|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|

Пересказ с английского Бориса Заходера Глава НИКАКАЯ,
из которой тем не менее можно кое-что узнать
Больше всего на свете я ненавижу обман и люблю честность и потому
сразу честно признаюсь, что я вас (совсем немножко!) обманул: на самом деле
это не НИКАКАЯ ГЛАВА, а НИКАКАЯ НЕ ГЛАВА - это просто-напросто... Думаете,
так я вам и сказал? Нет, подождите. Вот дочитаете до конца, тогда узнаете! А
не дочитаете - ну что ж, дело ваше. Только тогда - почти наверняка! - не
сумеете правильно прочитать и всю книжку. Да, да!
Дело в том, что хотя перед вами - сказка, но сказка эта очень, очень
не простая.
Начнем с начала, как советует Червонный Король (вам предстоит с ним
скоро встретиться). И даже немножко раньше: с названия.
"Приключения Алисы в Стране Чудес"...
Будь моя воля, я бы ни за что не назвал так эту книжку. Такое
название, по-моему, только сбивает с толку. В самом деле - разве по названию
догадаешься, что речь пойдет о маленькой (хотя и очень умной!) девочке? Что
приключения будут совсем не такие, как обычно: не будет ни шпионов, ни
индейцев, ни пиратов, ни сражений, ни землетрясений, ни кораблекрушений, ни
даже охоты на крупную дичь.
Да и "Страна Чудес" - тоже не совсем те слова, какие хотелось бы
написать в заглавии этой сказки!
Нет, будь моя воля, я назвал бы книжку, например, так: "Аленка в
Вообразилии". Или "Аля в Удивляндии". Или "Алька в Чепухании". Ну уж, на
худой конец: "Алиска в Расчудесии". Но стоило мне заикнуться об этом своем
желании, как все начинали на меня страшно кричать, чтобы я не смел. И я не
посмел!
Все горе в том, что книжка эта была написана в Англии сто лет тому
назад и за это время успела так прославиться, что и у нас все - хотя бы
понаслышке - знают про Алису и привыкли к скучноватому названию "Приключения
Алисы в Стране Чудес". Это называется литературной традицией, и тут, как
говорится, ничего не попишешь. Хотя название "Алиска в Расчудесии" гораздо
больше похоже на настоящее, английское название этой сказки; но если бы я ее
так назвал, люди подумали бы, что это совершенно другая книжка, а не та,
знаменитая...
А знаменита "Алиса" действительно сверх всякой меры. В особенности в
тех странах, где говорят по-английски. Там ее знает каждый и любят все. И
самое интересное, что, хотя эта сказка для детей, пожалуй, больше детей
любят ее взрослые, а больше всех - самые взрослые из взрослых - ученые!
Да, сразу видно, что это очень и очень непростая сказка!
Мало того. Написаны целые горы книг, в которых "Алису" на все лады
растолковывают и объясняют. А когда так много и долго объясняют, это,
по-моему, значит, что люди сами не все поняли.
Так что и вы не очень огорчайтесь, если тоже не сразу все поймете.
Ведь всегда можно перечитать непонятное место еще разок, правда?
Я надеюсь, что я вас не слишком запугал. По совести говоря, бояться
нечего.
Для того чтобы правильно прочитать, то есть понять, эту сказку,
нужны только две вещи.
Нужно - и это совершенно обязательно! - иметь чувство юмора, потому
что это одна из самых веселых книжек на свете.
Тут я за вас совершенно спокоен - уверен, ч

то смеяться вы умеете и
любите!
И нужно еще - и это тоже совершенно обязательно! - КОЕ-ЧТО знать.
Потому что если в голове пусто, увы, самое большое чувство юмора вас
не спасет.
Читать далее
Метки: льюис кэрролл. "алиса в стране чудес". |
|
Бродский Иосиф Александрович
|
|
|
Вебредактор и вебдизайнер Шварц Елена. Администратор Глеб Игрунов. |
Метки: иосиф бродский |
|
* * *
Еврейское кладбище около Ленинграда.
Кривой забор из гнилой фанеры.
За кривым забором лежат рядом
юристы, торговцы, музыканты, революционеры.
Для себя пели.
Для себя копили.
Для других умирали.
Но сначала платили налоги,
уважали пристава,
и в мире этом, безвыходно материальном,
толковали Талмуд,
оставались идеалистами.
Может, видели больше.
Может, верили слепо.
Но учили детей, чтобы были терпимы и стали упорны.
И не сеяли хлеба.
Никогда не сеяли хлеба.
Просто сами ложились в холодную землю, как зерна.
И навек засыпали.
А потом их землей засыпали,
зажигали свечи,
и в день Поминовения
голодные старики высокими голосами,
задыхаясь от холода,
кричали об успокоении.
И они обретали его.
В виде распада материи.
Ничего не помня.
Ничего не забывая.
За кривым забором из сырой фанеры.
В четырех километрах от кольца трамвая.
* * *
Мои мечты и чувства в сотый раз
идут к тебе дорогой пилигрима
Шекспир
Мимо ристалищ, капищ,
мимо шикарных кладбищ,
мимо храмов и баров,
мимо больших базаров,
мира и горя мимо,
мимо Мекки и Рима, —
синим солнцем палимы,
идут по земле
пилигримы.
Увечны они, горбаты,
голодны, полуодеты.
Глаза их полны заката.
Сердца их полны рассвета.
За ними поют пустыни,
вспыхивают зарницы,
звезды встают над ними
и хрипло кричат им птицы,
что мир останется прежним.
Да. Останется прежним,
ослепительно снежным
и сомнительно нежным.
Мир останется лживым.
Мир останется вечным,
может быть, постижимым,
но все-таки бесконечным.
И, значит, не будет толка
от веры в себя да в Бога.
И, значит, остались только
Иллюзия и дорога.
И быть над землей закатам.
И быть над землей рассветам...
Удобрить ее солдатам.
Одобрить ее поэтам.
СТИХИ О ПРИНЯТИИ МИРА
Все это было, было.
Все это нас палило.
Все это лило, било,
вздергивало и мотало,
и отнимало силы
и волокло в могилу,
и втаскивало на пьедесталы,
а потом низвергало,
а потом забывало,
а потом вызывало
на поиски разных истин,
чтоб начисто заблудиться
в жидких кустах амбиций,
в дикой чаще простраций,
ассоциаций, концепций
и — просто — среди эмоций.
Но мы научились драться.
Но мы научились греться
у спрятавшегося солнца
и до земли добираться
без лоцманов и лоций;
но — главное —
не повторяться.
Нам нравится постоянство.
Нам нравятся складки жира
на шее у нашей мамы,
а также — наша квартира,
которая маловата
для обитателя храма.
Нам нравится распускаться.
Нам нравится колоситься.
Нам нравится шорох ситца
и грохот протуберанца,
и, в общем, планета наша,
похожая на новобранца,
потеющего на марше.
ЗЕМЛЯ
Не проклятая,
не грешная,
черная, но не страшная,
Земля, росою блестевшая,
но все же пухом не ставшая
и даже матрацем не ставшая
для бедных,
для осужденных,
для изгнанных
и для павших,
короче — для побежденных;
помимо того, что вертится,
Земля еще занимается
маленькими проблемами:
сокращением смертности,
повышеньем рождаемости,
бьется над расщеплением
ядер собственных атомов,
а также над исправлением
погребенных горбатых.
Земля полонез разучивает
у меня за стеною;
являя свое могущество,
устраивает
предо мною
древние постановки
ужасов завывающих
с трамвайными остановками
на площадях
и кладбищах,
с истинами безусловными,
с осатанелым криком:
— Да здравствует
безголовая,
но крылатая
Нике!
* * *
Дойти не томом,
не домом,
не прочным водопроводом,
не отдаленным громом,
не крестовым походом,
не уставами партий,
не ржавчинами пищалей,
не разницей восприятии,
не скрежетами скрижалей
и не Христовой раной,
не крестом,
не божницей,
и даже не древним храмом,
и даже не криком птицы, —
но вздрагивающим в метели,
но избегнувшим тлена
пламенем Прометея
над посохом Диогена!
Источник: сайт Русской виртуальной библиотеки
|
|
|

Поэт, критик.
Родился в Кронштадте в семье военно-морского врача. Вырос в Царском Селе. Учился в гимназии, где директором был Иннокентий Анненский, прививший Гумилеву любовь к литературе. Первый поэтический сборник “Путь конкистадоров” опубликован в 1905 году. Изучал французскую литературу в Сорбонне (1907-1908). Путешествовал по Африке (1907, 1910, 1913). В 1910 году женился на А. Горенко (Ахматовой), в 1912 родился сын Лев.
До войны 1914 года стал известной литературной фигурой: поэт (сборники “Романтические цветы”, “Жемчуга”, “Чужое небо”), член редколлегии и литературный критик Петербургского журнала “Аполлон”, создатель и глава поэтической школы акмеистов (“Цех поэтов”, куда входили А. Ахматова, О. Мандельштам, С. Городецкий, В. Нарбут, М. Зенкевич – акмеистов было только шесть!)
В 1914 году добровольно пошел на войну, дважды награжден Георгиевским крестом. Военные впечатления послужили материалом для книги “Записки кавалериста” и стихотворного сборника “Колчан”.
После 1917 года активно занят литературной работой: член редколлегии горьковской “Всемирной литературы”, лектор Пролеткульта, литературный критик, переводчик. В 1921 году сменил А. Блока в должности руководителя Петербургского отделения Всероссийского союза поэтов. Выходят поэтические сборники “Костер” (1918), “Шатер” (1921), “Огненный столп” (после смерти поэта).
3 августа 1921 года арестован по делу Таганцева, обвинен в организации контрреволюционного монархического заговора и 24 августа расстрелян в числе 61 участника заговора. Место погребения неизвестно – Николай Гумилев открыл скорбный перечень загубленных Советской властью поэтов, могилы которых затеряны в массе братских захоронений безвинных зеков. Хотя после гибели стихи Гумилева не переиздавались, они постоянно ходили в списках, особенно начиная с 50-х годов, момента возникновения самиздата.
Наиболее полным изданием творческого наследия Н. Гумилева является “Собрание сочинений” в четырех томах, под редакцией проф. Г.П. Струве и Б.А. Филиппова, вышедшее в “Издательстве книжного магазина Victor Kamkin, Inc”, Вашингтон, 1962. Издательство “ТЕРРА-TERRA” в 1991 году воспроизвело это издание.
Николай Гумилев, Собрание сочинений в четырех томах, Москва, “ТЕРРА-TERRA”, 1991.
Стихотворения из цикла «Романтические цветы»
(1903-1907 гг.)
Я конквистадор в панцыре железном,
Я весело преследую звезду,
Я прохожу по пропастям и безднам
И отдыхаю в радостном саду.
Как смутно в небе диком и беззвездном!
Растет туман ... но я молчу и жду
И верю, я любовь свою найду ...
Я конквистадор в панцыре железном.
И если нет полдневных слов звездам,
Тогда я сам мечту свою создам
И песней битв любовно зачарую.
Я пропастям и бурям вечный брат,
Но я вплету в воинственный наряд
Звезду долин, лилею голубую.
ЯГУАР
Странный сон увидел я сегодня:
Снилось мне, что я сверкал на небе,
Но что жизнь, чудовищная сводня,
Выкинула мне недобрый жребий.
Превращен внезапно в ягуара,
Я сгорал от бешеных желаний,
В сердце — пламя грозного пожара,
В мускулах — безумье содроганий.
И к людскому крался я жилищу
По пустому сумрачному полю
Добывать полуночную пищу,
Богом мне назначенную долю.
Но нежданно в темном перелеске
Я увидел нежный образ девы
И запомнил яркие подвески,
Поступь лани, взоры королевы.
«Призрак Счастья, Белая" Невеста» ...
Думал я, дрожащий и смущенный,
А она промолвила: «Ни с места!»
И смотрела тихо и влюбленно.
Я молчал, ее покорный кличу,
Я лежал, ее окован знаком,
И достался, как шакал, в добычу
Набежавшим яростным собакам.
А она прошла за перелеском
Тихими и легкими шагами,
Лунный луч кружился по подвескам,
Звезды говорили с жемчугами.
ОЗEPО ЧАД
На таинственном озере Чад
Посреди вековых баобабов
Вырезные фелуки стремят
На заре величавых арабов.
По лесистым его берегам
И в горах, у зеленых подножий,
Поклоняются страшным богам
Девы-жрицы с эбеновой кожей.
Я была женой могучего вождя,
Дочерью властительного Чада,
Я одна во время зимнего дождя
Совершала таинство обряда.
Говорили — на сто миль вокруг
Женщин не было меня светлее,
Я браслетов не снимала с рук.
И янтарь всегда висел на шее.
Белый воин был так строен,
Губы красны, взор спокоен,
Он был истинным вождем;
И открылась в сердце дверца,
А когда нам шепчет сердце,
Мы не боремся, не ждем.
Он сказал мне, что едва ли
И во Франции видали
Обольстительней меня,
И как только день растает,
Для двоих он оседлает
Берберийского коня.
Муж мой гнался с верным луком,
Пробегал лесные чащи,
Перепрыгивал овраги,
Плыл по сумрачным озерам
И достался смертным мукам;
Видел только день палящий
Труп свирепого бродяги,
Труп покрытого позором.
А на быстром и сильном верблюде,
Утопая в ласкающей груде
Шкур звериных и шелковых тканей,
Уносилась я птицей на север,
Я ломала мой редкостный веер,
Упиваясь восторгом заране.
Раздвигала я гибкие складки
У моей разноцветной палатки
И, смеясь, наклонялась в оконце,
Я смотрела, как прыгает солнце
В голубых глазах европейца.
А теперь, как мертвая смоковница,
У которой листья облетели,
Я ненужно-скучная любовница,
Словно вещь, я брошена в Марселе.
Чтоб питаться жалкими отбросами,
Чтобы жить, вечернею порою
Я пляшу пред пьяными матросами,
И они, смеясь, владеют мною.
Робкий ум мой обессилен бедами,
Взор мой с каждым часом угасает...
Умереть? Но там, в полях неведомых,
Там мой муж, он ждет и не прощает.
ТОВАРИЩ
Что-то подходит близко, верно,
Холод томящий в грудь проник.
Каждою ночью в тьме безмерной
Я вижу милый, странный лик.
Старый товарищ, древний ловчий,
Снова встаешь ты с ночного дна,
Тигра смелее, барса ловчее,
Сильнее грузного слона.
Помню, все помню; как забуду
Рыжие кудри, крепость рук,
Меч твой, вносивший гибель всюду,
Из рога турьего твой лук?
Помню и волка; с нами в мире
Вместе бродил он, вместе спал,
Вечером я играл на лире,
А он тихонько подвывал.
Что же случилось? Чьею властью
Вытоптан был наш дикий сад?
Раненый коршун, темной страстью
Товарищ дивный был объят.
Спутанно помню — кровь повсюду,
Душу гнетущий мертвый страх,
Ночь, и героев павших груду,
И труп товарища в волнах.
Что же теперь, сквозь ряд столетий,
Выступил ты из смертных чащ, —
В смуглых ладонях лук и сети,
И на плечах багряный плащ?
Сладостной верю я надежде,
Лгать не умеют сердцу сны,
Скоро пройду с тобой, как прежде,
В полях неведомой страны.
Стихотворение из цикла «Колчан»
ПАМЯТИ АННЕНСКОГО
К таким нежданным и певучим бредням —
Зовя с собой умы людей,
Был Иннокентий Анненский последним
Из царскосельских лебедей.
Я помню дни: я, робкий, торопливый,
Входил в высокий кабинет,
Где ждал меня спокойный и учтивый,
Слегка седеющий поэт.
Десяток фраз, пленительных и странных,
Как бы случайно уроня,
Он вбрасывал в пространство безымянных
Мечтаний — слабого меня:
О, в сумрак отступающие вещи
И еле слышные духи,
И этот голос, нежный и зловещий,
Уже читающий стихи!
В них плакала какая-то обида,
Звенела медь к шла гроза,
А там, над шкафом, профиль Эврипида
Слепил горящие глаза.
...Скамью я знаю в парке; мне сказали,
Что он любил сидеть на ней,
Задумчиво смотря, как сини дали
В червонном золоте аллей.
Там вечером и страшно и красиво,
В тумане светит мрамор плит,
И женщина, как серна боязлива,
Во тьме к прохожему спешит.
Она глядит, она поет и плачет,
И снова плачет и поет,
Не понимая, что все это значит,
Но только чувствуя — не тот.
Журчит вода, протачивая шлюзы,
Сырой травою пахнет мгла,
И жалок голос одинокой музы,
Последней — Царского Села.
Стихотворение из цикла «Костер»
РАБОЧИЙ
Он стоит пред раскаленным горном,
Невысокий старый человек.
Взгляд спокойный кажется покорным
От миганья красноватых век.
Все товарищи его заснули,
Только он один еще не спит:
Всё он занят отливаньем пули,
Что меня с землею разлучит.
Кончил, и глаза повеселели.
Возвращается. Блестит луна.
Дома ждет его в большой постели
Сонная и теплая жена.
Пуля им отлитая, просвищет
Над седою, вспененной Двиной,
Пуля, им отлитая, отыщет
Грудь мою, она пришла за мной.
Упаду, смертельно затоскую,
Прошлое увижу наяву,
Кровь ключом захлещет на сухую,
Пыльную и мятую траву.
И Господь воздаст мне полной мерой
За недолгий мой и горький век.
Это сделал в блузе светло-серой
Невысокий старый человек.
Источник: Гумилев Н. собрание сочинений в четырех томах. М.: ТЕРРА, 1991.
Стихотворения из циклов "Романтические цветы" (4), "Колчан" (1), "Костер" (1)
Метки: николай гумилев |