и правосудия. Из-за афер с поддельными векселями, например.
«Парижская опера блистала огнями. Мне предложили место в ложе, соседней с ложей мадам де Помпадур. Фаворитку сопровождал маршал Ришелье. Он обратился ко мне: «Какая из актрис на ваш вкус самая красивая?» - «Вон та». - «Но у нее же отвратительные ноги!» - «Я их не замечаю, месье, так как, разглядывая красоту женщины, я первым делом развожу их в стороны, чтобы убрать с поля зрения!» Наутро фривольную шутку повторял весь Париж.
И вот Джакомо в Триесте. Он беден, одинок, а впереди маячит старость. Ему пятьдесят, и он устал от бесконечных скитаний. Он делается расчетливым и перестает быть авантюристом. Его покидает вера в свою счастливую звезду, что вела по жизни. Его покидает сексуальная сила. Даже невероятная удача в картах и азартных играх отвернулась от бывшего баловня судьбы.
Теперь его удел - шашни с престарелыми графинями, мещанками или крестьянскими девушками, чью девственность можно купить за горсть цехинов... Он мечтал вернуться в Венецию. Но просьбы о разрешении вернуться в родной город долго оставались без ответа. И наконец 10 сентября 1774 года консул Светлейшей республики в Триесте вручил Казанове грамоту, позволявшую бывшему арестанту беспрепятственно вернуться на родину.
Поначалу все шло хорошо. Весь город только и говорил о Казанове. Он сделался гостем самых именитых венецианцев - всем не терпелось услышать историю его удивительного побега из пьомби. Но интерес этот скоро угас, и о «возвращенце» позабыли. Казанове же надо было как-то устраивать свою жизнь.
Он пытался издавать журнал, но дело не пошло. Попробовал себя в роли театрального импресарио, но потерпел фиаско. Просить помощи было не у кого - многие друзья и покровители уже умерли. Помыкавшись некоторое время без дела, Казанова решил подзаработать доносами, став осведомителем инквизиции. Его доносы сохранились, они лицемерны и жалки. Казанова обиделся на весь свет и разразился ядовитым памфлетом, в котором высмеял высшее венецианское общество. После публикации разгорелся грандиозный скандал. Автор пытался оправдываться и извиняться, но было поздно. Ему предложили: изгнание или тюрьма. В начале 1783 года Казанова покинул Венецию. Через полгода, сильно рискуя, он наведался в город последний раз.
Галантный век подходил к концу, наступали иные времена, в которых Казанове не было места. Он умер спустя 15 лет, успев узнать о падении Светлейшей республики, захваченной войсками Наполеона. А двумя столетиями позднее у Дворца дожей в Венеции появился памятник. Михаил Шемякин изобразил Казанову галантно склонившимся к механической кукле. Только вот простоял памятник лишь несколько месяцев: новые скульптуры в Венеции разрешено устанавливать на непродолжительное время. Джакомо Джованни Казанова опять оказался вне закона, вновь разминувшись с городом Святого Марка...
Солдат Удачи, или Мифы и правда о Казанове
Наталья Nat Дрозд
Many times I’ve been a traveller
I looked for something new…
…I guess I’ll always be
A soldier of fortune…
Deep Purple
Когда я заикнулась одной знакомой о том, что хочу написать статью об этом человеке, она недвусмысленно и кокетливо протянула: «О-о!?»
Когда я залезла за информацией о нём в Сеть, поисковик вывалил на меня просто-таки необозримую гору ссылок на сайты не вполне пристойного содержания.
Сначала мне стало стыдно, потом обидно за Казанову. Любим же мы навешивать ярлыки!
«Я, одинокий бродяга любви, Казанова», - представляется нам Валерий Леонтьев. Ну да, мало кто не помнит эту зажигательную песенку про «вечного любовника и злодея-сердцееда». Казанова – вообще имя почти нарицательное, вставшее в одну линию с такими понятиями как дон-жуан, ловелас, обломовщина, когда имя литературного персонажа так срастается со своим амплуа, что оторвать его от понятия становится практически невозможно.
Надо сказать, многие до сих пор считают Казанову вымышленным персонажем, а его знаменитые мемуары, коими зачитывались в пору Серебряного века, - искусной литературной подделкой многоликого писателя Стендаля. Но Джакомо Казанова существовал на самом деле, и моя цель на данный момент вовсе не доказать то, что не Стендаль его придумал, а показать этого самого «сердцееда» таким, каким он был, разрушив глупый стереотип.
Авантюрист, любовник, коварный аморальный тип, не умеющий ничего, кроме как соблазнять: вот те самые шаблоны и предубеждения, на которые натыкаешься, как только пытаешься хоть в чём-то разобраться. А ещё писатель, аббат, музыкант, дипломат, фабрикант, философ, импресарио, библиотекарь… Сложно поверить?! Вот тут-то и надо говорить то самое «О-о!?», ибо всё это – правда, не раз доказанная и подтверждённая людьми, не одну тонну бумаги угрохавших на исследования до невозможности насыщенной событиями жизни Казановы.
Постойте, но кто же он всё-таки такой?
Венецианец/ 1725-1798/, сын бедного актёра и красивой актрисы-певицы, одно время игравшей при дворе Анны Иоанновны, он не говорил до трёх лет, вечно болел и долгое время находился на попечении любящей бабушки. Была у него сестра – Мария, актриса и танцовщица, и два брата – Гаэтано, священник, и Франческо, знаменитый в ту пору, да и в наши дни художник, запечатлевавший на своих полотнах военные сцены и военных мужей/ некоторые его картины хранятся и в запасниках Эрмитажа, написанные по заказу самой Екатерины II/.
Казанова получил замечательное по тем временам образование: учился в университете города Падуя, в 17 лет защитил диссертацию по юриспруденции, потом поступил в духовную семинарию и мог стать если не отличным адвокатом, то вполне сносным священником или, на худой конец, солдатом, что он и пытался воплотить в жизнь, но, как говорил Пушкин про своего Онегина, «труд упорный ему был тошен». Как в песне «Наутилуса», его манила какая-то незримая миру звезда, и с ранних лет Джакомо, как в омут с головой, бросился в путешествия по Европе. Какой-то дотошный исследователь подсчитал/ с линейкой он, что ли, ходил?/, что за всю свою жизнь Казанова проехал 184 тысячи километров! И что же им двигало? Жажда денег? Извольте, работая юристом, Казанова заработал бы куда больше. Политика? О да, ведь Казанова нередко исполнял роль дипломатического и финансового агента, но не из-за этого он мог бросить всё и помчаться куда-нибудь в Англию из тёплой Венеции. Красивые женщины? Их много даже на территории одного города, и поставь себе Казанова целью просто соблазнить всех красоток Венеции или Парижа, ему бы не хватило всех лет его жизни. Нет же, причиной того, что этот человек сознательно обрывал все связи, нигде не задерживался долго и всегда находился в дороге, была его безудержная, неукротимая внутренняя энергия, желание жить, видеть жизнь и дышать ею. Бездействие было для него смертью, он как будто играл с судьбой вперегонки, пытаясь испробовать всё, что она ему предлагала, и весь мир был его домом.
Человек необычайно одарённый, начитанный, всесторонне развитый, Казанова попал как бы в вакуум безвременья: его чувства всё ещё принадлежали безудержному веку Ренессанса, Венеции - иллюзорному городу карнавала, а его мысли – далёкому, необозримому для его современников веку 20-му – да-да! – Казанова перерос свой век, несмотря на то, что сам-то этого и не понимал.
Этот, так сказать, «бродяга Любви», в совершенстве знал античную литературу, в том числе Горация, цитировать которого умел и к месту, и не к месту, перевёл «Илиаду» Гомера на итальянский, не расставался с книжкой столпа итальянского Возрождения Ариосто, в совершенстве владел латынью и французским/ в ту пору французский был столь же интернационален, как сейчас английский/, разбирался в театре, живописи, писал сонеты и оды/ одну из од написал для нашей ЕкатериныII!/, политические памфлеты/ споры с Вольтером, Калиостро, Робеспьером/, брошюры по математике/ работа об удвоении куба – бр-р-р!/, издавал журналы, ставил пьесы и даже, как он сам говорит, от безденежья, выучился играть на скрипке и недолгое время играл в оркестре, где, кстати, познакомился со знаменитым Вивальди. Есть подтверждения тому, что он помогал ему писать его знаменитые оратории. А исследователи творчества гениального Моцарта утверждают, что Казанова приложил руку и к написанию либретто к «Дон-Жуану» великого композитора!
Уму непостижимо, чем только страстный Казанова не увлекался! Он интересовался педагогикой и агрономией, неслабо знал медицину, в чём легко можно убедиться, углубившись в его мемуары, разбирался в экономике – науке, в ту пору пребывающей в подростковом возрасте, - знал все валютные курсы! В его светлую, без сомнения, голову, пришла идея написать энциклопедию сыров, он одним из первых додумался до такого для каждого из нас уже обыденного дела, как государственная лотерея, крупно на этом разбогател и на эти деньги основал мануфактуру по производству шелконабивных тканей, правда, довольно быстро обанкротился и даже угодил в тюрьму.
В тюрьме, Казанове, кстати, приходилось посидеть не раз: то за карточный долг/ в игре, как и во всём остальном, он не знал меры/, то за язвительный памфлет на знаменитого венецианского аристократа, то из-за козней завистников. Многие обвиняли его в увлечении чернокнижием, но то, что нерасторопный Джакомо всюду таскал с собой оккультные книжки, означало только одно – ему было просто интересно! – как было интересно практически всё, что происходило вокруг него.
Вообще, знай Казанова меру, из него вышел бы отличный писатель. Кроме не поддающихся исчислению переводов классиков, собственных стихов и многочисленных трагедий, Казанова публикует исторические очерки о положении Польши, разногласиях между венецианской и голландской республиками; даже историю своего поистине героического побега из венецианской тюрьмы он пишет так, что эта вещь надолго становится своеобразным бестселлером 18-го века, по духу чем-то напоминая небезызвестные приключения Робинзона.
Но больше всего надежд Казанова возлагал на свой фантастический роман со странным названием «Икозамерон», повествующий о путешествии брата и сестры к центру Земли/ через сто лет этим сюжетом воспользуется Жюль Верн/. Он рисует своеобразную утопию о мире, где все счастливы, и то, как эта утопия рушится под влиянием двух этих пришельцев – свободное общество становится республикой, изобретаются снаряды с отравляющими веществами… Парадоксально! Казанова в своём романе предрёк появление автомобилей, самолётов, телеграфа, производство драгоценных металлов и – о, ужас! – даже незаменимого в наш век телевидения! Разумеется, он всего лишь расфантазировался и даже сам не верил в свою «чепуху», но всякое совпадение потрясает! Роман Казановы с треском провалился. Жива была ещё слава Свифта и его путешествующего Гулливера, да и разве мог век 18-й понять человека, мыслящего понятиями века 20-го!?
Самое жуткое предсказание Казанова сделал тогда, когда в разгар французской революции он написал гневное послание Робеспьеру о том, что террор не доведёт до добра, что нельзя насильно вести людей к благу, особенно, железом и кровью – гильотина не годится для символа гражданских свобод! Он был даже против неологизмов, привнесенных в не родной/!/ для него французский язык революцией, за что прослыл реакционером и старым ворчуном. Но мы-то, зная о событиях в нашей стране после 1917-го года можем подписаться почти под каждым словом Казановы…
В какой-то период своей жизни Казанова внезапно осознаёт, что устал бежать за строптивой удачей и что пора бы притормозить, в ту пору ему уже за 40, и его страстную душу начинают раздирать две центробежные силы: желание остановиться и неумолимое стремление к движению и познанию нового. Его заносит в Россию: здесь, остановившись в Петербурге на Миллионной, он тщетно ищет аудиенции у Екатерины II, желая стать при её дворе хотя бы секретарём, а, если повезёт, то воспитателем юного Павла, но Удача от него отворачивается. Екатерина, которую он подкарауливает на прогулке в Летнем саду, внимательно слушает доводы Казановы о необходимости перейти на Григорианский календарь, но всем видом даёт понять, что в услугах итальянца не нуждается. В России Казанова делает несколько важных выводов, во-первых, он предсказывает творению гениального Петра огромное будущее/ Петербург ему понравился/, а во-вторых, метко подмечает тот факт, что главная правящая сила в России – это палка. Вспомним-ка палочную дисциплину Николая I, наступившую меньше чем через полвека!
Казанова даже предлагает свои услуги графу Орлову для взятия Константинополя – тщетно. Его принимают в литературную Академию в Аркадии, он публикует свой новый литературный журнал, но это всё не то, не то… Наконец, Казанова служит секретарём у посла в Венеции, и после его кончины от отчаяния хочет уйти в монахи, но в последний момент принимает предложение графа Вальдштейна стать библиотекарем в замке Дукс в Богемии/ современная Чехословакия/. Странствия окончились. Калейдоскоп лиц сменило одиночество.
Позвольте! – слышу я чей-то разочарованный голос, - А как же женщины?! Да были, были женщины, и довольно много: Казанова не был красавцем/ «острый угол и уголь» как пишет о нём Цветаева/, - высокий и смуглый, но он мог притягивать к себе внимание своим бесконечным внутренним очарованием, острым умом и умением интересно говорить. Сам он тоже предпочитал умных женщин, а не куколок-пустышек. Каждую женщину он любил абсолютно искренне и мог растратить на нее всё своё состояние; он не соблазнял, а бурно растрачивал свои чувства, и много раз даже помышлял о женитьбе. Не все были покорены им: многие напротив использовали его в своих целях, как интриганка Шарпиньон из Лондона; некоторые не замечали вовсе, как Екатерина Дашкова, ибо Казанова был простым человеком, а не каким-то там роковым покорителем.
Почти о всех своих женщинах, как и о многом другом, он поведал в главном своём произведении – «Истории моей жизни». Мемуары Казанова начал писать уже в старости, в замке Дукс, и поначалу даже не знал, что с ними делать: завещать? – некому. Сжечь? На этом и условился, да вот не выполнил угрозы. Для тех, кто рассчитывает найти в мемуарах Казановы нечто пикантное, огромным разочарованием будет то, что Казанова никогда не смаковал свои любовные приключения, и в этом плане книга его куда целомудренней «Декамерона», и, уж конечно, романов пера маркиза де Сада. Читатель не отыщет здесь ничего шокирующего, особенно для человека 21-го века, однако непременно наткнётся на длинные размышления о религии, красоте, политике, описания городов, людей, нравов, напряжённый разговор с французским мыслителем Вольтером, и, конечно, на несколько поведанных невероятно нежно историй любви, в том числе романтичнейший рассказ о «несравненной Генриетте». Француженка Генриетта, таинственная беглая аристократка, умная, музыкально одарённая, так западёт в душу Казанове, что имя её будет мелькать на страницах многотомной рукописи не один раз. Вообще же, мемуары Казановы – это огромная сцена 18-го века, где декорации – парижские салоны, лондонские игорные залы, королевские замки и парки, оперы и тюрьмы, храмы и лавки ростовщиков всей Европы, а действующие лица – всемирно известные фигуры и глупые карнавальные маски, это короли и королевы, мошенники и герцогини, танцоры и монахини, шарлатаны и актрисы. Это сама жизнь, дела людей, дороги, встречи, смена дней – Судьба, Удача!- погоня за ней! Это круговерть событий, начертанная с изящной лаконичностью, это не просто жизнеописание, а литературное произведение, ради которого Казанова не раз грешил перестановкой дат и мест действий: он творил!
Казанова писал мемуары по-французски, который переводчики потом брезгливо обзовут «варварским», уж очень много там итальянизмов; «История моей жизни» много натерпится всяких уродующих её переводов, а на русский в полноценном виде переведена не будет никогда. Да-да! Еще в конце 1920-х первых переводчиков мемуаров репрессировали, в 70-х тоже некто очень сведущий в литературе вмешался в перевод, в результате чего мемуары солидно «похудели». А ведь даже Достоевский, этот русский моралист, написал в своё время по поводу произведения Казановы следующее: «Это рассказ о торжестве человеческой воли над препятствиями необоримыми»! Тонкая, романтичная Цветаева посвятила Казанове две свои пьесы – «Приключение» и «Феникс».
Так в пору ли говорить об аморальности этого наивного ребёнка галантного 18-го века, этого одинокого Солдата Удачи, всю жизнь испытывавшего себя и Судьбу на прочность?! Может, просто попробуем принять его таким, какой он есть на самом деле?
Наталья Дрозд.
Метки: казанова |
|
Иллюстрации к роману И.А. Гончарова "Обломов".
СКРОМНОЕ ОБАЯНИЕ ОБЛОМОВЩИНЫ
Великий русский романист Иван Александрович Гончаров (1812-1891) прожил в литературе долгую, интересную и достойную жизнь и с полным основанием говорил: «Я жил в трех эпохах, и они оттиснулись во мне и в моих сочинениях, в доступном мне быту, насколько хватило у меня сил и таланта». В молодости он видел и слушал Пушкина, встречался с Гоголем и дожил до явления Чехова. Именно этому человеку довелось написать самую русскую книгу нашей классической литературы, великий роман об обломовщине как сути русской души. Прав был И.С. Тургенев: «Пока останется хоть один русский, - до тех пор будут помнить Обломова».
Мудрец в халате
«Для приобретения опытности нужно то волшебное стекло, которое дает природа и сквозь которое проходят перед глазами время и дела. Это стекло – наблюдательный, аналитический ум, ведущий к сравнению и поверке всего вращающегося около нас», - говорил Гончаров. Он сам обладал таким волшебным стеклом и увидел через него своего главного героя – Обломова и патриархальную русскую среду, его породившую. Взгляд этот был добрым, внимательным и изучающим. Ведь Гончаров-художник смотрел на родное и
близкое, а отчасти и на самого себя.
Роман этот не только задуман и отчасти написан в 1840-е годы, но и само его действие начинается именно в это время. Имеется точная дата начала действия в первой главе «Обломова» - 1 мая 1843 года. Деталь эта важна, ибо раскрывает сложность авторского замысла. Роман начинается в глухое николаевское безвременье и завершается уже в «оттепель», в преддверии эпохи Великих реформ, когда вся Россия жила в ожидании грядущих больших перемен и явления новых общественных сил и деятелей.
Писатель задумал свой главный роман в 1847 году и вскоре опубликовал его центральную по смыслу и месту в повествовании главу – знаменитый «Сон Обломова» (1849). Это как бы увертюра, где обозначены и прописаны все главные темы будущего романа. Возник постепенно целый ворох набросков на листках и клочках бумаги: «У меня накоплялась куча таких листков и клочков, а роман писался в голове». А потом уже, в родном Симбирске, Гончаров начал постоянную, но прерывавшуюся иногда работу над романом, вернувшись из кругосветного плавания, вчерне завершил ее в 1857 году и напечатал готового «Обломова» только в 1859 году в журнале «Отечественные записки».
Десять лет упорного труда! И были авторские сомнения, вплоть до отказа в тяжелом 1857 году продолжать книгу: «”Обломова” еще нет и, может быть, и не будет». Так долго складывался и зрел в творческом сознании автора романа его главный герой, выразивший капитальную, до сих пор не устаревшую идею Гончарова. Так трудно рождался великий роман о русском человеке и его вольной душе. И все увидели, что это самобытное развитие в новых исторических условиях великой идеи Гоголя.
Ибо гоголевский период развития нашей словесности к этому времени давно закончился, и нельзя было только на его идеях и художественных достижениях написать новый роман и нового героя. Ведь за это этапное десятилетие переменились Россия, ее народ, сама литература, иным стали воззрения и литературное мастерство Гончарова, объехавшего вокруг света и обдумавшего в дальних краях и морях свой главный роман. Изменилось и отношение автора к своему главному герою, вначале по-гоголевски мыслившемуся как тип «отрицательный» и даже сатирический, но затем ставшему таким родственным, понятным и любимым: «Читая роман, вы чувствуете, что как только появляется Илья Ильич, будто солнечный луч пробивается в дом, до тех пор пустой и мрачный» (Ю.Н. Говоруха-Отрок).
Зато и возникла великая книга как бы «вдруг», характерным для автора стремительным «рывком», как «мариенбадское чудо»: «В 1857 году я поехал за границу, в Мариенбад, и там… написал в течение семи недель почти все три последние тома «Обломова», кроме трех или четырех глав… В голове у меня был уже обработан весь роман окончательно, и я переносил его на бумагу, как будто под диктовку… Я едва сдерживал волнение, мне ударяло в голову, Луиза заставала меня в слезах, я шагал по комнате, как сумасшедший, и бегал по горам и лесам, не чувствуя под собой ног. Этого ничего не бывало и в молодости».
Да, это была вершина творчества Гончарова, таково трудное счастье писателя. Но в настоящей литературе чудес не бывает: вдохновенный автор «Обломова» писал в день более печатного листа, ибо все подготовительные материалы и заметки были у него под рукой, и роман сложился уже окончательно в его голове за десять лет упорной работы.
Он стал открытием для читателей, писателей и критики. «”Обломов” – капитальнейшая вещь, какой давно, давно не было… имеет успех не случайный, не с треском, а здоровый, капитальный и невременный в настоящей публике», - свидетельствовал Л.Н. Толстой. Книгу прочла вся грамотная Россия. Сам автор понимал, что за первым успехом неизбежно последуют критические нападки: «Успех, если не больше, так равный успеху “Обыкновенной истории”… Не знаю, что скажет печатная критика: я думаю, не много хорошего».
Критика сразу поняла и оценила великолепную художественность гончаровского романа. «Много тонкого анализа сердца. Прекрасный язык. Превосходно понятый и обрисованный характер женщины с ее любовью. Вообще в этом произведении, кроме неоспоримого таланта, поэтического одушевления, много ума и тщательной и умной обработки», - говорил профессор и критик А.В. Никитенко. Но и демократ Писарев увидел в романе «удивительное совершенство техники», «беспримерную тщательность в отделке мелочей и подробностей». То же отмечал Добролюбов: «Мелкие подробности, беспрерывно вносимые автором и рисуемые им с любовью и с необыкновенным мастерством, производят, наконец, какое-то обаяние».
Все отмечали эту особенность творческой работы Гончарова, но только он сам ее объяснил: «Разъяснение этих мелочей ведет к отысканию правды, а правда, где бы и в каком бы виде и маленьком деле ни явилась, всегда вносит свет, следовательно, и улучшение, прогресс в дела человеческие!» Через эти правдивые, характерные мелочи мы видим людей, их характеры в развитии, замечаем человеческое даже в самом незначительном, казалось бы, персонаже.
Но вот главная идея романа, его герой и само понятие «обломовщина» с самого начала вызвали у русской литературной критики серьезные затруднения, написано о них очень много, в сердцах и с самых разных точек зрения. Эти реальные проблемы русской жизни и русского человека с самого начала перевели в область тенденциозной журналистики и публицистики и стали спорить о них как о чем-то постороннем, искали, кто во всем этом виноват: сам Обломов, общество, деспотизм, царское правительство, крепостное право и т.п. Однако прав был Дружинин: «В том-то и заслуга романиста, что он крепко сцепил все корни обломовщины с почвой народной жизни и поэзии – проявил нам ее мирные и незлобные стороны, не скрыв ни одного из ее недостатков». И здесь всем вспомнился Гоголь.
Имя автора «Мертвых душ» сразу соединилось с именем Гончарова. И в начале XX столетия критика писала: «После "Мертвых душ" Гоголя - "Обломов" есть второй гигантский политический трактат в России, выраженный в неизъяснимо оригинальной форме, несравненно убедительный, несравненно доказательный, и который пронесся по стране печальным и страшным звоном» (В.В. Розанов). Помимо гоголевской поэмы, в «Обломове» имеются явственные отзвуки повести-идиллии «Старосветские помещики» и комедии «Женитьба», и Тургенев не без яда говорил, что Обломов, Захар и Штольц – это Подколесин, Степан и Кочкарев из гоголевской комедии.
Да, ленивый мудрец Обломов произошел от своего одногодка, гоголевского молодого лежебоки Андрея Ивановича Тентетникова из второго тома «Мертвых душ», и с его продавленного, засаленного дивана видна критическому писательскому оку вся Россия, по которой уже проехался деловой хитрец Чичиков, в своей суматошливой, бесцельной и бесплодной активности напоминавший гончаровского Штольца. За шесть лет до рождения Гончарова сардинский посол Жозеф де Местр вгляделся в русского человека и метко сказал: «Сему последнему ненавистны всякие правила и всякий порядок, возведенные в степень закона». Русская литература в лице Пушкина и Гоголя прислушалась к этому мнению, в чем-то с ним не согласилась и все же приняла эту реальную правду.
Но надобно было, чтобы прошло время, завершился гоголевский период развития нашей литературы и появился новый писатель, чей реализм стал глубок, добр и вместе с тем беспощаден. Замечательны поистине гоголевская трезвость и высота писательского взгляда на русскую жизнь и русского человека, отличающие реалистическую прозу Гончарова. Перед ними отступила тенденциозность тогдашней критики и литературы, ибо главная художественная идея «Обломова» оказалась выше и правдивее любой тенденции.
"Народ наш приходится больше жалеть, чем любить. В целом мире на всем пространстве истории трудно указать другой пример, где бы было больше расстояние между простым народом и культурными классами", - грустно заметил Гончаров. И видел в этом непреодолимом расстоянии главную причину знаменитой "обломовщины", то есть многовекового пассивного отпора созерцательной, бесформенной, изначально асоциальной русской души любым, еще со времен Ивана Грозного и Петра Первого начавшимся "силовым" попыткам власти навязать ей “сверху” правильную, но чуждую форму, идеалы, культуру и активность. Но никого не собирался убеждать или учить: «Странная претензия учить романом! Искусство учит только – образом: чем живее образ, тем и сильнее действует!» Да, его любимый герой жив и сегодня. Да, таковы глубинный смысл и назначение "Обломова".
Сонный рай Обломовки
О чем же вводная глава «Сон Обломова»? Конечно же, о той общественной и экономической среде, которая породила ленивого гончаровского героя и знаменитую обломовщину. «Обстановка вся - чисто русская, национальная», - указал автор. Среда эта беспощадно и во многом верно охарактеризована в классической статье критика-демократа Н.А. Добролюбова, считавшего главной причиной существования Обломовки и ее обитателей отсутствие «общего дела», крепостное право и деспотизм и писавшего о главном герое романа: «Его лень и апатия есть создание воспитания и окружающих обстоятельств». И суровый критик был прав, сам Гончаров во многом с ним согласился, хотя и не без иронии уточнил: «Человек неповинен, стало быть, ни в добре, ни в зле: он есть продукт и жертва законов необходимости. Разум и его функции – оказываются чистой механикой, в которой даже отсутствует свободная воля!». Сам создатель Обломова думал иначе.
Но давно уже нет дворянских гнезд, крепостничества и деспотизма, нет и Добролюбова с его передовыми идеями, разительно и не всегда к лучшему изменились сама общественная среда и воспитание (т.е. народное образование), а Обломов и обломовщина благополучно здравствуют и сегодня. Значит, суровый юноша Добролюбов увидел в романе одно, а великий художник Гончаров думал о себе, своей главной книге и ее герое совсем другое. Не только общественная среда и воспитание образуют человека, личность; не так легко человек перерождается, иначе все были бы одинаковыми «винтиками», а не Чацкими, Онегиными, Печориными, Обломовыми, Грибоедовыми, Пушкиными, Лермонтовыми, Гончаровыми.
Не случайно Гончаров, близко знавший пылкого Белинского, называл нашу литературную критику «воинствующей». Знаменитая статья революционного демократа об обломовщине была острым и смелым критическим суждением, а не объективной, научной и историчной оценкой великой книги, не учитывала всей сложности и богатства авторского замысла (кстати, Добролюбов так и не узнал авторских серьезных поправок и дополнений в новых изданиях «Обломова» и полного текста «Обрыва»), увидела в «Обломове» лишь очень удобный повод для высказывания своих социальных идей и учений. Эта статья не могла появиться и так прозвучать без великого романа.
«Сон Обломова» мало похож на сатирическое обличение, хотя добрая авторская насмешка здесь все время ощутима. Корни этой патриархальной идиллии уходят в лирическую повесть Гоголя «Старосветские помещики». Юмор не исключает здесь скромной поэзии и правды обыденного существования. Недаром Достоевский говорил, что это «лучший эпизод, который с восхищением прочла вся Россия». Д.С. Мережковский считал, что автор воспевает нравы своих героев, придает их быту, еде, забавам «гомеровские идеальные очертания». Это сказка о чудесном и благословенном крае, где нет бурного моря, гор и пропастей, небо и солнце ласковы к земле и ее обитателям, в смене времен года нет никаких неожиданностей и катастроф, нет болезней, небесных знамений, диких зверей и змей, всюду мир и тишина, нет бушевания страстей и авантюр, грабежей и убийств.
Нет фетовских соловьев, вместо таинственной туманной луны круглый как медный таз веселый месяц, значит, нет и поэтов. Внешний мир с его политикой и экономикой, заботами и планами ничего не знает об этой уединенной земле, и местные обитатели не ведают о других краях и странах. Да и живут они в самой отдаленной губернии, «чуть не в Азии», о существовании губернского города и тамошнего строгого начальства лишь догадываются. Газеты о них ничего не пишут, да им этого и не надо. Жизнь мирных простодушных обломовцев так хороша, спокойна и счастлива, что и смерть над ними не властна: «В последние пять лет из нескольких сот душ не умер никто, не то что насильственною, даже естественною смертью».
Здесь царят тишина, покой, патриархальные нравы и обычаи. Труд кроткие обломовцы воспринимают как «наказание, ниспосланное небом за наши грехи». Праздники у них поэтому чуть ли не каждый день. Лень их – первобытная, хозяйство – натуральное. Забота о пище и всеобщий, похожий на глубокий обморок послеобеденный сон, страшные предания и волшебные сказки заполняют размеренное, неторопливое бытие местного народа. Читают от скуки, писателя снисходительно считают гулякой, пьяницей и потешником. Душевных тревог и издержек не нужной им образованности здесь тоже не знают, храня крепкое нравственное и физическое здоровье: «Не клеймила их жизнь, как других, ни преждевременными морщинами, ни нравственными разрушительными ударами и недугами». Главная жизненная забота – о пище, деньги предпочитают складывать в сундуки, как гоголевская Коробочка. Картины русской сельской стороны поэтичны и написаны с любовью и пониманием тончайших лирических красот и дурманящих запахов неяркой природы счастливого края.
Обломовка – не пресловутая общественная «среда», которая может «заесть», а уютное гнездо обломовщины, поэтическая родина главного героя романа, где мирно и счастливо живут вместе обычные русские люди – дворяне и их крепостные крестьяне. Это не расколотое «классовое» общество, а патриархальная дружная семья. Гончаров пишет поэму в прозе о мифической Обломовке, которой не существовало в реальности. То есть он создает утопию, традиционный для мировой литературы жанр рассказа о месте, которого нет, идиллическую сказку о русском патриархальном рае, покое и беспечности, просторе и приволье, воплощает народную мечту, высказавшуюся в сказках. Рай этот вечно живет в народной душе, и ничем его оттуда не выбить.
В поэтическом и вещем «Сне Обломова» отразились вся Россия, ее тысячелетняя многотрудная история, русский национальный характер и народная мифология, нравы старины, идеалы и вера людей в тихое счастье, светлое будущее, в наступление «райского, желанного житья». Да, таким было народное представление о счастье. Именно с ним боролись царь-революционер Петр Великий, императрица Екатерина II и ее требовательный сын Павел, царь-реформатор Александр II, освободивший крестьян. Одному из обломовцев автор не случайно дает фамилию «Радищев», вспомнив гневную книгу первого революционного демократа, так ничего в Обломовке и не изменившую. Суровый юноша Добролюбов тоже видел в обломовщине социальную болезнь барства и крепостного рабства, которую можно вылечить радикальными реформами, политической борьбой, революцией. Но тщетно: за двести лет Россия пережила множество реформ, смут, революций и гражданских войн, давно нет Радищева, великого критика Добролюбова и его и Чернышевского передовой идеологии, а Обломовка и обломовщина оказались вечными, они стали национальными формами нашей традиционной бесформенности.
В привольном народном раю, в крае русской утопии и воспитался ленивый мудрец и мечтатель в халате Илья Ильич Обломов. Этим поэтичным и бесконечно привлекательным мифом он живет, о нем мечтает, от имени своей духовной родины, благословенной Обломовки основательно критикует современную ему неидеальную российскую действительность. Любимая мысль его – вернуться сюда из достающего хлопотами Петербурга и счастливо жить здесь с женой, детьми, друзьями и даже Захаром: «Будет вечное лето, вечное веселье, сладкая еда да сладкая лень… Лицо его сияло кротким, трогательным чувством: он был счастлив». Такова его золотая мечта коренного обломовца о золотом веке, «райское, желанное житье».
В этом вступлении задана главная поэтическая нота реалистического романа Гончарова, определено не только авторское, но и читательское отношение к главному его герою. «”Сон Обломова” не только осветил, уяснил и разумно опоэтизировал все лицо героя, но еще тысячью скреп связал его с сердцем каждого русского читателя», - верно заметил А.В. Дружинин. А это определило и наше отношение к обломовщине как реальному явлению и части русской жизни.
Поэтому нельзя рассматривать баловня Илью Ильича как независимый характер, он родом из страны своего детства и народной мечты, и прежде чем познакомиться с ним, надо прочитать дворянскую идиллию «Сон Обломова». Из этой утопической поэмы блаженного и беспечного жития пришел в роман и нерадивый лакей Захар, недостойный потомок пушкинского верного крепостного раба Савельича из «Капитанской дочки», ворчун и лентяй, неопрятный, пьяница, лгунишка, таскающий у барина медные деньги, но при этом честный, преданный, беззаветно любящий барина как особу священную. Сюда, в родную утопию, возвращаются они в конце романа, в ней они спокойно, умиротворенно умирают. Таков замысел Гончарова.
Обломов: образ в движении
Гончаров ценил дарование Островского-драматурга и в отзыве о его лучшей пьесе «Гроза» писал: «Всякое лицо в драме есть типический характер, выхваченный прямо из среды народной жизни, облитый ярким колоритом поэзии и художественной отделки». Таков и его Илья Ильич Обломов. Он - главный герой романа Гончарова, а роман вмещает в широкой рамке «большого» эпического жанра целый мир таких живых личностей.
«Более или менее верное воспроизведение некоторых национальных типов составляет, быть может, единственную заслугу моих писаний в этом жанре», - говорил автор «Обломова». Взятые из живой русской жизни, все эти «типы» стали характерами, убедительными в самих подробностях своей психологии, внешности и поступков. И все они движутся, взаимодействуют, развиваются в выбранных автором типических жизненных обстоятельствах. Так выявляется главная идея автора, ради которой роман написан.
Гончаров знает происхождение и все недостатки своего героя, в котором, помимо прочего, есть и автобиографизм, отразились некоторые черты самого писателя, «уложилась и вся моя, так сказать, собственная и много других жизней». Но именно поэтому ясно, что роман его написан не с целью разоблачить или сатирически высмеять Обломова. Его давно превратили в «отрицательный тип», а ничем не запятнанную жизнь его обозвали «обломовщиной». Но автор думает о своем главном герое и его никому не причинившем вреда и зла бытии иначе, доброжелательно и с полным пониманием, и не склонен ругаться словами, хотя и многое в нем осуждает.
Гончаров, как и Штольц, видит главное в своем симпатичном герое – «честное, верное сердце», к которому присоединяются разум и образование. Ведь говорит же он, что в Обломове, как в могиле, зарыто какое-то хорошее, светлое начало, скрываются целый мир мечтаний и мыслей, пылкая голова и гуманное сердце. Но ведь эта чистая верная душа и ясный добрый ум все время проявляются, высказываются в речах и поступках простодушного героя, иначе Илью Ильича не посещали бы все время друзья и приятели и полюбили бы две такие разные, но чуткие сердцем женщины, как Ольга Ильинская и Агафья Пшеницына.
Он ленив и слаб, душа его спит, но Обломов честен, верен дружбе и любви, никогда никого не обидел и не обманул, его же вечно обманывают, обижают и обворовывают, давят на него, пользуясь его голубиной добротой и доверчивостью. А ведь искренность, любовь и преданность - это тоже счастливый дар блаженной Обломовки, ведь не в университете же Илью Ильича научили любить родных, друзей, близких и даже нерадивого крепостного слугу, неопрятного и грубого бездельника Захара, который ворчит, лжет, крадет у барина медные деньги на выпивку и в то же время отвечает ему какой-то собачьей верной привязанностью, «кровным, родственным чувством преданности».
В посещающие его иногда «ясные сознательные минуты» Обломов понимает всю глубину своего падения и горько кается: «Все знаю, все понимаю, но силы и воли нет». Поэтому его характер надо видеть в продуманном автором развитии: от бездумного ничегонеделанья и вечного сна ожиревшей души и ленивого откормленного тела к прозрению и возрождению через трудную и требовательную любовь, неизбежной любовной неудаче с Ольгой Ильинской и обретению тихого обломовского счастья и домашнего рая с преданной женой и гениальной хозяйкой дома Агафьей Пшеницыной.
Здесь важны не сами отдельные события, а постепенно проявляющееся в них целостное миропонимание романтика Обломова, его философское и вместе с тем поэтическое отношение к живой реальной жизни, ее вечным требованиям, неудобствам и переменам. И характеризует его Гончаров сначала по-гоголевски, «натурально», через бытовые «говорящие» подробности этой обыденной жизни: халат, диван, домашние туфли, развалившуюся запыленную мебель, битую посуду, десять лет назад открытые и недочитанные книги, всякий житейский сор и объедки, ленивого ворчливого Захара и его шумные прыганья с продавленной лакейской лежанки. Важен этот переход от первой части ко второй, замеченный критиком В.П. Боткиным еще в 1858 году при авторских чтениях «Обломова»: «Его основная мысль и все главные характеры выделаны рукою большого мастера. Особенно превосходна вторая часть».
В первой части романа Обломов проще, он как бы находится в обычном своем образе лентяя и увальня, подыгрывает своим посетителям и с Захаром привычно говорит на их домашнем языке, где комические сцены, забавные реплики вечно недовольного барина и нерадивого слуги давно отработаны и повторяются в одних и тех же ситуациях. Это одна внешность, некоторое лукавство. Ведь он простодушен, но весьма неглуп и не такой уж комический простак, каким себя так живописно показывает в первой части романа. «Ты всегда был немножко актер», - напоминает другу Штольц.
И лишь позднее, во второй части романа, мы слышим подлинные слова и мысли героя, в его жизни появляются Андрей Штольц и Ольга Ильинская, и Обломов выходит из спячки, вдруг уезжает на дачу, ходит в гости и театр, мысли и чувства его просыпаются, речь становится живой и богатой. Это другой человек. Характер раскрывается и усложняется. Но его всегда отличает мысль о «норме жизни», мере душевной красоты и полноты, когда бытие исполнено содержания и в то же время течет тихо и мирно, без катастроф, трагедий и беспокойств. Очень важно, что сам Илья Ильич – задумчивый мечтатель в духе Манилова из «Мертвых душ» Гоголя, но он – поэт отвлеченных мечтаний, заменяющих ему докучливую реальность: «Трогает жизнь, везде достает».
В «Обыкновенной истории» молодой романтик считает себя единственным, неповторимым, но потом присоединяется к прозаическому большинству, начинает жить, как все. Обломов с самого начала романа подчеркивает, что он – не все, не другие, что он не может и не хочет поступать, мыслить и говорить, как все и обо всем: «Он не мыкается, а лежит вот тут, сохраняя свое человеческое достоинство и свой покой». Подобно Пушкину, Обломов стремится, пусть на свой лад, к покою и воле.
«Кто живет на воле, тот спит доле», - гласит народная мудрость. Так и живет Обломов. И тем счастлив. Он не хочет участвовать во всех беспокойных событиях и гнетущих жизненных обстоятельствах, когда человек теряет волю, покой, имя и лицо и превращается, например, из Ильи Ильича Обломова в пошлого «жениха», обязанного поступать в предсвадебной суете по нелепым правилам ритуала, как все. «А ведь толпа права!», - восклицал Добролюбов. Да, в чем-то она всегда права, об этом говорил еще Петр Иванович Адуев. Но вольный русский человек Обломов не хочет быть частью безликой толпы, подчиняться ее агрессивной пошлости, давящим стандартам, стадным законам среды и «необходимости земной», стирающим неповторимую личность до «типа».
Не случайно уже в первой части романа в гости к главному герою является «человек толпы» Алексеев, безликий и бессловесный гоголевский чиновник-винтик, стертый безжалостными колесами столичной жизни и служебным механизмом до уровня «петербургского типа» отблеск людской массы, такой же, как все. Приходят и те самые «другие», поступающие, как все, – светский щеголь Волков, благополучный молодой чиновник Судьбинский, перебирающий в своих статьях сплетни, банальности и штампы журналист Пенкин, говорящий общими местами доктор, хам и приживал Тарантьев. Таким не желает быть Обломов, против этого он пассивно протестует всем строем своего вольного бездеятельного бытия, в том числе и своей ранней отставкой и упорным нежеланием участвовать во всей этой уравнительной бесчеловечной механике. Характерен его укоризненный вопрос провинившемуся Захару: «Ты мастер равнять меня с другими да со всеми! Да ты подумал ли, что такое другой? Другой кланяется, другой просит, унижается… Да разве я мечусь, разве работаю?»
О том, что такое счастье в понимании Обломова, рассказано в «Сне Обломова». Конечно, Илья Ильич - человек просвещенный, не фонвизинский недоросль Митрофанушка; многих патриархальных и грубых черт он не приемлет, ценит образованность, искусства, жизненный комфорт, спокойствие. Но обломовщина у него в крови, в натуре, и потому реальная жизнь для героя романа становится источником вечных беспокойств и тревог. Она его достает. Уже петербургская чиновничья служба стала его тяготить, и Обломов наивно мечтал об очередном наводнении, чтобы не ходить в присутствие и не составлять записки и прочие канцелярские бумаги: «Когда же жить?»
Любимые слова его – знаменитое русское «авось», «может быть» и «как-нибудь», наивно оберегающие главное в человеке – покой и волю. Не в его маниловщине и врожденной лени дело: герой Гончарова отвергает петербургскую машинную канцелярщину, эту сложную сухощавую формалистику, попытку заменить самодвижение реальной жизни бумажным кругооборотом бесчисленных ненужных проектов, формуляров и инструкций, которые никто не выполняет. Это бесцельное дело других.
Обличает Обломов и тогдашнюю науку и университетское образование за их полную оторванность от жизни, самодовольную формализованность, невозможность применить в реальности весь этот огромный и ненужный груз мертвых отвлеченных знаний. И делает это с полным знанием предмета, ибо сам закончил университет по юридическому факультету и ничему дельному, практическому так и не научился. Ведь и сам Гончаров верил в будущие победы науки, но пока видел в ней лишь «мнимое знание, подверженное непрестанным, как будто барометрическим колебаниям». А мировая и российская история с ее вечными войнами, смутами, революциями и катастрофами, реформами повергает полусонного Илью Ильича в мрачную тоску и ужас: «…Хоть бы сама история отдохнула: нет, опять появились тучи, опять здание рухнуло, опять работать, гомозиться…»
И суета петербургской жизни подлежит его суду, в ней нет центра, смысла, ничего глубокого, люди презирают друг друга, завидуют, сплетничают, везде царят скука и сон души и ума: «Где же тут человек? Где его целость? Куда он скрылся, как разменялся на всякую мелочь? Нет, это не жизнь, а искажение нормы, идеала жизни, который указала природа целью человеку». Добролюбов обвинял Обломова в отсутствии жизненного дела, а тот ему уже ответил: в петербургской и, шире, русской жизни такого дела просто нет: «Ты посмотри, где центр, около которого вращается все это: нет его, нет ничего глубокого, задевающего за живое… Что ж это за жизнь? Я не хочу ее».
Это не просто лень, а целая философия жизни: Обломов говорит «нет» главным завоеваниям цивилизации и государственности 1840-х годов, общепринятым общественным ценностям, на которых построено еще в петербургских повестях Гоголя описанное столичное общество дворян и чиновников средней руки, летописцем которого и стал Гончаров. Не случайно автор называет своего главного героя «обломовским Платоном»: «Никогда Обломов не поклонится идолу лжи». Да, он ничему не поклонился и ни во что не уверовал, в том числе и в «работу общественную», которую ему настойчиво предлагал Добролюбов, стремившийся вместе с другом своим Чернышевских насильно гнуть русскую реальную жизнь под свой головной, существующий лишь в теории, книгах и потому правильно названный утопическим социализмом общественный и нравственный идеал четвертого сна Веры Павловны.
По мнению Обломова, все эти отлично слаженные "машины" - "автоматическая" чиновничья служба, суетная столичная жизнь с ее законами толпы, штольцевская бездумная коммерция, брак и семья, даже любовь с ее неизбежными хлопотами, огорчениями и расходами, наконец, петербургская журналистика и литература - постепенно перемалывают и обезличивают реального конкретного человека, обедняют его, превращая из самобытной личности в плоский "тип". И сразу видно, что это выношенные, дорогие герою мысли, его сердечное убеждение. Они явно близки самому Гончарову, начавшему их развивать еще в "Обыкновенной истории".
Мысли эти не есть нигилистическое отрицание всякой деятельности, и в том числе современной Обломову литературы, хотя их так иногда и понимали. Любимые герои Гончарова говорят о другом - о неизбежных и трагических издержках этой деятельности, о том, что общество конкретного человека подавило своими социальными рамками и абстракциями, усреднило его, ловко подогнало под тот или иной "тип" (офицер, чиновник, петербургский шарманщик, литератор и т.п.), а часть писателей "натуральной школы" волей-неволей это грустное, глубоко удручавшее Гоголя обстоятельство приняла как данность и сделала предметом художественного изображения, низведя многосложный гоголевский реализм до расхожих приемов описания "петербургских углов" и их одномерных обитателей. Забывался при этом и высокий гуманизм Гоголя, увидевшего человека, брата и в ничтожном Башмачкине. Этот глубокий и честный реализм был разменян на демократические медяки, сменился умеренно смелыми обличениями городничего, занимательной этнографией «натуральных» очерков и призывами к благотворительности.
Об этом-то начал говорить Александр Адуев и напомнил всем Обломов, о котором критик Ю.Н. Говоруха-Отрок сказал: «Он глубоко понимает искусство, его задачи и значение». Такого понимания не хватало тогда многим профессиональным литераторам. Обломов указывает на реальную опасность изгнания живого человека из литературы, подмены его (пусть по самым прогрессивным соображениям) плоскими схемами, умозрительными конструкциями, описательными типажами и прочими «мертвыми душами». Но эти мысли Обломов унаследовал от старшего своего «брата» - романтика Александра Адуева.
Хлестаковствующий литератор Пенкин, пришедший в гости к Обломову, хотел в "голых физиологиях" обличить обычные для России безобразия вороватого городничего и смело описать ужасы петербургского «дна», на что Илья Ильич остроумно ему ответил: «Изобрази... да и человека тут же не забудь». Внешним описанием типических черт и сатирическими разоблачениями не создать живой, движущийся портрет души, неповторимой личности.
Человек в понимании Обломова, а, следственно, и Гончарова, широк и глубок, внутренне «текуч», подвижен, и потому Обломов против попыток его сузить, низвести до «типа». Он призывал писателя увидеть за социальной маской "типа" живого многомерного человека и, главное, полюбить его, показать, что человек этот противоречив, потерял правильную дорогу, заблудился в житейской суете формального и бездушного Петербурга, что у него нет душевного покоя и своего дела: «Нет, это не жизнь, а искажение нормы». Или, говоря словами Александра Адуева, «деревянная жизнь».
Задолго до Достоевского гончаровский Обломов нащупал его главную, любимую идею - при полном реализме найти в человеке человека. И надо сказать, что русская классическая литература пошла не за Пенкиным, а за Обломовым: подлинного, сложного, текучего человека, его скрытую «диалектику души» она искала и находила всюду. Да и сам Гончаров придерживался в своих романах той же дороги: «Глубина дурного не превышает глубину хорошего в человеке». Именно таков его Обломов.
Но вся эта умная и верная критика, столь последовательно развернутая в речах Обломова, тонет в его мечтах и бездеятельности.
Положительный идеал Ильи Ильича подвергается самому серьезному, традиционному для русского романа испытанию: Обломов встретил и полюбил красивую, умную и решительную девушку – Ольгу Ильинскую. Заметим, что он даже не взял на себя обычный мужской труд с нею познакомиться, войти в ее дом и семью – все это за него сделал друг Андрей Штольц. И влюбленный Обломов пробудился к деятельной жизни, расцвел, стал иначе думать, чувствовать, страдать, ходить на свидания.
Прочитайте его любовное письмо к Ольге: его писал совсем другой человек, нежели тот простодушный лентяй, с которым мы встретились в первой главе романа, – умный, сильный, любящий, страстный, да и слог его великолепен, литературен, говорит о хорошем образовании и начитанности. В первой части Обломов играет привычную роль в каждодневной комедии с Захаром и своими посетителями, его подлинная душа и разум спят. Он просыпается и полно раскрывается лишь во второй части романа, в общении с Ольгой и Штольцем, в борениях дружбы и любви с его природной ленью. Но пробуждение это, как и все маниловские мечтания и наивные планы Обломова, длилось недолго. Он – поэт воображения, умеет чувствовать, любить, но не умеет жить. И потухают в бездеятельности его добрая богатая душа, его искренняя сильная любовь.
И здесь обломовское неделание, нерешительность и лень постепенно приводят героя романа к полному краху: он не может и не хочет совершать поступки, принимать решения и потому теряет требовательную Ольгу, теряет просветляющую и возрождающую его к деятельности любовь и опускается на дно своей лежачей жизни, возвращается к дивану, халату и Захару, втайне радуясь избавлению от тягот, забот, денежных трат и ответственности, сопряженных с большим чувством и женитьбой. Свет сменяется прежним, хорошо знакомым нам по первой части романа пыльным полумраком. Обратите внимание на то, что летние дачные свидания влюбленного Обломова с Ольгой происходят на залитой солнцем горе и в великолепном парке, а возвращается он холодной мрачной осенью в низенькие темные неубранные комнатки к грязному оборванному обломовцу Захару. Автор романа через меняющийся пейзаж и «говорящие» бытовые детали показывает этапы развития обломовского характера и дает их творческую оценку.
А полное нежелание и неумение (а ведь Обломов получил высшее юридическое образование!) постоянно и планомерно заниматься своим имением, состоянием, домашним хозяйства (здесь он раб своего слуги Захара), квартирой и правильным оформлением деловых бумаг, платежами процентов и налогов делают этого состоятельного по тем временам (у него были 350 душ и большое имение с лесом и угодьями, с которого вначале получал он в год до 10000 рублей ассигнациями – сумма немалая и для столичного скромного житья вполне достаточная) помещика нищим, несостоятельным должником, игрушкой в руках мелких ловких мошенников. И здесь тоже выявляется непрактичный, нерешительный, доверчивый характер питомца блаженной, жившей натуральным хозяйством Обломовки, где самым серьезным преступлением была кража мальчишками гороха с чужого огорода. Он подписывает важные денежные документы не глядя, лишь бы отвязаться, и потому всегда обобран, всегда в кабале. Только неожиданное и решительное вмешательство в запутанные дела Ильи Ильича его энергичного и практичного друга Штольца спасает бедного мечтателя и позволяет ему, наконец, осуществить свой идеал простора, покоя и воли, построить свою обломовскую утопию в жестокой петербургской реальности.
Мы не поймем характер Обломова и главную идею романа Гончарова, если будем вслед за Штольцем (и Добролюбовым) считать, что Илья Ильич погиб в своей «обломовщине» окончательно только потому, что не женился на передовой энергичной Ольге Ильинской, не обустроил сам свое расшатанное имение и не поехал со спасшей его от болота обломовщины Ольгой заграницу путешествовать. Это весьма простой и банальный идеал недальновидного дельца Штольца, а не поэтическая утопия Обломовки, куда в конце романа вернулся ее верный сын и достойный обитатель. Жизнь не кончается с последним отъездом Ольги и Штольца из дома Обломова. У романа Гончарова есть свое дальнейшее развитие, свой финал.
Гончаров назвал историю чувств Обломова и Ольги Ильинской «поэмой изящной любви». Но в его романе есть и другая, может быть, и не такая изящная, но для Обломова более важная история реальной, житейской любви, пропущенная тенденциозным критиком Добролюбовым. Совершается она в удобно обустроенной «выборгской Обломовке», которую Аполлон Григорьев зря назвал «выборгским болотом».
Перечитайте внимательно главу IX четвертой части романа Гончарова, она начинается с важных слов: «Мир и тишина… Все тихо в мире Пшеницыной» и т.д. Это закономерное продолжение и завершение главы «Сон Обломова», но вот только давний сон ленивого балованного барина стал явью, желанная утопия вернулась, вдруг снова осуществилась в отдельно взятой жизни русского помещика и этом тихом петербургском доме, больше похожем на сельскую усадьбу.
Обломов с помощью, может быть, и некультурной и неизящной, но душевной, любящей его, а не себя Агафьи Пшеницыной построил, наконец, свой спокойный, достойный его мир. Здесь сбылись его мечты. Порядок, чистота, великолепно налаженное хозяйство, светло и весело в доме, где хозяин по возможности защищен от достающей его жизни и где царит тихое спокойное счастье: «Илья Ильич жил как будто в золотой рамке жизни… его окружали теперь такие простые, добрые, любящие лица, которые все согласились своим существованием подпереть его жизнь, помогать ему не замечать ее, не чувствовать. Идеал его жизни осуществился». Причем без судорог страсти, тоски, бессонных ночей, угрызений совести, треволнений, требований и понуканий. Земной рай его сна стал явью: «Все тут есть, что ему надо». Не было и порывов, игры самолюбия, не тянуло на подвиги. Обломов сказал свое «нет» бесцельной энергии и суете изматывающей и обезличивающей человека петербургской жизни.
Осуществился и идеал простой русской женщины Агафьи Пшеницыной, она полюбила Илью Ильича сильной, заботливой, ничего от него не требующей любовью, у них родился сын Андрюша, ее детей от первого брака он воспитывал как своих. Да, она происходит от гоголевской Коробочки, но в ее хозяйственной, трудовой жизни появились цель, смысл, любовь, семья. Агафья Матвеевна и не думала, чтобы поселившийся в ее домике умный, добрый и ухоженный барин пошел бы ради нее на край света, делал то, что ей надо. Она увидела и поняла свою нежданную, позднюю, но зато подлинную любовь как преданность, обязанность блюсти «покой и удобство Ильи Ильича».
И благодарный Обломов ответил ей столь же сильным и искренним чувством, ибо «она гораздо более женщина, чем Ольга» (Ап. Григорьев). Да и вокруг них все были довольны и счастливы, даже ворчливый Захар, которому великодушно сохранили его грязный захламленный угол, где в куче засаленных тряпок и иного ненужного мусора прятались заветная бутылка с водкой и граненый стакан. Покойный халат и удобный диван барину были куплены новые, причем великолепные халат, одеяла и подушки были сшиты самой заботливой хозяйкой.
Так тихо и счастливо жил местный философ Обломов с семьей и Захаром в своей уютной городской усадьбе среди кур, гусей и канареек и так же тихо, без болей и мучений, ушел во сне из жизни, искренне оплаканный любимой и любящей женой, близкими и друзьями. Счастье его и близких продолжалось семь лет, как в старой сказке: «Грезится ему, что он достиг той обетованной земли, где текут реки меду и молока, где едят незаработанный хлеб, ходят в золоте и серебре…».
Штольц горько и гневно упрекает старого друга: это погибель, яма, болото, обломовщина; отшатывается от него, смотрит на друга как на покойника. Но Обломов о своей жизни иного мнения. Да, он не погиб на парижских баррикадах, как тургеневский Рудин, не объехал весь мир и не сколотил приличное состояние, как Петр Адуев и Андрей Штольц, не читал умных книжек и не ходил по театрам и музеям с требовательной Ольгой Ильинской, которая потом даже не зашла в его дом с ним повидаться и попрощаться. Но возникает невольный вопрос: что же есть во всем этом плохого?
Штольц осуждающе назвал все это обломовщиной. Добролюбов так и озаглавил свой тенденциозный политический памфлет. А критик А.В. Дружинин, написавший лучшую статью о романе Гончарова, счел Агафью Пшеницыну погубительницей и злым ангелом главного героя, не заметив ее преданной жертвенной любви, полного счастья и тихого великого горя: «Проиграла и просияла ее жизнь… но зато навсегда осмыслилась… теперь уж она знала, зачем она жила и что жила не напрасно». Но ведь и умный, чуткий сердцем Илья Ильич Обломов все знал и понимал. Он просто жил, любил и умер так, как было завещано Обломовкой и как хотелось ему, и можно ли назвать это сатирой на обломовщину, гибелью, неудачей и крахом?
Есть ли вообще трагедия Обломова? Положительный или отрицательный этот персонаж Гончарова, да и можно ли его так по-школьному определять? Как к нему относится сам автор романа? Только ли отрицательно понятие «обломовщина»? Добролюбов ее страстно порицал как общественное бедствие и все же написал в своей хрестоматийной статье: «Обломовка есть наша прямая родина… В каждом из нас сидит значительная часть Обломова… Обломовщина никогда не оставляла нас и не оставила даже теперь». Слова эти оказались, увы, вещими и остаются в силе и сегодня. Читайте внимательно замечательную книгу Гончарова, там все есть, все сказано, умело подчеркнуто тонкими подробностями и значимыми деталями. Проследите развитие характера Обломова во всех его художественных подробностях, и вы сами ответите на эти непростые вопросы.
Обломов на рандеву
Гончаров создал в своей романной трилогии замечательные образы русских женщин, от резвой и требовательной Наденьки из «Обыкновенной истории» до величественной и трагической бабушки из романа «Обрыв». Евг.П. Майкова, прочитав только что вышедшего «Обломова», воскликнула: «Женщины великолепны!» И это касалось не только умной изящной красавицы Ольги, но и гениальной кухарки Анисьи. Поэтичность и верность этих женских портретов всегда восхищали критиков и читателей. Да и все мужчины у Гончарова проходят через испытание любовью, женское зрячее сердце и нам помогает их лучше увидеть и понять.
Ольга Ильинская – обычная русская девушка из дворянской семьи среднего достатка, с естественной живостью характера, смелая, веселая и лукавая. Она происходит от Наденьки из «Обыкновенной истории», но очень далеко уходит от своего прообраза. Время изменилось, и русская девушка не просто ждет чего-то неопределенного, как себя еще не понимавшая Наденька, а уже знает, кого и чего она ждет. Она решительна и требовательна. Новые идеи и новые люди уже ощущаются ею, ожидаются с надеждой и понятной тревогой, хотя они еще не пришли в российскую действительность, как это ясно из самого названия романа Тургенева «Накануне».
Образ Ольги Ильинской определяется тем переходным временем, эпохой 1840-х годов, когда только начиналось дело женской эмансипации и реформы женского образования, когда и в России вслед за французской писательницей Жорж Занд заговорили об освобождении женщины, ее новой роли в семье и нарождающемся гражданском обществе. О романах Жорж Занд и женском вопросе упоминает не без иронии и начитанный Обломов, рассуждая мысленно о любви и женщинах. Об этом модном «вопросе» пишет свои газетные статейки бойкий журналист Пенкин.
Ольге Ильинской двадцать один год, в этом возрасте большинство девушек ее круга уже были замужем. Она постоянно думает о любви, семье, о будущем муже, вся уже погружена в эти новые идеи, высказанные в романах Жорж Занд и подхваченные Белинским и передовыми деятелями 1840-х годов. За что и хвалил ее как «тип будущей женщины» критик-демократ Д.И. Писарев: «Вся жизнь и личность Ольги составляет живой протест против зависимости женщины». Хотя она – вовсе не забитая и очень нервная Катерина из «Грозы», пользуется полной свободой и распоряжается своими деньгами (у Ольги есть небольшое имение) при весьма нестрогом надзоре тетушки, а смысл ее жизни – деятельная любовь как долг, нравственное возрождение Обломова, его перерождение в ее идеал мужчины. Добролюбов всерьез считал Ольгу Ильинскую очередным лучом света в темном царстве, «высшим идеалом», готовым к борьбе за общее счастье.
Обломов и Штольц только помогли ее пробуждению, сознанию целей деятельной женской жизни и исканию нового идеала. Уровень ее жизненных требований очень высок, не исчерпывается обычными женскими идеалами любви, семейного счастья, детей, благоустроенного дома, денег, комфорта. Она не только красива, но и умна и образованна, обладает сильным характером, умеет упорно добиваться своего, не чужда лукавства.
Ольга готова полюбить столь же сильного и убежденного мужчину и пойти за ним на край света, но она должна его уважать, верить в его силы и идеал, решимость бороться за свою и общую правду. Ей, несмотря на все тогдашние разговоры о равенстве, хочется им руководить и «вести его вперед на пути самосовершенствования» (Д.И. Писарев), что не всякому мужчине может понравиться. Такие высокие требования к спутнику жизни показывают, что Ольга, как и все «новые» девушки, и себя оценивает весьма высоко. Прислушайтесь, какая гордость и властность звучат в ее беспощадных укорах нерешительному Обломову: «Зачем мне твоя жизнь? Ты сделай, что надо… Будешь ли ты для меня тем, что мне нужно?» Она даже не задается другим, столь же правильным и необходимым для любой женщины вопросом: а будет ли она тем, что ему, мужчине, нужно?
Таким идейным борцом не пожелал быть тихий ленивый мечтатель Обломов. Не стоит забывать, что он – старый холостяк, ему уже тридцать три года, и ему так трудно и боязно менять сложившуюся жизнь и привычки. Смелость поступков, упорство и деспотизм влюбленной Ольги и неизбежное хлопотное и дорогостоящее путешествие с нею на край света пугают его. Но их трепетная, поэтичная любовь-испытание была важна для обоих: «Ольга поняла Обломова ближе, чем понял его Штольц, ближе, чем все лица, ему преданные. Она разглядела в нем и нежность врожденную, и чистоту нрава, и русскую незлобивость, и рыцарскую способность к преданности, и решительную неспособность на какое-нибудь нечистое дело, и, наконец... разглядела в нем человека оригинального, забавного, но чистого и нисколько не презренного в своей оригинальности» (А.В. Дружинин).
Но уверенная в себе и силе обломовского чувства девушка обманулась в своих силах и расчетах на волю и твердый характер Обломова. Он боялся повседневных тревог любви, видел в ней «претрудную школу жизни». Обломов не мог и не желал становиться новым человеком и тратить жизнь на бесконечную и опасную суету борьбы за те или иные права и свободы, невозможные в России-Обломовке или же просто не нужные простому люду. Но таким сильным и идейным борцом за высокие идеалы не смог стать для Ольги и энергичный, но ограниченный приобретатель Штольц, и Гончаров в конце романа ясно говорит о нежелании задумавшейся Ольги удовлетвориться штольцевским уютным идеалом буржуазного личного счастья.
Но благодаря ей мы лучше узнали и поняли Илью Ильича Обломова, и в этом главное назначение образа Ольги Ильинской в романе, хотя и сам по себе важен этот интересный, сложный и отнюдь не только положительный (Гончаров тонко показал настойчивый деспотизм Ольги по отношению к мужчине) женский характер.
Мещанское счастье Андрея Штольца
Этот энергичный и волевой персонаж романа Гончарова тоже пришел из «Мертвых душ» Гоголя, интересно соединяет и развивает черты ловкого беспринципного приобретателя Чичикова и разумного благородного дельца Костанжогло. Но и он изменился, это культурный, честный, дальновидный промышленник нового времени. Добролюбов сетовал, что Штольцев пока у нас нет, Д.И. Писарев назвал его «типом будущим», он только нарождается, но будущее ему действительно принадлежит.
Недаром Андрей Иванович Штольц в конце романа с радостью говорит о начинающейся в России эпохе Великих реформ, он понимает, что пришло его время, начинается бурное развитие новой, буржуазной России и неизбежное крушение крепостной, патриархальной Обломовки. Мы даже не знаем, какого рода промышленной и торговой деятельностью он так упорно и успешно занимается, как где-то в стороне от тихих темных комнаток ленивого Обломова зарабатывает свои большие, «бешеные» деньги, да это и неважно, время все покажет. Важно, что он весь в движении, полон планов, непрерывно учится и познает свой мир промышленности, коммерции и финансов.
Штольц – не финансовый гений, но он смел, умен, образован, методичен и полон энергии. Он умеет находить общий язык и с крупными чиновниками, и с купцами и промышленниками из «темного царства». Реформы развязали ему руки. Способности его, образование, суровая отцовская школа бережливости, практическая сметка, твердый разумный нрав, умение ждать и ставить перед собой вполне достижимые цели – все пригодилось в проснувшейся и двинувшейся вперед новой России эпохи Великих реформ. Государство робко и медленно пошло ему навстречу, совершенствуя громоздкий, неэффективный и склонный к повальному взяточничеству чиновничий аппарат, феодальное законодательство, отсталые армию и флот, архаичное народное просвещение. Железные дороги, пароходы, шахты, банки и акции, верфи, шахты и прииски, заводы, винные откупа – поле деятельности для умелого и просвещенного дельца-капиталиста открывалось огромное, тогда возникли колоссальные состояния и целые династии купцов, промышленников и банкиров. В литературе от Островского до Чехова появляются новые герои: промышленник, купец, банкир, инженер, адвокат.
Дядюшка Петр Адуев в «Обыкновенной истории» был дельцом старого склада, дворянином, занявшимся промышленностью и торговлей, и таких тогда было немного, им удивлялись, их осуждали, ибо не дворянское это дело торговать, строить железные дороги и фабрики, гонять по Волге пароходы и баржи с товарами, курить вино и добывать уголь, нефть и золото. Дворяне умели только закладывать и продавать имения и крестьян и разоряться. Люди деятельные и способные к промышленности и коммерции уходили из своего правящего сословия, предпочитая реальную власть больших денег.
Штольц – просвещенный и деятельный разночинец, представитель нового, «третьего» сословия, умный и образованный предприниматель наступающей эпохи капитализма, большие деньги всюду открывают ему дорогу. Он поймал свою удачу. Пришло его время, сбылись сухощавые немецкие мечты его бережливого, сурового и сентиментального отца. Появился целый класс – образованная промышленная буржуазия, куда пошли энергичные дворяне и просвещенные купцы, честолюбивые разночинцы и освободившиеся от рабства способные крестьяне.
Гончаров делает своего героя русским немцем, противопоставляя его коренному «русаку» Обломову и вслед за Гоголем подчеркивая, что его невероятная энергия, смелые планы и разумное ведение финансовых дел не в русском характере. Но и идеал Штольца тоже какой-то нерусский, ординарный, без высоты и размаха, героики и мечты; это непрерывная мелочная работа расчетливого дельца, комфортное обустройство своей частной жизни, разумная, без страстей и безумств женитьба на красивой и образованной девушке, правильное воспитание и обучение детей, чтение хороших книг, собирание предметов искусства, хождение в театры, концерты и музеи, заграничные путешествия.
Все это очень хорошо и очень разумно, но как-то скучновато, неизбежное следствие «экономии сил души». Нет щедрого сердца, душевного порыва и увлечения, полета мечты и мысли, высокой поэзии, великой цели и большой любви, невозможной без страстей, порывов и глупостей. Недаром умная и требовательная Ольга в конце романа недовольна своим разумным семейным счастьем, своей жизнью («Как будто не все в ней есть… все тянет меня куда-то еще») с энергичным Штольцем, предается неясным мечтаниям о другой деятельности и каком-то другом мужчине.
И становится ясно, что свое разумное мещанское счастье удачливый, но недальновидный капиталист Андрей Штольц построил на песке, завтра придет настоящий мужчина-герой, страстный, сильный и смелый, с высокими идеалами, позовет Ольгу «на край света», и она оставит детей и мужа и смело пойдет за ним, как это часто бывало в реальной русской жизни. Но и в энергичной практической деятельности Штольца есть своя немалая правда, только так, через общий материальный интерес и совместную созидательную работу, через всеобщее движение людей и капиталов, реального рынка и вхождение в мировую экономику, можно разбудить, обустроить и образовать лениво развалившуюся и дремлющую на одной шестой части мировой суши Россию-Обломовку. «Сама жизнь и труд есть цель жизни, а не женщина», - говорит Штольц Обломову. Надо хотеть и уметь трудиться. Потом критик В.В. Розанов сетовал: «Вместо одного Штольца в России появились мириады Штольцев; Штольцы показались из всех щелей; и унесли из-под самого носа Русских все русское дело, оставив им сон и сновидение».
Так оно и случилось в начале XX века и началось еще при жизни прозорливого Гончарова. Но что же делать, если сонные Обломовы и не умеют, и не хотят делать свое дело? Штольцы ли в этом повинны? Следы их энергичной созидательной деятельности сохранились по всей стране, мы и ныне ими пользуемся. Их за многое надо благодарить. Такие умные и умелые промышленники, финансисты и инженеры во второй половине XIX строили новую торгово-промышленную Россию, расшевелили, разбудили при мудром и терпимом Александре III Обломовку, давали огромные деньги на развитие народного просвещения и культуры и стали героями произведений А.Н. Островского, Н.С. Лескова и А.П. Чехова, а потом и Максима Горького.
Гончаров любил своих неидеальных героев. В них писатель воплотил свою горячую и искреннюю веру в будущее своей Родины, из прошлого которой нельзя ничего вычеркнуть, в том числе и мирную, по-своему счастливую, поэтическую Обломовку, построенную на краю исторического обрыва.
Об этом написаны не только роман «Обломов», но и вся трилогия И.А. Гончарова. «Ведь бури, бешеные страсти не норма природы и жизни, а только переходный момент, беспорядок и зло, процесс творчества, черная работа – для выделки спокойствия и счастия в лаборатории природы», - сказано в его книге «Фрегат «Паллада».
ВСЕВОЛОД САХАРОВ




Метки: роман и.а. гончарова "обломов" |
|
Написано
JapanBlog Оригинальное сообщение

Метки: фрейдизм |
|

- Куда наносить духи?
- А куда ты хочешь, чтобы тебя целовали?
Бывает такой момент, когда до произведения искусства не стоит больше дотрагиваться - это когда нельзя сделать ещё хуже.
Быть все время инновационным невозможно. Я хочу создавать классику!
- В двадцать лет у вас лицо, которое дала вам природа;
- В тридцать лет у вас лицо, которое вылепила вам жизнь;
- А в пятьдесят у вас лицо, которого вы заслуживаете.
Ваше лицо в двадцать лет дано вам природой; каким оно будет в пятьдесят, зависит от вас.
Все в наших руках, поэтому их нельзя опускать.
Говорят, что женщины одеваются ради женщин, что их вздохновляет дух соперничества. Это правда. Но если бы на свете больше не осталось мужчин, они перестали бы одеваться.
Днем будьте гусеницей, а вечером - бабочкой. Нет ничего удобнее, чем облик гусеницы, и ничей облик не подходит для любви больше, чем облик бабочки. Женщине нужны платья ползучие и платья летающие. Бабочка не ходит на рынок, а гусеница не ездит на бал.
Драгоценности - это целая наука! Красота - это грозное оружие! Скромность - это верх элегантности!
Если вас поразила красотой какая-нибудь женщина, но вы не можете вспомнить, во что она была одета, - значит, она была одета идеально.

Метки: афоризмы коко шанель |
|
Rio de Janeiro | Карнавал
"Рио-де-Жанейро - это хрустальная мечта моего детства", - признавался Бендер Балаганову.
Карнавал в Бразилии: это такое событие, на которое миллионы людей мечтают попасть. Каждый год в конце февраля, перед началом Великого поста, вся Бразилия, охваченная непрерывным громом барабанов, отбивающих ритм зажигательной самбы, погружается в самый шумный, яркий и веселый праздник, грандиознейшее шоу на планете. Карнавал в Рио - самый организованный из них.


Метки: карнавалы |