|
Ржавеет золото, и истлевает сталь,
Крошится мрамор. К смерти все готово.
Всего прочнее на земле - печаль
И долговечней – царственное слово.
А.Ахматова
Первые стихи Анны Ахматовой появились в России в 1911 году в журнале
"Аполлон". Почти сразу же Ахматова была поставлена критиками в ряд самых
больших русских поэтов.
А. А. Ахматова жила и творила в очень сложное время, время
катастроф и социальных потрясений, революций и войн. Поэтам в России в ту
бурную эпоху, когда люди забывали, что такое свобода, часто приходилось
выбирать между свободным творчеством и жизнью.
Но несмотря на все эти обстоятельства, поэты по-прежнему продолжали творить
чудеса: создавались чудесные строки и строфы.
Источником вдохновения для Ахматовой стала Родина, Россия,
поруганная, но от этого ставшая еще ближе ей и роднее. Анна Ахматова не
смогла уехать в эмиграцию, она знала, что только в России может творить,
что именно в России нужна ее поэзия.
Не с теми я, кто бросил землю
На растерзание врагам.
Их грубой лести я не внемлю,
Им песен я своих не дам.
В известном произведении “Все расхищено, предано, продано...” (1921),
первая строчка которого цитировалась много раз для доказательства мысли о
враждебном отношении поэтессы к советскому обществу и революции, даже в нем
можно было услышать ее доброжелательное любопытство и несомненный интерес к
новой жизни:
Bсe-расхищено, предано, продано,
Черной смерти мелькало крыло,
Все голодной тоскою изглодано,
Отчего же нам стало светло?
Днем дыханьями веет вишневыми
Небывалый под городом лес,
Ночью блещет созвездьями новыми
Глубь прозрачных июльских небес,—
И так близко подходит чудесное
К развалившимся грязным домам...
Никому, никому не известное,
Но от века желанное нам.
Это—1921 год, разруха, голод, самый конец гражданской войны, из которой
страна выходила с неимоверным напряжением сил. Старый мир был разрушен,
новый только еще начинал жить. Для Ахматовой и тех, кого она в этом
стихотворении объединяет вместе с собой, разрушенное прошлое было хорошо
обжитым и знакомым домом. И все же внутренняя сила жизни заставила ее
посреди обломков старого мира произнести слова, благословляющие вечную в
своей прелести и мудрую новизну жизни. Стихотворение по сути своей
оптимистично, оно излучает свет и радость, предвкушение жизни, которая
словно бы начинается сначала.
Лирика Анны Ахматовой ее первых книг «Вечер», «Четки» и «Белая стая»
почти исключительно лирика любви.
Семь лет длился роман Анны Ахматовой и Льва Гумилева. Запутанные,
изломанные, на гране надрыва-разрыва отношения с Гумилевым навсегда
определили для Анны Ахматовой модель ее отношений с мужчинами. Она всегда
будет влюбляться только тогда, когда поверх сущности, земной, реальной
увидит загадку. Она ее волновала, она стремилась разгадать ее, она ее
воспевала. Она говорила о любви, как о понятии высшем, почти религиозном. И
сама же - за редчайшим исключением –резко обрывала роман, если он грозил
перейти в будничное, привычное существование…
Пусть даже вылета мне нет
Из стаи лебединой,
Увы, лирический поэт
Обязан быть мужчиной!
Иначе все пойдет вверх дном
До часа расставанья:
И сад не в сад, и дом не в дом,
Свиданье – не в свиданье!
Ее сердце как бы искало гибели, искало мучений . 25 апреля 1910 года
Анна Горенко и Николай Гумилев обвенчаны в Николаевской церкви под Киевом,
а в мае уезжают в свадебное путешествие в Париж. А уже на следующий год в
печати появляются первые стихи Анны Ахматовой. В 1911 году выходит
стихотворный сборник «Вечер» -первенец поэтессы. Сборник, пронизанный
болью любящей и обманутой женщины
Я не любви твоей прошу-
Она теперь в надежном месте.
Поверь, что я твоей невесте
Ревнивых писем не пишу….
Ахматова писала о несчастной любви. Она была создана для счастья, но
не находила его. Наверное, потому, что сама понимала : «Быть поэтом женщине
-нелепость».
Женщина –поэт с ее любовной жаждой… Ведь для утоления этой жажды мало,
чтобы мужчина любил : женщина- поэт страдает от скудности простой любви.
Для утоления такой «бессмертной страсти» Ахматова искала равнозначности,
равноценности в любви.
От любви твоей загадочной
Как от боли в крик кричу,
Стала желтой и припадочной,
Еле ноги волочу…
В августе 1914 года Гумилев добровольцем уходит на фронт. Анна
Ахматова разочаровалась в любви Николая Гумилева. Да и Гумилев немало
вытерпел за счастье быть мужем Ахматовой.
И сердце то уже не отзовется
На голос мой, ликуя и скорбя.
Все кончено…
И песнь моя несется
В пустую ночь, где больше нет тебя
Ахматова в своих стихах является в бесконечном разнообразии женских
судеб: любовницы и жены, вдовы и матери, изменявшей и оставляемой.
Есть центр, который как бы сводит к себе весь остальной мир
поэзии, оказывается основным нервом, идеей и принципом. Это любовь. В одном
из своих стихотворений Ахматова называла любовь "пятым временем года".
Чувство, само по себе острое и необычайное, получает дополнительную
остроту, проявляясь в предельном кризисном выражении - взлета или падения,
первой встречи или совершившегося разрыва, смертельной опасности или
смертельной тоски. Потому Ахматова так тяготеет к лирической новелле с
неожиданным концом психологического сюжета, жутковатой и таинственной
("Город сгинул", "Новогодняя баллада").
Обычно ее стихи - начало драмы, или только ее кульминация, а чаще финал и
окончание. Она опиралась на богатый опыт русской уже не только поэзии, но и
прозы:
Слава тебе, безысходная боль,
Умер вчера сероглазый король.
А за окном шелестят тополя:
Нет на земле твоего короля...
Стихи Ахматовой несут особую стихию любви-жалости:
О нет, я не тебя любила,
Палила сладостным огнем,
Так объясни, какая сила
В печальном имени твоем.
В сложной музыке ахматовской лирики, в ее едва мерцающей глубине, в
подсознании постоянно жила и давала о себе знать особая, пугающая
дисгармония, смущавшая саму Ахматову. Она писала впоследствии в "Поэме без
героя", что постоянно слышала непонятный гул, как бы некое подземное
клокотание, сдвиги и трение тех первоначальных твердых пород, на которых
извечно и надежно зиждилась жизнь, но которые стали терять устойчивость и
равновесие. Самым первым предвестием такого тревожного ощущения было
стихотворение "Первое возвращение" с его образами смертельного сна, савана
и погребального звона и с общим ощущением резкой и бесповоротной перемены,
происшедшей в самом воздухе времени.
Лирика Ахматовой с течением времени, завоевывала все новые и
новые читательские круги и поколения и, не переставая быть объектом
восхищенного внимания тонких ценителей, явно выходила из, казалось бы,
предназначенного ей узкого круга читателей.
Советская поэзия первых лет Октября и гражданской
войны, занятая грандиозными задачами ниспровержения старого мира,
предпочитавшая говорить не столько о человеке, сколько о человечестве или
во всяком случае о массе, была первоначально недостаточно внимательной к
микромиру интимных чувств, относя их в порыве революционного пуританизма к
разряду социально небезопасных буржуазных предрассудков. Лирика
Ахматовой, по всем законам логики, должна была затеряться и бесследно
исчезнуть. Но этого не произошло.
Молодые читатели новой, пролетарской, встававшей на социалистический
путь Советской России, работницы и рабфаковцы, красноармейки и
красноармейцы - все эти люди, такие далекие и враждебные самому миру,
оплаканному в ахматовских стихах, тем не менее заметили и прочли изящно
изданные томики ее стихов.
Лирика Анны Ахматовой меняется в 20-30-е годы по сравнению с ранними
книгами. Эти годы отмечены исключительной напряженностью творчества.
Ахматова, по-прежнему, оставалась неведомой для читателя и потому как бы
исчезнувшей из читательского и литературного мира.
Лирика Ахматовой на протяжении всего послереволюционного
двадцатилетия постоянно расширялась, вбирая в себя все новые и новые,
раньше не свойственные ей области, любовный роман, не перестав быть
главенствующим, все же занял теперь в ней лишь одну из поэтических
территорий. Однако инерция читательского восприятия была настолько велика,
что Ахматова и в эти годы, ознаменованные обращением ее к гражданской,
философской и публицистической лирике, все же представлялась глазам
большинства как только и исключительно художник любовного чувства.
Расширение диапазона поэзии, явившееся следствием перемен в
миропонимании и мироощущении поэтессы, не могло, в свою очередь, не
повлиять на тональность и характер собственно любовной лирики. Правда,
некоторые характерные ее особенности остались прежними.
Любовный эпизод, как и раньше, выступает перед нами в своеобразном
ахматовском обличье: он никогда последовательно не развернут, в нем обычно
нет ни конца, ни начала; любовное признание, отчаяние или мольба,
составляющие стихотворение, кажутся как бы обрывком случайно подслушанного
разговора, который начался не при нас и завершения которого мы тоже не
услышим:
" А, ты думал - я тоже такая,
Что можно забыть меня.
И что брошусь, моля и рыдая,
Под копыта гнедого коня.
Или стану просить у знахарок
В наговорной воде корешок
И пришлю тебе страшный подарок
Мой заветный душистый платок.
Будь же проклят.
Ни стоном, ни взглядом
Окаянной души не коснусь,
Но клянусь тебе ангельским садом,
Чудотворной иконой клянусь
И ночей наших пламенным чадом
Я к тебе никогда не вернусь".
Эта особенность ахматовской любовной лирики, полной недоговоренностей,
намеков, уходящей в далекую глубину подтекста, придает ей истинную
своеобразность. Героиня ахматовских стихов, чаще всего говорящая как бы
сама с собой в состоянии порыва, полубреда или экстаза, не считает,
естественно, нужным, разъяснять и растолковывать нам все происходящее.
Передаются лишь основные сигналы чувств, без расшифровки, без комментариев,
наспех - по торопливой азбуке любви. Подразумевается, что степень душевной
близости чудодейственно поможет нам понять как недостающие звенья, так и
общий смысл только что происшедшей драмы. Отсюда - впечатление крайней
интимности, предельной откровенности и сердечной открытости этой лирики..
" Кое-как удалось разлучиться
И постылый огонь потушить.
Враг мой вечный, пора научиться
Вам кого-нибудь вправду любить.
Я-то вольная.
Все мне забава,
Ночью Муза слетит утешать,
А на утро притащится слава
Погремушкой над ухом трещать.
Обо мне и молиться не стоит
И, уйдя, оглянуться назад...
Черный ветер меня успокоит.
Веселит золотой листопад.
Как подарок, приму я разлуку
И забвение, как благодать.
Но, скажи мне, на крестную муку
Ты другую посмеешь послать?"
Стихотворение захватывает. Страстная напряженность чувства, его
ураганность вырисовывает перед нашими глазами личность незаурядную и
сильную.
О том же и почти так же говорит и другое стихотворение, относящееся к
тому же году, что и только что процитированное:
Пусть голоса органа снова грянут,
Как первая весенняя гроза;
Из-за плеча твоей невесты глянут
Мои полузакрытые глаза
Прощай, прощай, будь счастлив, друг прекрасный,
Верну тебе твой радостный обет,
Но берегись твоей подруге страстной
Поведать мой неповторимый бред,-
Затем, что он пронижет жгучим ядом
Ваш благостный, ваш радостный союз..
А я иду владеть чудесным садом,
Где шелест трав и восклицанья муз.
Ахматова не боится быть откровенной в своих интимных признаниях и
мольбах, так как уверена, что ее поймут лишь те, кто обладает тем же шифром
любви. Поэтому она не считает нужным что-либо объяснять и дополнительно
описывать. Форма случайно и мгновенно вырвавшейся речи, которую может
подслушать каждый проходящий мимо или стоящий поблизости, но не каждый
может понять. У Ахматовой никогда не было вялых, аморфных или описательных
любовных стихов. Они всегда драматичны и предельно напряженны, смятенны. У
нее редкие стихи, описывающие радость установившейся, безбурной и
безоблачной любви; Муза приходит к ней лишь в самые кульминационные
моменты, переживаемые чувством, когда оно или предано, или иссякает:...
Тебе я милой не была,
Ты мне постыл.
А пытка длилась,
И как преступница томилась
Любовь, исполненная зла
То словно брат.
Молчишь, сердит.
Но если встретимся глазами
Тебе клянусь я небесами,
В огне расплавится гранит.
Словом, мы всегда присутствуем как бы при яркой, молнийной вспышке,
при самосгорании и обугливании патетически огромной, испепеляющей страсти,
пронзающей все существо человека. Сама Ахматова не однажды ассоциировала
волнения своей любви с великой и нетленной "Песнью Песней" из Библии.
А в Библии красный клиновый лист
Заложен на Песне Песней...
Стихи Ахматовой о любви - все! - патетичны.. А. Блок сказал по поводу
некоторых ахматовских стихов, что она пишет перед мужчиной, а надо бы перед
Богом...
Ее стихи, посвященные любви идут по самым вершинам человеческого
духа. Наполнившись огромным одержанием, любовь стала не только несравненно
более богатой и многоцветной, но - и по-настоящему трагедийной. Библейская,
торжественная приподнятость ахматовских любовных стихов этого периода
объясняется подлинной высотой, торжественностью и патетичностью
заключенного в них чувства. Вот хотя бы одно из подобных стихотворений:
Небывалая осень построила купол высокий,
Был приказ облакам этот купол собой не темнить.
И дивилися люди: проходят сентябрьские сроки,
А куда провалились студеные, влажные дни?
Изумрудною стала вода замутненных каналов,
И крапива запахла, как розы, но только сильней.
Было душно от зорь, нестерпимых, бесовских и алых,
Их запомнили все мы до конца наших дней.
Было солнце таким, как вошедший в столицу мятежник,
И весенняя осень так жадно ласкалась к нему,
Что казалось-сейчас забелеет прозрачный подснежник...
Вот когда подошел ты, спокойный к крыльцу моему.
Трудно назвать в мировой поэзии более триумфальное и патетическое
изображение того, как приближается возлюбленный. Это поистине явление Любви
глазам восторженного Мира!
Любовная лирика Ахматовой неизбежно приводит к воспоминаниям о Тютчеве.
Бурное столкновение страстей, тютчевский "поединок роковой" – все это
воскресло именно у Ахматовой. Она, как и Тютчев, импровизатор - и в своем
чувстве, и в своем стихе. Много раз Ахматова говорила о первостепенном
значении для нее чистого вдохновения, о том, что она не представляет, как
можно писать по заранее обдуманному плану, что ей кажется, будто временами
за плечами у нее стоит Муза...
И просто продиктованные строчки
Ложатся в белоснежную тетрадь.
Она не раз повторяла эту мысль. Так, еще в стихотворении "Муза"
(1924), вошедшем в цикл "Тайны ремесла", Ахматова писала:
Когда я ночью жду ее прихода,
Жизнь, кажется, висит на волоске.
Что почести, что юность, что свобода
Пред милой гостьей с дудочкой в руке.
И вот вошла.
Откинув покрывало,
Внимательно взглянула на меня.
Ей говорю:"
Ты ль Данту диктовала
Страницы Ада?"
Отвечает: "Я".
О том же и в стихотворении 1956 года "Сон":
Чем отплачу за царственный подарок?
Куда идти и с кем торжествовать?
И вот пишу как прежде, без помарок,
Мои стихи в сожженную тетрадь.
Это не означает, что она не переделывала стихов. Много раз,
например,
дополнялась и перерабатывалась "Поэма без героя", десятилетиями
совершенствовалась "Мелхола"; иногда менялись, хотя и редко, строфы и
строчки в старых стихах. Будучи мастером, знающим "тайны ремесла", Ахматова
точна и скурпулезна в выборе слов и в их расположении. Но в ней очень
сильно импульсивное, импровизаторское начало. Все ее любовные стихи, по
своему первичному толчку, по своему произвольному течению, возникающему так
же внезапно, как и внезапно исчезающему, по своей обрывочности и
бесфабульности, - тоже есть чистейшая импровизация. "Роковой" тютчевский
поединок составляющий их содержание, представляет собой мгновенную вспышку
страстей, смертельное единоборство двух одинаково сильных противников, из
которых один должен или сдаться, или погибнуть, а другой – победить
Не тайны и не печали,
Не мудрой воли судьбы
Эти встречи всегда оставляли
Впечатление борьбы.
Я, с утра угадав минуту,
Когда ты ко мне войдешь,
Ощущала в руках согнутых
Слабо колющую дрожь...
Марина Цветаева в одном из стихотворений, посвященных Анне
Ахматовой, писала, что ее "смертелен гнев и смертельна - милость". И
действительно, какой-либо срединности, сглаженности конфликта, временной
договоренности двух враждующих сторон с постепенным переходом к плавности
отношений тут чаще всего даже и не предполагается. "И как преступница
томилась любовь, исполненная зла".
В ее любовныех стихах перемешаны неожиданные мольбы с
проклятиями, все резко контрастно и безысходно, В них победительная
власть над сердцем сменяется ощущением опусташенности, а нежность
соседствует с яростью. Тихий шепот признания перебивается грубым языком
ультиматумов и приказов. В этих бурнопламенных выкриках и пророчествах
чувствуется подспудная, невысказанная и тоже тютчевская мысль об игралищах
мрачных страстей, произвольно вздымающих человеческую судьбу на своих
крутых темных волнах, о шевелящемся под нами первозданном Хаосе. "О, как
убийственно мы любим" - Ахматова, конечно же, не прошла мимо этой стороны
тютчевского миропонимания. Характерно, что нередко любовь, ее победительная
властная сила оказывается в ее стихах, к ужасу и смятению героини,
обращенной против самой же... любви!
Я гибель накликала милым,
И гибли один за другим.
О, горе мне! Эти могилы
Предсказаны словом моим.
Как вороны кружатся, чуя
Горячую, свежую кровь,
Так дикие песни, ликуя,
Моя посылала любовь.
С тобою мне сладко и знойно.
Ты близок, как сердце в груди.
Дай руку мне, слушай спокойно.
Тебя заклинаю: уйди.
И пусть не узнаю я, где ты,
О Муза, его не зови,
Да будет живым, невоспетым
Моей не узнавший любви.
Лирика Ахматовой рождается на самом стыке противоречий из
соприкосновения Дня с Ночью и Бодрствования со Сном:
Когда бессонный мрак вокруг клокочет,
Тот солнечный, тот ландышевый клин
Врывается во тьму декабрьской ночи.
Эпитеты "дневной" и "ночной", внешне совершенно обычные, кажутся в
ее стихотворении, если не знать их особого значения, странными, даже
неуместными:
Уверенно в дверь постучится
И, прежний, веселый, дневной,
Войдет он и скажет: « "Довольно»,
Ты видишь, я тоже простыл"...
Она вслед за Тютчевым, могла бы повторить знаменитые его слова:
Как океан объемлет шар земной,
Земная жизнь кругом объята снами...
Сны занимают в поэзии Ахматовой большое место.
Ведь сны, являющиеся у нее одним из излюбленных художественных средств
постижения тайной, сокрытой, интимной жизни души, свидетельствуют об этой
устремленности художника внутрь, в себя, в тайное тайных вечно загадочного
человеческого чувства. Стихи этого периода в общем более психологичны. Если
в "Вечере" и "Четках" любовное чувство изображалось, как правило, с помощью
деталей (образ красного тюльпана), то в стихах 3О –4О годов Анна Ахматова,
при всей своей экспрессивности, все же более пластична в непосредственном
изображении психологического содержания.
Пластичность ахматовского любовного стихотворения ни в малейшей
мере не предполагает описательности, медленной текучести или
повествовательности. Перед нами по-прежнему - взрыв, катастрофа, момент
неимоверного напряжения двух противоборствующих сил, сошедшихся в роковом
поединке, но зато теперь это затмившее все горизонты грозовое облако,
мечущее громы и молнии, возникает перед нашими глазами во всей своей
устрашающей красоте и могуществе, в неистовом клублении темных форм и
ослепительной игре небесного света:
Но если встретимся глазами
Тебе клянусь я небесами,
В огне расплавится гранит.
Недаром в одном из посвященных ей стихотворении Н. Гумилева Ахматова
изображена с молниями в руке:
Она светла в часы томлений
И держит молнии в руке,
И четки сны ее, как тени
На райском огненном песке.
Вдохновение не покидает Анну Ахматову и тогда, когда ей уже за
семьдесят, она думает о странностях любви, о богатстве сердечных тайн..
«Полночный цикл», написанный в шестидесятых годах, составляют драматические
картины двух мятущихся душ, здесь роковое стечение трагических
обстоятельств века, здесь мужественное преодоление разлученности,
«невстречи» этих двоих, здесь высокий образец высокой лирики.
Не придумать разлуку бездонной,
Лучше б сразу тогда – наповал…
И, наверное, нас разлученней
В этом мире никто не бывал.
В свои семьдесят, Анна Ахматова говорит о любви с такой энергией, с
такой нерастраченностью душевных сил, что кажется, будто она победоносно
выходит из своего времени в вечность. Ахматова раскрыла филосовскую суть
поздней любви, когда вступает в действие то, что больше самого человека –
Дух, Душа. Она раскрыла уникальное совпадение двух личностей, которые не
могут соединиться. И это как в зеркале отражено в ее поэзии.
Если расположить любовные стихи Ахматовой в определенном порядке,
можно построить целую повесть со множеством мизансцен, перипетий,
действующих лиц, случайных и неслучайных происшествий. Встречи и
разлуки, нежность, чувство вины, разочарование, ревность, ожесточение,
истома, поющая в сердце радость, несбывшиеся ожидания, самоотверженность,
гордыня, грусть - в каких только гранях и изломах мы не видим любовь на
страницах ахматовских книг.
В лирической героине стихов Ахматовой, в душе самой поэтессы постоянно жила
жгучая, требовательная мечта о любви истинно высокой, ничем не искаженной.
Любовь у Ахматовой - грозное, повелительное, нравственно чистое,
всепоглощающее чувство, заставляющее вспомнить библейскую строку: "Сильна,
как смерть, любовь - и стрелы ее - стрелы огненные".
Метки: любовная лирика анны ахматовой |
|
Метки: семья анны ахматовой |
|
Метки: фотографии анны ахматовой в детстве и юности. |
|
Прошу прощения за плохое качество многих фотографий.
javascript:%20MM_openBrWindow('052.htm','','scroll
![]() |
![]() |
![]() |
![]() |
![]() |
![]() |
![]() |
![]() |
![]() |
![]() |
![]() |
![]() |
![]() |
![]() |
![]() |
![]() |
Метки: фотографии анны ахматовой |
|

Анна Андреевна Ахматова. Художник Натан Исаевич Альтман.
«Место сборника «Вечер» в творчестве Анны Андреевны .Ахматовой»
Я голос ваш, жар вашего дыханья,
Я - отраженье вашего лица.
Напрасных крыл напрасны трепетанья.
Ведь все равно я с вами до конца
А.Ахматова « Многим.»
Анна Ахматова блестящий представитель одного из содержательных периодов русской литературы, который принято называть « серебренным веком», и открыла новую значительную главу современной поэзии. Сама того не осознавая, творя стихи о простой земной любви, поэтесса делала « доброе дело »- очищала и просвещала -и делала это действительно по-женски, просто и без само оглядки, правдой всей своей души и совести. И по этому в конечном итоге, она имела право сказать, что творила ее:
Не для страсти,
Не для забавы,
Для великой земной любви…(2, I, 75)
В наибольшей степени имя А. Ахматовой связано с поэзией, которая и до этого времени не прекращает интересовать нас. Лирика Ахматовой питалась земными, повседневными чувствами, не выводилась за пределы « мирской суеты.» Где то в житейской пестряди, у самой кладки в пыли обыденного существования зарождались истоки ахматовской поэзии. Где-то в порах бытия капли соединялись, сливались и давали жизнь чувствам, бившим ключом. Поэзия Ахматовой была близка идущей рядом жизни. Ничего парящего над повседневным, вознесенного над обычным течением жизни. Никаких туманностей, бесплотных высей, ускользающих видений, сонного марева. Ахматова искала – и находила – новые поэтические ценности в самой доподлинной жизни, обступающей нас со всех сторон бесчисленными вещами и сооружениями, пестрыми нагромождениями быта, множеством житейских обстоятельств. Может быть именно этой реальной обстановкой и потрясла.
А. Ахматова своего читателя, который не был обманут возвышенной, неземной, недоступной поэзией. Его захватывало чудесное описание отчетливой поэзии реального мира, где читатель находил себя, узнавал свои чувства. Что же связывает лирику Ахматовой с нами, людьми 21 века, да все, тоже незабываемое, яркое, нежное чувство любви. Как и тогда в эпоху А. Ахматовой люди любили, обожали, расставались и возвращались также все происходит и сейчас.
Любовь в стихах А. Ахматовой – это чувство живое и подлинное, глубокое и человечное, хотя в силу реальных жизненных причин обычно тронутое печалью облагораживающего страдания. В любовной лирики Ахматовой нет романтичного культа любви с ее взлетами, пареньями. Это больше всего любовь – жалость, любовь – тоска, которая так похожая на любовь реальную.
В лирике Ахматовой совмещались возвышенные начала : чуть земные штрихи, тончайшие психологические черточки – и столкновения, доведенные до
грани, до бурь. Но поверх всех драм, горестей «любовной пытки», разочарований и
разлук неслась сияющая нота, почти гимн «великой земной любви».
Царский период жизни и творчества А. Ахматовой.
Имя Анны Ахматовой – одно из немногих имен русской поэзии 20 века, отмеченных в десятилетиях неизменностью читательских симпатий, хотя революционные потрясения и социально – исторические приемы этих годов, казалось бы, способны были безвозвратно предать забвению этот лирический голос. Но он оказался сильнее всех социально – исторических процессов.
Более того, он не только звучал тогда, но и сейчас его звуки звучат в душах
читателей.
А. Ахматова относится к тем поэтам у кого нет ни генеалогии, ни сколько - ни будь заметного «развития». Такие поэты, как она, рождаются просто. Они приходят в мир с уже сложившейся дикцией и не повторным строем души. Она никогда никого не напоминала и, что, может быть, еще важней, ни один из бесчисленных подражателей даже не подошел близко к ее уровню. По складу своего таланта «Ахматова открыла мир с помощью такого тонкого и чувствительного инструмента, дарованного ей природой, что все звучание и красочные подробности вещей, жестов и событий легко и естественно входили к ней в стих, наполняя его живой… силой жизни».
Откуда же появилась такая чудесная женщина, такой искусный поэт. «Я родилась июня 1889 года под Одессой (Большой Фонтан). Мой отец был в то время отставной инженер – механик флота. Годовалым ребенком я была перевезена на север – в Царское Село. Там я прожила до 16 лет». С детства А. Ахматова была близка с природой. Примером этому могло послужить то, что каждое лето Анна Ахматова проводила под Севастополем, на берегу Стрелецкой бухты, возле моря. Кроме того, Царское Село представляло собой великолепную зеленую территорию с множеством великолепных парков, выгон, где Ахматова проводила множество своего времени.
Большое впечатление на нее произвел древний Херсонес, около которого она жила. Читать Анна Андреевна училась еще по азбуке Л.Н. Толстого. С детства начала говорить на французском. Первое стихотворение написала в 11 лет. Училась она в Царской женской гимназии. Атмосфера пушкинского окружения сопутствовало развитию ее творчества дальше. К А.С. Пушкину А. Ахматова будет обращаться на протяжении всего жизненного пути. Он станет для нее учителем, другом, идеалом духовной свободы. Но самые первые стихи начались для А. Ахматовой не с Пушкина и Лермонтова, а с Державина и Некрасова. В 1905 году родители А. Ахматовой развелись и мать с детьми уехала на юг. Живя в Евпатории А. Андреевна сильно тосковала по Царскому Селу и писала множество стихов, которые хоть как-нибудь приближали ее к нему. Так начался творческий путь А. Ахматовой. Именно Царское Село, было колыбелью ее чудесных произведений и стихов.
Узнав, что дочь хочет напечатать подборку стихов в столичном журнале, отец потребовал, чтобы она взяла псевдоним и «не позорила славную фамилию». Дочь повиновалась, и в русскую литературу вместо Анны Горенко вошла Анна Ахматова. Не то чтобы она сомневалась в своем таланте и правильности выбранного пути или искала тех выгод, которые дает писателю раздвоенность; главное заключалось в необходимости блюсти приличие, поскольку в знатных семьях ( к ним относилась и семья Горенко) к профессии литератора относились свысока и полагали ее приличной для тех, у кого не было способа заявить о себе иначе. И вот она перед нами « королева бродяга» - как она себя именовала, она живет в сердцах читателей и доносит свой до времени затаенный раздирающий грудь, зов, к людям из бездны, из глубины.
Имя молодой Ахматовой тесно связано с акмеизмом –поэтическим течением, начавшим оформляться около 1910 года, то есть примерно тогда же, когда она начала публиковать свои первые стихи.
Основоположниками акмеизма были Н. Гумилев и С. Городецкий, провозгласившие необходимость частичного отказа от некоторых заветов «традиционного символизма». Они считали себя пришедшими ему на смену.
Акмеисты поставили своей целью реформировать символизм, главной бедой
которого было то, что он «направил свои главные силы в область неведомого»
и «попеременно братался то с мистикой, то с теософией». Первым условием
акмеистов была трезвость и здравая реалистичность взгляда на мир. Мир должен предстать таким, каков он есть, - зримым, живым, плотским, смертным. Кроме того, слово, должно быть четким и с определенным значением, точнее говоря, оно должно обозначать то, что оно обозначает в реальном языке реальных людей : конкретные предметы и конкретные свойства. «У акмеистов, - писал Городецкий, - роза опять стала хороша сама по себе, своими лепестками, запахом и цветом, а не своими мыслимыми подобиями с мистической любовью или чем-нибудь еще».
А. Ахматова до последних дней своей жизни очень высоко оценивала роль акмеизма и в своей собственной жизни, и в литературе той эпохи. Она не переставала называть себя акмеисткой – как бы в противостояние тем, кто не хотел видеть роли и значение этого течения.
С Царским Селом жизнь и творчество Ахматовой связано нерасторжимо и, кажется, навеки. Об этом пишут все ее биографы, освещая начало ее пути . Марина Цветаева называла поэтессу, в одном из своих стихотворений, «Царско-сельской Музой»:
…Ах, я счастлива!
Никогда заря,
Не сгорала чище.
Ах, я счастлива, что тебя даря,
Удаляюсь – нищей,
Что тебя, чей голос – о глубь, о мгла! -
Мне дыханье сузил,
Я впервые именем назвала
Царско-сельской Музы.
Но со временем Царское Село для Ахматовой уже давно стало только воспоминанием о когда-то родном ей мирке, с которым она потом захотела и смогла выйти в мир. Давным давно его покинув, как ей казалось навсегда, она туда еще не раз возвращалась, и в жизни, и в стихах разных лет, и в поздних набросках автобиографической прозы. Но каждый раз возвращение ее к образу Царского Села, знаменовало нечто важное и новое в ее творчестве.
Пройдя, постепенно изменяясь и приобретая новые смыслы, через все ее творчество, образ Царского Села с некоторых пор требовал от нее какого-то нового переосмысления . Как будто ей надо было с этим ближайшим, любимейшим, почти священным для нее символом свести какие-то старые счеты, чтобы не остаться «замурованной» в прошлом, чтобы и этот плен «сбросил с крыльев свободный стих».
А между тем она ведь действительно так никогда и не рассталась с Царским Селом, где когда-то прошли ее детство, отрочество и юность, не рассталась вплоть до последних этапных своих созданий – цикла «Северных элегий», послевоенных стихотворений «Городу Пушкина», «Поэмы без героя». Ахматова прожила в Царском Селе до 16 лет, потом, после пятилетнего перерыва, еще шесть лет (1910 – 1916) в доме своего мужа Н.С. Гумилева; неоднократно и довольно подолгу жила она там и в 20-х - 30-х, г.г., правда, была там уже только редкими наездами, а в 1944г. увидела его варварски
разграбленным, разрушенным и сожженным :
О, горе мне ! Они тебя сожгли…
О, встреча, что разлуки тяжелее!
Здесь был фонтан, высокие аллеи…
И первый поцелуй…
Каждый из царско-сельских периодов ее жизни так или иначе отразился в ее
стихах. Но вот, что кажется удивительным, когда перелистываешь собрания ее стихов: среди пятидесяти стихотворений 1910 – 1916 г.г. указывается место написание – Царское Село, только 8 или 9 раз. Именно это связано непосредственно с Царским Селом, по содержанию или хотя бы по своей лирической атмосфере. Остальные как будто могли возникнуть и не там. Образ «Музы Плача», кажется теперь гораздо более поэтически точным, чем «царско-сельская Муза».
Музе Царского Села, естественно надлежало бы по крайней мере его воспеть, - Ахматова же с ним прощается уже при первом возвращении, в первой же своей книге «Вечер»:
На землю саван тягостный возложен,
Торжественно гудят колокола,
И снова дух смятен и потревожен
Истомой скукой Царского Села.
Пять лет прошло. Здесь все мертво и немо,
Как будто мира наступил конец.
Как навсегда исчерпанная тема,
В смертельном сне покоится дворец. (I, 79)
Но этим стихотворением отнюдь не закончились ее воспоминания о Царском
Селе. Очень редко и в двойственном восприятии, то буднично обыденном, то
отстраненном, фигурируют в стихах Ахматовой знаменитые скульптуры Царского
Села. «В Павловске, в парках, в детстве меня окружала античная скульптура и
архитектура. Это было повседневным обычным зрелищем», - рассказывала
Ахматова в 1964 году художнице А.В. Любимовой. Но и «повседневное обычное
зрелище» в ее стихах сохранилась лишь детально, навеки врезанной в память
чем-то совсем другим :
…И, исполненный жгучего бреда,
Милый голос как песня звучи.
И на медном плече Кифареда,
Красногрудая птичка сидит.
Парковая «античность» однажды еще неожиданней обернется «феерией» - в одном из набросков «балетного либретто», которое сопутствовало созданию «Поэмы без героя». С Царским Селом связано в поэзии А. Ахматовой нечто гораздо более важное : здесь родился в ее стихах образ ее Музы . Придя к ней однажды, чуть ли не на пороге между детством и юностью, она с тех пор живет в ее стихах . Это не общая Муза всех поэтов Мира, а только ее Муза, ни на что не похожая, и уж конечно, отнюдь не мифическая богиня. Это явление творческой благодати, воплощенное в пленительно-прекрасный женский облик, в женскую жизнетворящую ипостась. Она знает свою Музу в лицо, узнает ее в любом преображении, даже в самом обманчивом , даже , с годами ,
искаженном. У нее свой «нрав» - поначалу даже неожиданно веселый . Ее прихода ждет поэтесса, ждет с чистой душой , она для нее нечто высшее :
Когда я ночью жду ее прихода ,
Жизнь кажется висит на волоске,
Что почести, что юность, что свобода
Перед милой гостьей с дудочкой в руке.
«Муза»
Но чаще – печальней; потом она надолго станет Музой Плача в творчестве годов в поэме «Реквием». Но с царско-сельской юностью для Ахматовой было связано еще более важное, незабываемое, к чему она не рас возвращалась и называла «царско-сельской идиллией» . Очень большую роль сыграл пейзаж Царского Села для написания стихотворений А. Ахматовой. Надолго останется в поэзии и в прозе «идеалистический образ». Образ лебедей на царско-сельских прудах является таковым:
Уже кленовые листы
На пруд слетаются лебединый
И окровавлены кусты
Неспешно зреющей рябины…(I,219)
«Царско-сельская идиллия» еще долго будет давать о себе знать в поэзии
А. Ахматовой. Так в середине тридцатых годов в стихотворении « Одни глядятся в ласковые взоры…» впервые царско-сельский парк стал у Ахматовой «зловещим парком», в который «черный масленичный вечер» ее влечет «неспешный бег коня».
Лирика А.Ахматовой отказалась быть надгробным украшением. «Как все живое, она продолжала жить, и ее цветущие побеги тянулись к солнцу, а не во тьму…». Царское Село нашло свой образ и в маленьком цикле всего из двух стихотворений под названием «Царско-сельские строки»:
…Из прошлого, восставши молчаливо
Ко мне на встречу тень моя идет.
(«Все души милых на высоких звездах»)
… Каждая клумба в парке
Кажется свежей могилой.
(«Пятым действием драмы»)
Оба стихотворения – «осенние» по лирическому пейзажу , оба печально-ностальгические. В них сквозь ностальгическую грусть как будто пробивается вера в приближающееся начало чего–то нового, обещающего, светлого:
…Здесь столько лир повешено на ветки,
Но и моей как будто место есть.
А этот дождик , солнечный и редкий,
Мне утешенье и благая весть.
Царское Село начала 20-х г.г. непосредственно отразилось в одном из черновых набросков воспоминаний Ахматовой об О.Э Мандельштаме: « Царское село» в 20-х г. представляло собой нечто невообразимое. Все заборы были сожжены. Над открытыми люками водопада стояли ржавые кровати из лазаретов первой войны, улицы заросли травой. На воротах недавно великолепного дома графа Стенок - Фемора красовалась огромная вывеска «Случной пункт». В оборванных и странных фигурах я иногда узнавала царскоселовцев. Гостиничный двор был закрыт. В 1925 г. А. Ахматова, тяжело больная, жила в Царском, в пансионе Зайцева.
Стихотворения «Из цикла «Юность»» связано с Царским Селом по двум линиям.
Одна из них якобы продолжает эпические мотивы «Русского Трианона»,другая, вероятно одна из поздних отзвуков той – лирическая , давней, но не гумилевской
«царско-сельской идиллии»:
Ты неотступен, как совесть,
Как воздух, всегда со мною,
Зачем же зовешь к ответу?
Свидетелей знаю твоих.
Ахматовой всегда было свойственно острое ощущение некой исторической подпочвы своей судьбы и связанной с этим нравственной ответственности . Судя по обрывочным ее воспоминаниям , Ахматова вовсе не склонна была как-то особо выделять себя среди тогдашних молодых царскоселах. «В Царском Селе она делала все, что полагалось в то время благовоспитанной барышне . Умело сложить по форме руки, сделать реверанс, учтиво и коротко ответить по-французски на вопрос старой дамы …» - пишет А. Ахматова дополняя мемуары закадычной подруги . Но Царское Село диктовало
Ахматовой не только стихи . «Проза всегда казалась мне и тайной , и соблазном . Я с самого начала все знала про стихи – я никогда ничего не знала о прозе»,- пишет Ахматова в кратком предисловии к одной из последних книг. Для первого опыта в прозе она выбрала Царское Село – место своего детства, точнее тот дом в котором она жила. Получилось что-то вроде автобиографического очерка, живого, немногословного. Как и в стихах, в этой фрагментарной прозе сказывается умение самыми простыми словами вылепить выразительную деталь. Перед нами открывается совсем необычная, всем знакомая картина Царского Села , а скорее всего какая-то его обратная сторона схваченная зорко и жестоко, без малейшей поэтизации , но по-своему поэтически. Но наиболее весомую роль в творчестве Ахматовой сыграла поэзия, которая отражала все периоды жизни Ахматовой в Царском Селе. Наибольше воспоминаний о нем было в детстве. Поэтому вся ранняя поэзия Ахматовой переполнена красотой природы, пейзажами царско-сельских парков. Кроме того здесь родились первые чувства поэтессы. Они нашли свое место в таких сборниках, как «Вечер», «Четки», «Белая стая».
Таким образом, через весь творческий путь А. Ахматовой белой полосой прошло Царское Село. Начиная от раннего и заканчивая поздним периодом ее работы Царское Село было как бы талисманом ее , оберегом. Оно внесло темы, без которых не существовало бы общество. Его прекрасная природа отразилась во многих ее стихотворениях. А как можно было писать о любви к родине, не любя своей. Царское Село – это «живая вода», тот кусок
жизни и русской истории А. Ахматовой, где она проявила себя наиболее
полно.
Место сборника «Вечер» в творчестве А. Ахматовой
Любовь покоряет обманно,
Напевом простым, неискусным.
Еще так недавно – страстно
Ты не был седым и грустным…
«Любовь покоряет обманно».
А. Ахматова
Можно ли представить русскую поэзию без любовной лирики. Без пушкинских «я вас любил; любовь еще, быть может…», без тютчевских «Любовь, любовь – гласит преданье…» и других стихов – странно и нелепо заниматься перечислением и называнием – без некрасовских , блоковсакх , любовных циклов… А Кузмин, Анненский, Пастернак? Вынуть, исключить этот главный лирический мотив – все равно что лишить поэзию души. Лирика - последняя защитница земли, человечности в этом мире, последний оплот, последнее прибежище свободы на земле. Непосредственное поэтическое восприятие мира и составляет сущность поэзии. Это было характерно и для ранней поэзии Анны Ахматовой, но кроме того ее поэзия была оригинальной и неповторимой. Ахматова стремилась показать общее состояние внешней действительности через чувствительные шорохи женской души, через ее чувства, стремление, переживания. Такое восприятие действительности и составляет сущность поэзии Анны Ахматовой. Блестящим олицетворением любовной лирики А. Ахматовой есть сборник «Вечер». Он вышел в 1912 году – первая книга поэта , царско-сельской поступью вошедшего в русскую литературу. Кажется, лишь
Метки: сборник ахматовой "вечер". |
|
Молюсь оконному лучу -
Он бледен, тонок, прям.
Сегодня я с утра молчу,
А сердце - пополам.
На рукомойнике моем
Позеленела медь.
Но так играет луч на нем,
Что весело глядеть.
Такой невинный и простой
В вечерней тишине,
Но в этой храмине пустой
Он словно праздник золотой
И утешенье мне.
1909
Два стихотворения
1
Подушка уже горяча
С обеих сторон.
Вот и вторая свеча
Гаснет, и крик ворон
Становится все слышней.
Я эту ночь не спала,
Поздно думать о сне…
Как нестерпимо бела
Штора на белом окне.
Здравствуй!
вверх
2
Тот же голос, тот же взгляд,
Те же волосы льняные.
Все как год тому назад.
Сквозь стекло лучи дневные
Известь белых стен пестрят…
Свежих лилий аромат
И слова твои простые.
Гамлета"
1
У кладбища направо пылил пустырь,
А за ним голубела река.
Ты сказал мне: "Ну что ж, иди в монастырь
Или замуж за дурака…"
Принцы только такое всегда говорят,
Но я эту запомнила речь, -
Пусть струится она сто веков подряд
Горностаевой мантией с плеч.
И как будто по ошибке
Я сказала: "Ты…"
Озарила тень улыбки
Милые черты.
От подобных оговорок
Всякий вспыхнет взор…
Я люблю тебя, как сорок
Ласковых сестер.
1909
И когда друг друга проклинали
В страсти, раскаленной добела,
Оба мы еще не понимали,
Как земля для двух людей мала,
И что память яростная мучит,
Пытка сильных - огненный недуг! -
И в ночи бездонной сердце учит
Спрашивать: о, где ушедший друг?
А когда, сквозь волны фимиама,
Хор гремит, ликуя и грозя,
Смотрят в душу строго и упрямо
Те же неизбежные глаза.
1909
Первое возвращение
На землю саван тягостный возложен,
Торжественно гудят колокола,
И снова дух смятен и потревожен
Истомной скукой Царского Села.
Пять лет прошло. Здесь все мертво и немо,
Как будто мира наступил конец.
Как навсегда исчерпанная тема,
В смертельном сне покоится дворец.
1910
То змейкой, свернувшись клубком,
У самого сердца колдует,
То целые дни голубком
На белом окошке воркует,
То в инее ярком блеснет,
Почудится в дреме левкоя...
Но верно и тайно ведет
От радости и от покоя.
Умеет так сладко рыдать
В молитве тоскующей скрипки,
И страшно ее угадать
В еще незнакомой улыбке.
В Царском Селе
I
По аллее проводят лошадок
Длинны волны расчесанных грив.
О, пленительный город загадок,
Я печальна, тебя полюбив.
Странно вспомнить: душа тосковала,
Задыхалась в предсмертном бреду,
А теперь я игрушечной стала,
Как мой розовый друг какаду.
Грудь предчувствием боли не сжата,
Если хочешь, в глаза погляди.
Не люблю только час пред закатом,
Ветер с моря и слово "уйди".
А там мой мраморный двойник,
Поверженный под старым кленом,
Озерным водам отдал лик,
Внимает шорохам зеленым.
И моют светлые дожди
Его запекшуюся рану…
Холодный, белый подожди,
Я тоже мраморною стану.
Смуглый отрок бродил по аллеям,
У озерных грустил берегов,
И столетие мы лелеем
Еле слышный шелест шагов.
Иглы сосен густо и колко
Устилают низкие пни…
Здесь лежала его треуголка
И растрепанный том Парни.
И мальчик, что играет на волынке,
И девочка, что свой плетет венок,
И две в лесу скрестившихся тропинки,
И в дальнем поле дальний огонек, -
Я вижу все. Я все запоминаю,
Любовно-кротко в сердце берегу
Лишь одного я никогда не знаю
И даже вспомнить больше не могу.
Я не прошу ни мудрости, ни силы.
О, только дайте греться у огня!
Мне холодно… Крылатый иль бескрылый,
Веселый бог не посетит меня.
Любовь покоряет обманно,
Напевом простым, неискусным.
Еще так недавно-странно
Ты не был седым и грустным.
И когда она улыбалась
В садах твоих, в доме, в поле,
Повсюду тебе казалось,
Что вольный ты и на воле.
Был светел ты, взятый ею
И пивший ее отравы.
Ведь звезды были крупнее,
Ведь пахли иначе травы,
Осенние травы.
Сжала руки под темной вуалью...
"Отчего ты сегодня бледна?"
- Оттого, что я терпкой печалью
Напоила его допьяна.
Как забуду? Он вышел, шатаясь,
Искривился мучительно рот...
Я сбежала, перил не касаясь,
Я бежала за ним до ворот.
Задыхаясь, я крикнула: "Шутка
Все, что было. Уйдешь, я умру".
Улыбнулся спокойно и жутко
И сказал мне: "Не стой на ветру".
Память о солнце в сердце слабеет.
Желтей трава.
Ветер снежинками ранними веет
Едва-едва.
В узких каналах уже не струится -
Стынет вода.
Здесь никогда ничего не случится, -
О, никогда!
Ива на небе пустом распластала
Веер сквозной.
Может быть, лучше, что я не стала
Вашей женой.
Память о солнце в сердце слабеет.
Что это? Тьма?
Может быть!.. За ночь прийти успеет
Зима.
Высоко в небе облачко серело,
Как беличья расстеленная шкурка.
Он мне сказал: "Не жаль, что ваше тело
Растает в марте, хрупкая Снегурка!"
В пушистой муфте руки холодели.
Мне стало страшно, стало как-то смутно.
О, как вернуть вас, быстрые недели
Его любви, воздушной и минутной!
Я не хочу ни горести, ни мщенья,
Пускай умру с последней белой вьюгой.
О нем гадала я в канун крещенья.
Я в январе была его подругой.
Сердце к сердцу не приковано,
Если хочешь - уходи.
Много счастья уготовано
Тем, кто волен на пути.
Я не плачу, я не жалуюсь,
Мне счастливой не бывать.
Не целуй меня, усталую, -
Смерть придет поцеловать.
Дни томлений острых прожиты
Вместе с белою зимой.
Отчего же, отчего же ты
Лучше, чем избранник мой?
Дверь полуоткрыта,
Веют липы сладко…
На столе забыты
Хлыстик и перчатка.
Круг от лампы желтый…
Шорохам внимаю.
Отчего ушел ты?
Я не понимаю…
Радостно и ясно
Завтра будет утро.
Эта жизнь прекрасна,
Сердце, будь же мудро.
Ты совсем устало,
Бьешься тише, глуше…
Знаешь, я читала,
Что бессмертны души.
Хочешь знать, как все это было?
Три в столовой пробило,
И, прощаясь, держась за перила,
Она словно с трудом говорила:
"Это все… Ах, нет, я забыла,
Я люблю вас, я вас любила
Еще тогда!" -
"Да".
1911
Песня последней встречи
Так беспомощно грудь холодела,
Но шаги мои были легки.
Я на правую руку надела
Перчатку с левой руки.
Показалось, что много ступеней,
А я знала - их только три!
Между кленов шепот осенний
Попросил: "Со мною умри!
Я обманут моей унылой,
Переменчивой, злой судьбой".
Я ответила: "Милый, милый!
И я тоже. Умру с тобой…"
Это песня последней встречи.
Я взглянула на темный дом.
Только в спальне горели свечи
Равнодушно-желтым огнем.
Как соломинкой, пьешь мою душу.
Знаю, вкус ее горек и хмелен.
Но я пытку мольбой не нарушу.
О, покой мой многонеделен.
Когда кончишь, скажи. Не печально,
Что души моей нет на свете.
Я пойду дорогой недальней
Посмотреть, как играют дети.
На кустах зацветает крыжовник,
И везут кирпичи за оградой.
Кто ты: брат мой или любовник,
Я не помню, и помнить не надо.
Как светло здесь и как бесприютно,
Отдыхает усталое тело...
А прохожие думают смутно:
Верно, только вчера овдовела.
10 февраля 1911
Царское Село
Я сошла с ума, о мальчик странный,
В среду, в три часа!
Уколола палец безымянный
Мне звенящая оса.
Я ее нечаянно прижала,
И, казалось, умерла она,
Но конец отравленного жала
Был острей веретена.
О тебе ли я заплачу, странном,
Улыбнется ль мне твое лицо?
Посмотри! На пальце безымянном
Так красиво гладкое кольцо.
Мне больше ног моих не надо,
Пусть превратятся в рыбий хвост!
Плыву, и радостна прохлада,
Белеет тускло дальний мост.
Не надо мне души покорной,
Пусть станет дымом, легок дым,
Взлетев над набережной черной,
Он будет нежно-голубым.
Смотри, как глубоко ныряю,
Держусь за водоросль рукой,
Ничьих я слов не повторяю
И не пленюсь ничьей тоской…
А ты, мой дальний, неужели
Стал бледен и печально-нем?
Что слышу? Целых три недели
Все шепчешь: "Бедная, зачем?!"
Я живу, как кукушка в часах,
Не завидую птицам в лесах.
Заведут - и кукую.
Знаешь, долю такую
Лишь врагу
Пожелать я могу.
Похороны
Я места ищу для могилы.
Не знаешь ли, где светлей?
Так холодно в поле. Унылы
У моря груды камней.
А она привыкла к покою
И любит солнечный свет.
Я келью над ней построю,
Как дом наш на много лет.
Между окнами будет дверца,
Лампадку внутри зажжем,
Как будто темное сердце
Алым горит огнем.
Она бредила, знаешь, больная,
Про иной, про небесный край,
Но сказал монах, укоряя:
"Не для вас, не для грешных рай".
И тогда, побелев от боли,
Прошептала: "Уйду с тобой".
Вот одни мы теперь, на воле,
И у ног голубой прибой.
Мне с тобою пьяным весело -
Смысла нет в твоих рассказах.
Осень ранняя развесила
Флаги желтые на вязах.
Оба мы в страну обманную
Забрели и горько каемся,
Но зачем улыбкой странною
И застывшей улыбаемся?
мы хотели муки жалящей
Вместо счастья безмятежного…
Не покину я товарища
И беспутного и нежного.
Весенним солнцем это утро пьяно,
И на террасе запах роз слышней,
А небо ярче синего фаянса.
Тетрадь в обложке мягкого сафьяна;
Читаю в ней элегии и стансы,
Написанные бабушке моей.
Дорогу вижу до ворот, и тумбы
Белеют четко в изумрудном дерне.
О, сердце любит сладостно и слепо!
И радуют пестреющие клумбы,
И резкий крик вороны в небе черной,
И в глубине аллеи арка склепа.
Жарко веет ветер душный,
Солнце руки обожгло,
Надо мною свод воздушный,
Словно синее стекло;
Сухо пахнут иммортели
В разметавшейся косе.
На стволе корявой ели
Муравьиное шоссе.
Пруд лениво серебрится,
Жизнь по-новому легка…
Кто сегодня мне приснится
В пестрой сетке гамака?
Синий вечер. Ветры кротко стихли,
Яркий свет зовет меня домой.
Я гадаю: кто там? - не жених ли,
Не жених ли это мой?..
На террасе силуэт знакомый,
Еле слышен тихий разговор.
О, такой пленительной истомы
Я не знала до сих пор.
Тополя тревожно прошуршали,
Нежные их посетили сны.
Небо цвета вороненой стали,
Звезды матово-бледны.
Я несу букет левкоев белых.
Для того в них тайный скрыт огонь,
Кто, беря цветы из рук несмелых,
Тронет теплую ладонь.
Я написала слова,
Что долго сказать не смела.
Тупо болит голова,
Странно немеет тело.
Смолк отдаленный рожок,
В сердце все те же загадки,
Легкий осенний снежок
Лег на крокетной площадке.
Листьям последним шуршать!
Мыслям последним томиться!
Я не хотела мешать
Тому, кто привык веселиться.
Милым простила губам
Я их жестокую шутку…
О, вы приедете к нам
Завтра по первопутку.
Свечи в гостиной зажгут,
Днем их мерцанье нежнее,
Целый букет принесут
Роз из оранжереи.
Муж хлестал меня узорчатым,
Вдвое сложенным ремнем.
Для тебя в окошке створчатом
Я всю ночь сижу с огнем.
Рассветает и над кузницей
Подымается дымок.
Ах, со мной, печальной узнице,
Ты опять побыть не мог.
Для тебя я долю хмурую,
Долю-муку приняла.
Или любишь белокурую,
Или рыжая мила?
Как мне скрыть вас, стоны звонкие!
В сердце темный, душный хмель,
А лучи ложатся тонкие
На несмятую постель.
<
Я на солнечном восходе
Про любовь пою,
На коленях в огороде
Лебеду полю.
Вырываю и бросаю -
Пусть простит меня.
Вижу девочка босая
Плачет у плетня.
Страшно мне от звонких воплей
Голоса беды,
Все сильнее запах теплый
Мертвой лебеды.
Будет камень вместо хлеба
Мне наградой злой.
Надо мною только небо,
А со мною голос твой.
Я пришла сюда, бездельница,
Все равно мне, где скучать!
На пригорке дремлет мельница.
Годы можно здесь молчать.
Над засохшей повиликою
Мягко плавает пчела;
У пруда русалку кликаю,
А русалка умерла.
Затянулся ржавой тиною
Пруд широкий, обмелел,
Над трепещущей осиною
Легкий месяц заблестел.
Замечаю все как новое.
Влажно пахнут тополя.
Я молчу. Молчу, готовая
Снова стать тобой, земля.
Ах, дверь не запирала я,
Не зажигала свеч,
Не знаешь, как, усталая,
Я не решалась лечь.
Смотреть, как гаснут полосы
В закатном мраке хвой,
Пьянея звуком голоса,
Похожего на твой.
И знать, что все потеряно,
Что жизнь - проклятый ад!
О, я была уверена,
Что ты придешь назад.
Под навесом темной риги жарко
Я смеюсь, а в сердце злобно плачу.
Старый друг бормочет мне: "Не каркай!
Мы ль не встретим на пути удачу!"
Но я другу старому не верю.
Он смешной, незрячий и убогий,
Он всю жизнь свою шагами мерил
Длинные и скучные дороги.
И звенит, звенит мой голос ломкий,
Звонкий голос не узнавших счастья:
"Ах, пусты дорожные котомки,
А на завтра голод и ненастье!".
Хорони, хорони меня, ветер!
Родные мои не пришли,
Надо мною блуждающий ветер
И дыханье тихой земли.
Я была, как и ты, свободной,
Но я слишком хотела жить.
Видишь, ветер, мой труп холодный,
И некому руки сложить.
Закрой эту черную рану
Покровом вечерней тьмы
И вели голубому туману
Надо мною читать псалмы.
Чтобы мне легко, одинокой,
Отойти к последнему сну,
Прошуми высокой осокой
Про весну, про мою весну.
1909. Киев
Ты поверь, не змеиное острое жало,
А тоска мою выпила кровь.
В белом поле я тихою девушкой стала,
Птичьим голосом кличу любовь.
И давно мне закрыта дорога иная,
Мой царевич в высоком кремле.
Обману ли его, обману ли? - Не знаю!
Только ложью живу на земле.
Не забыть, как пришел он со мною проститься.
Я не плакала: это судьба.
Ворожу, чтоб царевичу ночью присниться,
Но бессильна моя ворожба.
Оттого ль его сон безмятежен и мирен,
Что я здесь у закрытых ворот,
Иль уже светлоокая, нежная Сирин
Над царевичем песню поет?
Муза-сестра заглянула в лицо,
Взгляд ее ясен и ярок.
И отняла золотое кольцо,
Первый весенний подарок.
Муза! ты видишь, как счастливы все -
Девушки, женщины, вдовы…
Лучше погибну на колесе,
Только не эти оковы.
Знаю: гадая, и мне обрывать
Нежный цветок маргаритку.
Должен на этой земле испытать
Каждый любовную пытку.
Жду до зари на окошке свечу
И ни о ком не тоскую
Но не хочу, не хочу, не хочу
Знать, как целуют другую.
Завтра мне скажут, смеясь, зеркала:
"Взор твой не ясен, не ярок…"
Тихо отвечу: "Она отняла
Божий подарок".
Три раза пытать приходила.
Я с криком тоски просыпалась
И видела тонкие руки
И темный насмешливый рот.
"Ты с кем на заре целовалась,
Клялась, что погибнешь в разлуке,
И жгучую радость таила,
Рыдая у черных ворот?
Кого ты на смерть проводила,
Тот скоро, о, скоро умрет".
Был голос как крик ястребиный,
Но странно на чей-то похожий.
Все тело мое изгибалось,
Почувствовав смертную дрожь,
И плотная сеть паутины
Упала, окутала ложе…
О, ты не напрасно смеялась,
Моя непрощенная ложь!
Алиса
I
Все тоскует о забытом
О своем весеннем сне,
Как Пьеретта о разбитом
Золотистом кувшине…
Все осколочки собрала,
Не умела их сложить…
"Если б ты, Алиса, знала,
Как мне скучно, скучно жить!
Я за ужином зеваю,
Забываю есть и пить,
Ты поверишь, забываю
Даже брови подводить.
О Алиса! Дай мне средство,
Чтоб вернуть его опять;
Хочешь, все мое наследство,
Дом и платья можешь взять.
Он приснился мне в короне,
Я боюсь моих ночей!"
У Алисы в медальоне
Темный локон - знаешь, чей?!
22 января 1911
Киев
"Как поздно! Устала, зеваю…"
"Миньона, спокойно лежи,
Я рыжий парик завиваю,
Для стройной моей госпожи.
Он будет весь в лентах зеленых,
А сбоку жемчужный аграф;
Читала записку: "У клена
Я жду вас, таинственный граф!"
Сумеет под кружевом маски
Лукавая смех заглушить,
Велела мне даже подвязки
Сегодня она надушить".
Луч утра на черное платье
Скользнул, из окошка упав…
"Он мне открывает объятья
Под кленом, таинственный граф".
23 января 1911
Киев
Маскарад в парке
Луна освещает карнизы,
Блуждает по гребням реки…
Холодные руки маркизы
Так ароматны-легки
О принц! - улыбаясь, присела, -
В кадрили вы наш vis-a-vis"*
И томно под маской бледнела
От жгучих предчувствий любви.
Вход скрыл серебрящий тополь
И низко спадающий хмель.
"Багдад или Константинополь
Я вам завоюю, ma belle!"**
"Как вы улыбаетесь редко,
Вас страшно, маркиза, обнять!"
Темно и прохладно в беседке.
"Ну что же! пойдем танцевать?"
Выходят. На вязах, на кленах
Цветные дрожат фонари,
Две дамы в одеждах зеленых
С монахами держат пари.
И бледный, с букетом азалий,
Их смехом встречает Пьеро:
"Мой принц! О, не вы ли сломали
На шляпе маркизы перо?"
6 ноября 1910
Киев
* Визави (фр.)
** Моя красавица! (фр.)
Вечерняя комната
Я говорю сейчас словами теми,
Что только раз рождаются в душе,
Жужжит пчела на белой хризантеме,
Так душно пахнет старое саше.
И комната, где окна слишком узки,
Хранит любовь и помнит старину,
А над кроватью надпись по-французски
Гласит: "Seigneur, ayez pitie de nous"*
Ты сказки давней горестных заметок,
Душа моя, не тронь и не ищи…
Смотрю, блестящих севрских статуэток
Померкли глянцевитые плащи.
Последний луч, и желтый и тяжелый,
Застыл в букете ярких георгин,
И как во сне я слышу звук виолы
И редкие аккорды клавесин.
1911
* Господи, помилуй нас (фр.).
Сероглазый король
Слава тебе, безысходная боль!
Умер вчера сероглазый король.
Вечер осенний был душен и ал,
Муж мой, вернувшись, спокойно сказал:
"Знаешь, с охоты его принесли,
Тело у старого дуба нашли.
Жаль королеву. Такой молодой!..
За ночь одну она стала седой".
Трубку свою на камине нашел
И на работу ночную ушел.
Дочку мою я сейчас разбужу,
В серые глазки ее погляжу.
А за окном шелестят тополя:
"Нет на земле твоего короля..."
1910
Рыбак
Руки голы выше локтя,
А глаза синей, чем лед.
Едкий, душный запах дегтя,
Как загар, тебе идет.
И всегда, всегда распахнут
Ворот куртки голубой,
И рыбачки только ахнут,
Закрасневшись пред тобой.
Даже девочка, что ходит
В город продавать камсу,
Как потерянная бродит
Вечерами на мысу.
Щеки бедны, руки слабы,
Истомленный взор глубок,
Ноги ей щекочут крабы,
Выползая на песок.
Но она уже не ловит
Их протянутой рукой.
Все сильней биенье крови
В теле, раненном тоской.
1911
Он любил…
Он любил три вещи на свете:
За вечерней пенье, белых павлинов
И стертые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети,
Не любил чая с малиной
И женской истерики.
…А я была его женой.
1910
Сегодня мне письма не принесли:
Забыл он написать или уехал;
Весна как трель серебряного смеха,
Качаются в заливе корабли.
Сегодня мне письма не принесли…
Он был со мной еще совсем недавно,
Такой влюбленный, ласковый и мой,
Но это было белою зимой,
Теперь весна, и грусть весны отравна,
Он был со мной еще совсем недавно…
Я слышу: легкий трепетный смычок,
Как от предсмертной боли, бьется, бьется,
И страшно мне, что сердце разорвется,
Не допишу я этих нежных строк…
1912
Надпись на неоконченном портрете
О, не вздыхайте обо мне,
Печаль преступна и напрасна,
Я здесь, на сером полотне,
Возникла странно и неясно.
Взлетевших рук излом больной,
В глазах улыбка исступленья,
Я не могла бы стать иной
Пред горьким часом наслажденья.
Он так хотел, он так велел
Словами мертвыми и злыми.
Мой рот тревожно заалел,
И щеки стали снеговыми.
И нет греха в его вине,
Ушел, глядит в глаза другие,
Но ничего не снится мне
В моей предсмертной летаргии.
1911
Сладок запах синих виноградин…
Дразнит опьяняющая даль.
Голос твой и глух и безотраден.
Никого мне, никого не жаль.
Между ягод сети-паутинки,
Гибких лоз стволы еще тонки,
Облака плывут, как льдинки, льдинки
В ярких водах голубой реки.
Солнце в небе. Солнце ярко светит.
Уходи к волне про боль шептать.
О, она, наверное, ответит,
А быть может, будет целовать.
1910,
Киев
Сад
Он весь сверкает и хрустит,
Обледенелый сад.
Ушедший от меня грустит,
Но нет пути назад.
И солнца бледный тусклый лик -
Лишь круглое окно;
Я тайно знаю, чей двойник
Приник к нему давно.
Здесь мой покой навеки взят
Предчувствием беды,
Сквозь тонкий лед еще сквозят
Вчерашние следы.
Склонился тусклый мертвый лик
К немому сну полей,
И замирает острый крик
Отсталых журавлей.
1911
Стройный мальчик пастушок,
Видишь, я в бреду.
Помню плащ и посошок,
На свою беду.
Если встану - упаду.
Дудочка поет: ду-ду!
Мы прощались как во сне,
Я сказала: "Жду".
Он, смеясь, ответил мне:
"Встретимся в аду",
Если встану - упаду.
Дудочка поет: ду-ду!
О глубокая вода
В мельничном пруду,
Не от горя, от стыда
Я к тебе приду.
И без крика упаду,
А вдали звучит: ду-ду.
<апрель 1911>
<
Подражание И.Ф.Анненскому
И с тобой, моей первой причудой,
Я простился. Восток голубел.
Просто молвила: "Я не забуду".
Я не сразу поверил тебе.
Возникают, стираются лица,
Мил сегодня, а завтра далек.
Отчего же на этой странице
Я когда-то загнул уголок?
И всегда открывается книга
В том же месте. И странно тогда:
Все как будто с прощального мига
Не прошли невозвратно года.
О, сказавший, что сердце из камня,
Знал наверно: оно из огня…
Никогда не пойму, ты близка мне
Или только любила меня.
1911
Мурка, не ходи, там сыч
На подушке вышит,
Мурка серый, не мурлычь,
Дедушка услышит.
Няня, не горит свеча,
И скребутся мыши.
Я боюсь того сыча,
Для чего он вышит?
1911
Меня покинул в новолунье
Мой друг любимый. Ну так что ж!
Шутил: "Канатная плясунья!
Как ты до мая доживешь?"
Ему ответила, как брату,
Я, не ревнуя, не ропща,
Но не заменят мне утрату
Четыре новые плаща.
Пусть страшен путь мой, пусть опасен,
Еще страшнее путь тоски…
Как мой китайский зонтик красен,
Натерты мелом башмачки!
Оркестр веселое играет,
И улыбаются уста.
Но сердце знает, сердце знает,
Что ложа пятая пуста!
1911
Вере Ивановой-Шварсалон
Туманом легким парк наполнился,
И вспыхнул на воротах газ.
Мне только взгляд один запомнился
Незнающих, спокойных глаз.
Твоя печаль, для всех неявная,
Мне сразу сделалась близка,
И поняла ты, что отравная
И душная во мне тоска.
Я этот день люблю и праздную,
Приду, как только позовешь.
Меня, и грешную и праздную,
Лишь ты одна не упрекнешь.
1912
***
Я и плакала и каялась,
Хоть бы с неба грянул гром!
Сердце темное измаялось
В нежилом дому твоем.
Боль я знаю нестерпимую,
Стыд обратного пути…
Страшно, страшно к нелюбимому,
Страшно к тихому войти.
А склонюсь к нему нарядная,
Ожерельями звеня,
Только спросит: "Ненаглядная!
Где молилась за меня?"
1911
[/more]
Метки: лирика анны ахматовой |
|
В рамках одной темы невозможно рассказать обо всех образах русалок, поэтому ограничусь лишь характерными для русского народа сказаниями, посвященными этим странным существам. Предварительно следует, однако, помянуть предшественниц средневековых русалок. Это древнегреческие нереиды, наяды, морские нимфы и сирены.
Нереиды. Картина Гастона Буссьера
Нереиды – морские существа, дочери бога Нерея и океаниды Дориды, живущие в гротах на дне моря.
Наяды. Картина Гюстава Доре
Наяды – дочери Зевса, обитательницы водных стихий, родственные нереидам. Важно подчеркнуть, что они селились не только в море, но и в реках, озерах и ручьях.
Пещера нимф. Картина Эдуарда Пойнтера
Нимфы находят тело Икара. Картина Герберта Дрейпера
Морские нимфы – по сути дела, нереиды и наяды, но таковыми не называются, поскольку более многочисленны и не имеют имен.
Рыболов и сирена. Картина Фредерика Лейтона
Сирены – морские существа несколько сомнительного происхождения, которые представлялись в образе либо крылатых дев, либо женщин с рыбьим хвостом.
Русалки. Картина Шарля Бутибонна
Интересно, что европейская мифология унаследовала именно образ сирены – средневековые русалки имеют рыбий хвост, и о них мы говорить не станем. На Руси русалку часто называли чертовкой, водяницей, куполкой, шутовкой, хиткой, лобастой и др. Не все из них являлись женами водяного, но водяницы – точно. Согласно исследованию Д.К.Зеленина, русалки – это, по народным поверьям, женщины, умершие неестественной смертью, а также некрещеные дети. Прежде всего, вспоминаются утопленницы, однако не только они становятся русалками, но и жертвы всякого рода несчастных случаев и самоубийцы. То есть русалка не обязательно связана с водой и, бывает, живет в поле и даже в лесу (иногда она – жена лешего, лешачиха).
Русалки. Картина Константина Маковского
Согласно наиболее распространенному поверью, русалки – это молодые женщины и девки, голые, без обуви и головного покрова. Тело у них белое как снег, лицо светлое, как восходящая луна, волосы красновато-светлые (иногда зеленые) и длинными локонами расстилаются по плечам. Они легки, как пух, быстро бегают. Ночью при луне русалки выходят на берег озер, рек, ручьев, садятся на траве, расчесывают косы или хороводы ведут. Обожают также качаться на ветках деревьев в лесу (вспомним разновидности наяд – водяные и древесные). Лиц своего пола русалки не любят и, когда увидят какую, нападают на нее, срывают одежду и прогоняют. Мужчин с хохотом окружают, сзади хватают под мышки, щекочут сосками грудей и доводят до обморока. Затем, осыпая их поцелуями, берут на руки, невидимками приносят в дом и полагают на постели, а женатых – к жене под бок. Стариков и старух русалки боятся и прячутся от них.
Русалки. Картина Ивана Крамского
«В час, когда вечерняя заря тухнет… из днепровских волн выбегают вереницами погубившие свои души девы; волосы льются с зеленой головы на плечи; вода, звучно журча, бежит с длинных волос на землю, и дева светится сквозь воду, как будто бы сквозь стеклянную рубашку; уста чудно усмехаются, щеки пылают, очи выманивают душу… она сгорела бы от любви, она зацеловала бы… Беги, крещеный человек! Уста ее – лед, постель – холодная вода; она защекочет тебя и утащит в реку» (Н.В.Гоголь «Страшная месть»).
Но в сказаниях северных славян часто присутствует иная русалка – не молодая красавица, а старая, безобразная ведьма, обитательница болот. Эта водяница (водяниха) имеет большие отвислые груди и длинные волосы. Нагая, она выходит в полночь из воды, садится на камень и расчесывает свои волосы большим гребнем. Такие русалки – злые и мстительные существа, готовые завлечь к себе только для того, чтобы защекотать до смерти и потопить. Впрочем, существует и болотница – хоть и красавица, но также порядочная стерва.
«В светлую летнюю ночь сидит болотница одна-одинешенька и нежится на свете ясного месяца... и чуть завидит человека, зачнет прельщать его, манить в свои бесовские объятья... Ее черные волосы небрежно раскинуты по спине и по плечам, убраны осокой и незабудками, а тело все голое, но бледное, прозрачное, полувоздушное. И блестит оно и сквозит перед лучами месяца... Из себя болотница такая красавица, какой не найдешь в крещеном миру, ни в сказке сказать, ни пером описать. Глаза – ровно те незабудки… длинные, пушистые ресницы, тонкие, как уголь, черные брови... только губы бледноваты, и ни в лице, ни в полной, наливной груди, ни во всем стройном стане ее нет ни кровинки. А сидит она в белоснежном цветке кувшинчика с котел величиною... Хитрит, окаянная, обмануть, обвести хочется ей человека – села в тот чудный цветок спрятать гусиные свои ноги с черными перепонками (как видим, не во всем болотница красива – А.). Только завидит болотница человека – старого или малого – это все равно, – тотчас зачнет сладким тихим голосом, да таково жалобно, ровно сквозь слезы молить-просить вынуть ее из болота, вывести на белый свет, показать ей красно солнышко, которого сроду она не видывала. А сама разводит руками, закидывает назад голову, манит к себе на пышные перси того человека, обещает ему и тысячи неслыханных наслаждений, и груды золота, и горы жемчуга перекатного... Но горе тому, кто соблазнится на нечистую красоту, кто поверит льстивым словам болотницы: один шаг ступит… и она уже возле него: обвив беднягу белоснежными прозрачными руками, тихо опустится с ним в бездонную пропасть болотной пучины...» (П.И.Мельников-Печерский «В лесах»).
Прекрасная Мелюзина. Картина Алоиза Губнера
Справедливости ради надо сказать, что в русских поверьях встречаются так называемые мемозины – те самые полурыбы, полуженщины, чье прекрасное пение может погубить человека. Их связь с сиренами очевидна. Также их кличут… фараонами, поскольку они являются потомками египтян, затонувших в Красном море в погоне за Моисеем и евреями. Есть версия, что имя «мемозина» происходит от «Мелюзины» («Мелисанды») – героини кельтской легенды о фее, обитательнице вод, которая выходит замуж за смертного и бросает его после того, как он застает ее в истинном обличии. А ведь в нашей знаменитой сказке царевна также является никем иным как лягушкой – вот она, связь с водной стихией!
Русалки. Картина Витольда Пружковского
Напоследок дав слова о происхождении названия «русалка». Его источник – латинское «rosalia» (праздник, игра). Христианские rosalia совпали на Руси по времени с древним языческим праздником в честь покойников, умерших неестественной смертью. К этому празднику и привилось новое имя – русалии, Русальная неделя (после Троицы и на Ивана Купалу). Русалки – существа, которых чествуют на Русальной неделе. Но повторюсь, в Древней Руси это название было не столь распространено, как в дальнейшем.
Метки: русалки |
|

Легенда о Нарциссе
Нарцисс (Овидий, "Метаморфозы")
Кто не чтит златую Афродиту, кто отвергает дары ее, кто противится ее власти, того немилосердно карает богиня любви. Так покарала она сына речного бога Кефиса и нимфы Лаврионы, прекрасного, но холодного и гордого Нарцисса. Никого не любил он, кроме одного себя, лишь себя считая достойным любви.
Однажды, когда он заблудился в густом лесу во время охоты, увидела его нимфа Эхо. Нимфа не могла сама заговорить с Нарциссом. Над ней тяготело наказание богини Геры: молчать должна была нимфа Эхо, а отвечать на вопросы могла лишь повторяя их последние слова. С восторгом смотрела Эхо на стройного красавца юношу, скрытая от него лесной чащей. Нарцисс огляделся кругом, не зная, куда ему идти, и громко крикнул:
- Эй, кто здесь?
- Здесь! - раздался громкий ответ Эхо.
- Иди сюда! - крикнул Нарцисс.
- Сюда! - ответила Эхо.
С изумлением смотрит прекрасный Нарцисс по сторонам. Никого нет. Удивленный этим, он громко воскликнул:
- Сюда, скорей ко мне!
И радостно откликнулась Эхо:
- Ко мне!
Протягивая руки, спешит к Нарциссу нимфа из леса, но гневно оттолкнул ее прекрасный юноша. Ушел он поспешно от нимфы и скрылся в лесу. Спряталась в лесной непроходимой чаще и отвергнутая нимфа. Страдает от любви к Нарциссу, никому не показывается и только печально отзывается на всякий возглас несчастная Эхо.
|
А Нарцисс остался по-прежнему гордым и самовлюбленным, отвергнув любовь многих нимф. Однажды одна из отвергнутых им нимф воскликнула:
Исполнилось пожелание нимфы. Разгневалась богиня любви Афродита на то, что Нарцисс отвергает ее дары, и наказала его. Однажды весной во время охоты Нарцисс подошел к ручью и захотел напиться студеной воды. Еще ни разу не касались вод этого ручья ни пастух, ни горные козы; ни разу не падала в ручей сломанная ветка, даже ветер не заносил в ручей лепестков пышных цветов. Вода его была чиста и прозрачна. Как в зеркале, отражалось в ней все вокруг: и кусты, разросшиеся по берегу, и стройные кипарисы, и голубое небо. Нагнулся Нарцисс к ручью, опершись руками о камень, выступавший из воды, и отразился в ручье весь, во всей своей красе. Тут-то и настигла его кара Афродиты. В изумлении смотрит он на свое отражение в воде, и сильная любовь овладевает им. Полными любви глазами смотрит он на свое изображение в воде, он манит его, зовет, простирает к нему руки. Наклоняется Нарцисс к зеркалу вод, чтобы поцеловать свое отражение, но целует только студеную прозрачную воду ручья. Все забыл Нарцисс: он не уходит от ручья, не отрываясь, любуется самим собой, не ест, не пьет, не спит. Полный отчаяния, восклицает он, простирая руки к своему отражению:
Задумался Нарцисс, глядя на свое отражение в воде. Вдруг страшная мысль пришла ему в голову и тихо шепчет он своему отражению, наклоняясь к воде:
. Наконец, измученный, слабеющим голосом воскликнул Нарцисс, глядя на свое отражение: |
Метки: адонис и афродита |
|
Питер Пауль Рубенс. Возвращение Дианы с охоты
|
Артемида (греч.) - Диана (рим.) Артемида - девственная богиня-охотница и богиня Генеалогия. Дочь Зевса и богини Лето, сестра-близнец Аполлона. Значение имени. "Медвежья богиня", "убийца", "владычица". Классическая Артемида - девственница и защитница целомудрия. |
"Артемида с ланью" |
||||||||||
"Мифология" |
|||||||||||
Метки: артемида |
|
Орфей и Эвридика

Вскоре после свадьбы, Эвридика собирала со своими подругами цветы и случайно наступила в густой траве на змею. Укус последовал незамедлительно. Прибежавший на крики Орфей застал только холодный труп своей нежно любимой жены. Долго оплакивал он Эвридику, и плакала вся природа, слыша его грустное пение. Наконец, Орфей решает спуститься в мрачное царство душ умерших, чтобы упросить Аида вернуть ему жену. Однако Харон, перевозчик умерших душ через Стикс отказывает ему в переправе. И только игра Орфея на золотой кифаре смягчает сердце мрачного Харона. Приблизившись к трону Аида, Орфей запел о своей любви к Эвридике, о том, как счастлива была его жизнь, о своём горе, о муках разбитой любви, о своей тоске по умершей. Всё царство Аида внимало пению Орфея, всех очаровала его песня. Склонив на грудь голову, слушал Орфея Аид. Припав головой к плечу мужа, внимала песне его жена Персефона; слезы печали дрожали на её ресницах. Очарованный звуками песни, Тантал забыл терзающие его голод и жажду. Сизиф прекратил свою тяжкую, бесплодную работу. Сел на тот камень, который вкатывал на гору, и глубоко-глубоко задумался.
Метки: орфей и эвридика |