Каждое дело проходит пять стадий: шумиху, неразбериху, поиск виноватых, наказание невиновных и награждение тех, кто к этому не имеет никакого отношения.

Христианская притча

Блаженный отец Иоанн Колов (прозвище это дано было преподобному по малому росту его, и значит «малый» — послушания воспитанник) оставил мир в юном возрасте. С родным братом своим Даниилом он удалился в скит, где оба приняли монашество. Они поместились на жительство в одной кельи и проводили время в посте и молитве. По прошествии же некоторого времени Иоанн сказал брату своему Даниилу:

— Я решился нисколько не заботиться о своём теле. Не хочу употреблять ни пищи, ни питья, приготовленных на огне, но хочу пребывать в этой пустыне без попечения, подобно бесплотному ангелу, — сказав это, он тотчас снял бывшую на нём одежду и нагой вышел из кельи в пустыню.

В эту ночь случился сильный мороз. Не стерпев мороза, Иоанн возвратился в келью к брату своему и начал стучаться в дверь. Брат, желая вразумить его, долгое время не подавал голоса. Потом сотворил молитву и спросил:

— Кто там стучится так настойчиво в мою дверь?

Иоанн отвечал:

— Это я — брат твой Иоанн. Не могу вынести мороза и возвратился послужить тебе.

Даниил отвечал:

— Не прельщай меня, демон! Уйди, я не отворю тебе. Как смеешь ты говорить, что ты — мой брат? Разве не знаешь, что брат мой — ангел, что он небрежёт о теле, что не нуждается в пище? Уйди от меня!

Иоанн сотворил молитву и сказал:

— Я — брат твой Иоанн! Ныне узнал, не стерпев мороза, что на мне плоть.

Когда он покаялся, то брат отворил дверь и принял его в келью, при этом сказав ему:

— Брат, на тебе плоть — для неё ты должен трудиться о пище и одежде.

Притча неизвестного происхождения

Очень часто у Мастера спрашивали, что будет после смерти. Мастер никогда не отвечал на такие вопросы.

Однажды ученики спросили, почему он всё время уклоняется от ответа.

— Вы замечали, что загробной жизнью интересуются именно те, кто не знает, что делать с этой? Им нужна ещё одна жизнь, которая длилась бы вечно, — ответил Мастер.

— И всё-таки, есть ли жизнь после смерти или нет? — не унимался один из учеников.

— Есть ли жизнь до смерти — вот в чём вопрос, — ответил мастер.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

«Longtemps, je me suis couché de bonne heure» («Давно уже я привык укладываться рано») — так начинается одна из величайших книг мировой литературы — «В поисках утраченного времени». Странный роман странного автора и странного человека.

В книге современного шотландского писателя Эндрю Круми «Мистер Ми» профессор французской литературы читает лекцию о Прусте: он был гомосексуалистом и наполовину евреем, страдал от бессонницы и астмы, отдал мебель умершей матери в любимый гей-бордель. В заключение студентам предлагается почитать отрывки из романа о смерти Бергота и о борделе.

Эта пародия содержит в себе почти все клише, заполняющие в массовом сознании образ Пруста (плюс огромный и неудобочитаемый роман). И не то чтобы они не соответствовали действительности. Вот только сам Пруст подобные пустые факты вообще не считал подлинной реальностью, каковой для него было лишь искусство.

Марсель Пруст родился 10 июля 1871 года в парижском пригороде Отей, куда его родители сбежали от ужасов Парижской коммуны. Его отец был известным врачом, профессором медицины; мать, Жанна Вейль, принадлежала к семье богатых еврейских финансистов, выходцев из Эльзаса (по материнской линии Пруст был дальним родственником Карла Маркса). Семья часто приезжала погостить в родной городок отца Илье, под Шартром (в романе Пруст переименовал его в Комбре).

Учился Марсель не слишком хорошо, хотя много читал и рано начал проявлять литературные способности. По окончании лицея Кондорсе в 1889 году отслужил год в армии, а затем записался на юридический факультет университета. Учёбу вскоре бросил, разве что с интересом посещал лекции Анри Бергсона, философия которого оказала на Пруста большое влияние. Пытался устроиться на работу: в 1895 году поступил в штат библиотеки, но сразу же взял отпуск по болезни и так и продлевал его, пока не уволился окончательно через пять лет. Семья Пруста была очень состоятельной, и необходимость зарабатывать себе на хлеб перед ним никогда не возникала.

Вместо этого жизнь Пруста заполняло посещение салонов, аристократических и литературных. Периодически он что-то печатает, публикует новеллы, заметки из светской хроники, выпускает в 1896 году сборник рассказов и эссе «Утехи и дни», начинает и бросает писать роман, переводит книги английского эстета Рескина. Серьёзным литературным трудом всё это вряд ли можно назвать.

Во время дела Дрейфуса увлекается политикой, видимо возмущённый ростом антисемитизма, хотя евреем он себя не ощущал (как и католиком: в католицизме его привлекала только эстетическая сторона). Впрочем, политика ему быстро надоела. В общем, классический тип богатого светского бездельника, элегантного сноба и эстета. Жизнь, заполненная удовольствиями: светские ужины, театры, гулянья в Булонском лесу, поездки в Италию и на нормандские курорты.

Обратной стороной этого светского порхания была тяжёлая болезнь — в девять лет Пруст перенёс первый приступ астмы, которая затем мучила его всю жизнь. Ещё одним «тёмным обстоятельством» была проблемная сексуальность. Хотя для Пруста никакой проблемы здесь не было: женщины его никогда не волновали. Свою сексуальную ориентацию он осознал рано, уже в десять лет влюбившись в мальчика постарше. В лицее он объяснялся в нежных чувствах сначала одному, затем другому соученику, но его откровенность и пылкие признания вызвали только отвращение и неприязнь. С этого момента Пруст замкнулся и больше никогда открыто не сознавался в своих «склонностях».

После лицея его жизнь оказалась заполнена вереницей увлечений, по большей части платонических; самым серьёзным из них был двухлетний роман с музыкантом Рейнальдо Аном; из-за другого своего «друга», Люсьена Доде, сына писателя Альфонса Доде, Пруст даже стрелялся на дуэли. Свою ориентацию он рассматривал как врождённую особенность, скорее вариант нормы; стыд и угрызения совести вызывала у него лишь необходимость скрываться, прятаться, лгать близким людям, особенно горячо любимой матери. В либеральной Франции гомосексуализм не преследовался в уголовном порядке, но и особого сочувствия не встречал, а процесс Уайльда 1895 года и широко обсуждавшийся гей-скандал в Германии 1902 года совсем не вдохновляли совершить coming-out.

Смерть родителей сняла с Пруста некоторые ограничения. Он стал селить в своей квартире молодых людей — секретарей, слуг. Самой большой любовью Пруста был шофёр Альфред Агостинелли. В 1912—1913 годах он вместе со своей подругой жил в квартире Пруста на правах секретаря, а затем внезапно исчез из дома в декабре 1913 года, записался в авиаотряд на юге Франции и спустя полгода погиб в авиакатастрофе. «Я действительно любил Альфреда, — писал Пруст. — Мало сказать — любил, я обожал его. И я не знаю, почему я пишу это в прошедшем времени, я буду любить его всегда». Отношения с Агостинелли легли в основу «цикла Альбертины» — пленницы и беглянки.

В 1903 году умер отец Пруста, ещё через два года — мать. Этот момент стал переломным в его жизни. То ли обострение болезни, то ли чувство вины перед матерью, так и не дождавшейся превращения сына в серьёзного писателя, о чём она всегда мечтала, то ли всё это вместе настолько на него подействовало, но Пруст бросает свою светскую жизнь, запирается и начинает писать. Так рождается легенда: тяжело больной писатель поселяется на бульваре Осман, заняв две комнатки, стены которых были обиты пробковым деревом, чтобы не пропускать шум с улицы, а окна постоянно занавешены. В этих сильно натопленных, пропитанных запахом дезинфекции комнатах он почти не ест, спит днём, работает ночью, кутается в вязаные фуфайки, вечно дырявые из-за сушки на огне, почти не выходит, ездит в закрытой машине за город, чтобы посмотреть на куст боярышника, — и пишет семь томов своей эпопеи.

В 1913 году ему не удалось найти издателя для первого тома — и пришлось выпустить книгу за свой счёт; она осталась почти незамеченной критикой. В 1919 году, после войны, вышел второй том, за который Пруст получил Гонкуровскую премию. К нему пришла слава, воспользоваться которой он уже не успел: 18 ноября 1922 года писатель умер от тяжёлой пневмонии. До последнего момента умирающий пытался вносить исправления в свою книгу. Последние три тома были изданы уже посмертно. «Его похоронили, но всю эту ночь похорон в освещённых витринах его книги, разложенные по трое, бодрствовали, как ангелы с распростёртыми крыльями, и для того, кто ушёл, казалось, были символами воскресения…» — тот самый отрывок о смерти Бергота.

Эта удивительная книга, мгновенно узнаваемая по своей меланхолически-завораживающей интонации, никогда не предназначалась для массового читателя. Слишком длинно, слишком скучно, слишком тяжело написано. 150 страниц посвящено описанию светского ужина, самая длинная фраза состоит из 300 слов. Знаменитый стиль: бесконечные змеящиеся фразы, перегруженные придаточными предложениями, расцветающие многослойными сравнениями (синтаксис, воспроизводящий астматические удушья, по выражению Вальтера Беньямина) — не изобретён Прустом. Этот цветистый стиль он позаимствовал у Шатобриана, доведя его до немыслимого совершенства.

Эпопея Пруста вообще вобрала в себя все традиции французской литературы XIX века, подведя под ней итог, став её вершинным достижением: «Утраченные иллюзии» Бальзака здесь пересеклись с «Воспитанием чувств» Флобера, а пышный стиль Шатобриана — с тончайшим психологическим анализом Стендаля. Пруст вышивает по канве классического романа, его главный герой, сосредоточие всех возможных слабостей: безвольный, нерешительный, слезливый, нервный, ленивый, болезненный, сверхчувствительный мечтатель и эстет, — вариант флоберовского Фредерика Моро или дез Эссента, героя Гюисманса. Но роман Пруста — это не просто классический «роман воспитания»; это «Воспитание чувств», вывернутое наизнанку, написанное от лица Фредерика.

Пруст поставил с ног на голову объективный метод Флобера, считавшего, что «художник в своём творчестве должен, подобно Богу в природе, быть невидимым и всемогущим». В романе Пруста автор сливается с рассказчиком, присутствуя изнутри; видим он постоянно, но всемогуществом отнюдь не обладает. Писатель реконструирует не прошлое, а саму память о нём. Ортега-и-Гассет писал, что «не вещи, которые вспоминаются, но воспоминания о вещах — главная тема Пруста». Впечатления для писателя значили всё, объективная истина — почти ничего; она, в сущности, остаётся неизвестна. Отсюда — бесчисленные оговорки и предположения, все эти «soit… soit…» (то ли, то ли), лес версий и мотиваций, из которых ни одна может не оказаться правильной. В «Беглянке» рассказчик, как заправский Шерлок Холмс, расследует прошлое Альбертины, но так и не способен до конца выяснить, чем она занималась и почему его бросила.

Философия Пруста — это не только последовательный субъективизм, но и последовательный идеализм. Истина, красота, счастье существуют лишь внутри нас. Любовь мы носим в себе, это потребность сердца, а любимая женщина — просто случайность, позволившая ей проявиться. Герой книги по-настоящему бывает счастлив только в своём воображении; каждое столкновение с реальностью (спектакль знаменитой актрисы Берма, знакомство с прославленным писателем Берготом, посещение «персидской» церкви в Бальбеке, поцелуй любимой Альбертины) оборачивается разочарованием. «Невозможность достичь в действительности того, что находилось в глубине меня» постоянно преследует его. Он поглощён поисками некой тайны, скрытой сущности, души окружающих его предметов: куста боярышника, церкви, «девушек в цвету», герцогини Германтской. Но вместо этой таинственной (совсем платоновской) «идеи» вещей он каждый раз обнаруживает их расплывчатую, изменчивую структуру. Собственная личность кажется ему сотканной из множества «я», сменяющих друг друга во времени («я», которое любило Альбертину, и «я», которое её уже забыло). По словам Ортеги, у персонажей Пруста нет чётких контуров: их образы складываются на расстоянии, как на полотнах импрессионистов.

Метод Пруста часто называли микроскопическим: словно близорукий человек, он вплотную подходит к предметам. Розовая щёчка Альбертины, в момент поцелуя теряющая всё своё очарование, — пример предельного приближения к объекту, незнакомому допрустовской традиции. На такие же микронные доли Пруст разлагает и чувства.

В «святой троице» европейского модернизма (Джойс — Пруст — Кафка) Пруст, пожалуй, самый архаичный автор, связанный скорее с веком ушедшим, а не веком наступившим. Большая часть его жизни пришлась на самый спокойный и стабильный период европейской истории, время между двумя войнами, Франко-прусской 1870—1871 годов и Второй мировой, ознаменовавшей рождение «не календарного, настоящего XX века». Человеку этого самого XX века, с его двумя мировыми войнами, революциями, кровавыми диктатурами, концлагерями и атомными бомбардировками, терроризмом и экономическими кризисами, почти невозможно представить тот надёжный, безопасный, спокойный и уютный мир. Почти невозможно — если не читать Пруста. В его романе, словно Атлантида, утонувшая в море политических и социальных потрясений начала XX века, всплывает вся эта невероятная жизнь эпохи fin de siecle: герцоги и принцы; хозяйки салонов и дамы полусвета; визиты и светские рауты; корсеты, корсажи, эгретки и правила хорошего тона; непроходимые сословные различия, лакеи, кухарки, камеристки, монокли, визитные карточки…

В том, что касается формы, роман Пруста не мог быть написан до начала XX века; в том, что касается содержания, — он устарел ещё до своего появления на свет: роскошный анахронизм, великолепный осколок безвозвратно ушедшего прошлого. Впрочем, содержание, по мнению Пруста, не имеет существенного значения: это лишь материал для интерпретации художника. Резких сатирических красок он не жалел ни для изображения эгоизма, чёрствости и высокомерия светских людей, ни для описания простодушной жестокости служанки Франсуазы.

Эпопея Пруста написана от первого лица — человека, который, по его собственным словам, «не всегда является мной». Только один раз на протяжении трёх тысяч страниц героя называют по имени; его зовут Марсель, так же, как и автора. Главный герой, он же рассказчик прустовского романа, — это отнюдь не его автор, сколько бы автобиографических деталей ни содержал его образ. Он — единственный сын в семье (у Пруста был младший брат, Робер, занимавшийся посмертным изданием его книг); его отец — не врач, а дипломат; он не гомосексуалист, у него нет еврейских корней, он не проходит военную службу и многие годы проводит, лечась в санатории.

Пруст, подобно Бальзаку, создал вселенную настолько реальную, что, читая его, хочется поискать в энциклопедии писателя Бергота, композитора Вентейля, дипломата Норпуа, а на карте Франции — курорт Бальбек или городок Комбре. (Кстати, в честь Пруста Илье был переименован в Илье-Комбре). Многотонные диссертации филологов доказывают, что каждый персонаж Пруста имел реального прототипа, как правило, не одного. И всё же роман Пруста — это не мемуары, не хроника, не автобиография, а порождение фантазии художника.

Создав не совпадающего с собой героя, некоторые собственные черты Пруст передал двойникам рассказчика: трагическому, Свану, еврею по происхождению, переживающему несчастную любовь к Одетте; и гротескному — барону де Шарлю, омерзительному и привлекательному воплощению «порока». Андре Жид, не скрывавший своей сексуальной ориентации, назвал Пруста «великим притворщиком». Вряд ли он был прав. В рассуждениях рассказчика (а это ведь не автор, а герой-гетеросексуал) об «извращённых» столько же отвращения, сколько и жалости. Да и набит роман Пруста геями и лесбиянками под завязку: любой открыто голубой автору позавидует. Под конец читателю начинает казаться, что почти с каждым персонажем тут «что-то не так».

Франсуа Мориак, католический автор, упрекал Пруста в безбожии и безнравственности. Между тем его роман, словно провод под током, существует в поле напряжения двух сил: доброты и любви, воплощённых в образах матери и бабушки, и «садизма» и кощунства, представленных отвратительной сценой, когда подруга мадмуазель Вентейль плюёт на портрет её отца. Эти два полюса сосуществовали в самой личности Пруста, и это-то, вероятно, было для него едва ли не большей проблемой, чем гомосексуальность. В воспоминаниях современников сохранилось два Пруста: один деликатный, вежливый, любезный, «с необыкновенно мягким взглядом и ещё более мягким голосом», готовый вернуться с полдороги из ресторана, чтобы попрощаться с официантом, который его обслуживал, и дать чаевые другому, который к нему даже не подходил. И другой Пруст, отправлявшийся в тот самый гей-бордель, которому он пожертвовал материнскую мебель, с фотографиями из семейного альбома; Пруст, который получал сексуальное удовлетворение, наблюдая, как загрызают друг друга две голодные крысы. Может быть, ему лишь оставалось объяснять эти садомазохистские наклонности, как он пишет о мадмуазель Вентейль, «болезнью, припадком умоисступления».

Главные темы романа: время и вечность. Прошлое воскрешается с помощью «бессознательного воспоминания», когда какое-то непосредственное ощущение совпадает с обрывком памяти. Так в знаменитом эпизоде с пирожным «Мадлен» кусочек пирожного, размоченный в чае, помог рассказчику вспомнить своё детство в Комбре. Эти особые моменты совпадения настоящего и прошлого вырывают героя из-под власти времени и дарят ему веру в существование вечности, «иного мира, основанного на доброте, совестливости и жертве и совершенно отличного от нашего». Мира, земным подтверждением которого служит единственная истинная реальность — искусство.

«В этом романе не просто один литературный шедевр наряду с другими, в нём — вся литература. Читайте Пруста, и вам не надо будет читать ничего другого» (Гилберт Адэр. Ключ).

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

27 сентября 1940 года к французско-испанской границе в Восточных Пиренеях подошла группа людей из оккупированной Франции. Они надеялись, перейдя границу, перебраться из Испании в США. Испанская полиция остановила их.

Граница была закрыта. Беженцам предложили вернуться. Между вишистской Францией и Третьим рейхом действовало соглашение, в соответствии с которым немецких эмигрантов — а то были именно они — надлежало высылать на родину.

В ночь на 28 сентября в гостинице один из беженцев отравился морфием.

Пограничники были потрясены. Остальных его товарищей по несчастью на следующий же день пропустили в Португалию.

Самоубийцу звали Вальтер Беньямин. Немецкий литератор-эмигрант, семь лет назад (сразу после того, как в Германии пришли к власти фашисты) переселившийся во Францию. Еврей, антифашист, с сильными коммунистическими симпатиями.

Говорили: не повезло. Дурацкая, нелепая смерть, в точности под стать его жизни. Просто так совпало: и граница-то была закрыта всего один день. Случись дело раньше или позже, спокойно бы прошёл, жил бы в своей Америке, писал, сидя где-нибудь на тридцатом этаже небоскрёба подальше от исторических событий. Так нет же, надо было травиться.

Однако как бы там ни было, этот «эгоцентричный», «ребячливый» одиночка — таким Беньямина признавали даже те, кто хорошо его знал и любил — своим самоубийством фактически спас жизнь многим людям. Среди спасшихся была Ханна Арендт, которая вывезла за границу рукописи Беньямина. Она опубликует их уже после войны. Многое из написанного им увидит свет и того позже.

При жизни он вообще не издал самого существенного. А самого-самого главного своего труда (о пассажах, Passagenwerk — интерпретация культурного и социального состояния XIX века), который он писал десять лет, не успел даже закончить. Не успел Беньямин издать и ещё такой ключевой для его понимания жизни текст, как «Берлинское детство на рубеже столетий».

То, что он издать успел, впрочем, тоже не принесло ему ни счастья, ни понимания. Его диссертацию о происхождении немецкой барочной драмы ещё в начале 20-х философский факультет Франкфуртского университета отверг как «совершенно нечитаемую». В 1925-м он её всё-таки издал, но на академическую карьеру — а значит, и на надёжный доход и социальный статус — нечего было и надеяться.

Отныне и до самой смерти Вальтера Беньямина ждали лишь случайные журналистские заработки, которые и определили его манеру письма: эссеистическую, фрагментарную. Так по крайней мере говорят. Правда, больше похоже на то, что писал Беньямин именно и только так, как думал и чувствовал. Ведь из-под его пера не вышло вообще ни единого академичного, по всем правилам выстроенного текста.

Всю свою недолгую жизнь он считал себя неудачником. Пишут даже, что именно из этого неустранимого факта он сделал себе культурную позицию. Это очень возможно. Тем более что культурную позицию и смысл он умел сделать буквально из чего угодно.

Под его неловкими руками всё преображалось в смысл. Кажется, он был призван в мир затем, чтобы оправдывать всё неудавшееся, оттеснённое торжествующим историческим процессом на свою обочину. Недаром к самой сердцевине его исторической концепции принадлежит представление: смысл истории — в оправдании того, что потерпело поражение в прошлом.

Случайно ли, что именно так произошло с ним самим? Он был открыт в шестидесятых, когда стараниями его друга, отчасти сотрудника и в какой-то мере единомышленника Теодора Адорно вышло первое систематическое собрание его сочинений. Уже в совсем другую историческую эпоху, в 1972—1989 годах, был издан семитомник Беньямина, вместивший, кажется, уже всё, что только можно. А в 1995—2000-м — ещё шесть томов его писем известным и неизвестным адресатам с 1910-го по 1940 год.

К этому времени стало ясно: наследие Вальтера Беньямина неотделимо от умонастроений последних десятилетий века. Может быть, оно даже соответствует самым насущным запросам этого времени. Во всяком случае именно так его прочитали гуманитарии самых разных специальностей. И с тех пор не устают цитировать. Все считают его своим. Раздражённые историки идей пишут даже о «культе» Беньямина. И о неминуемых в связи с этим преувеличениях и искажениях его наследия . Не без оснований, надо признать.

И это при том, что он, ни на кого не похожий и ни в одну группировку так и не вошедший, был чутким, подробным слепком с совсем другого времени: своего — первой четверти ХХ века. Он жил ценностями своего времени. Искренне переживал злободневные в ту пору идеи.

Ну сами посудите: марксист. Левак. Даже анархист. Верил в спасительность революции и в историческую миссию пролетариата. Всерьёз думал, не вступить ли в коммунистическую партию. Духовный отец Франкфуртской школы, обязанной ему очень многими из своих идей. Близкий друг Адорно, собеседник Бертольта Брехта. Чувствовал марксистскую терминологию органической частью своего языка, говорил о производительных силах да производственных отношениях. Терпеть не мог капитализм. Искренне желал гибели буржуазному классу, к которому, кстати сказать, сам принадлежал по рождению. Ездил в Советскую Россию как в землю обетованную. В Палестину поехать так и не решился. Его не раз уговаривали, он долго собирался, даже принимался учить иврит — нет, не поехал. А к большевикам собрался сразу же.

На самом деле, он был влюблён в коммунистку, сотрудницу Брехта Анну (Асю) Лацис и поехал в значительной степени к ней. А вернулся из Страны Советов с весьма двойственными чувствами и в своём неприятии увиденного разошёлся с подавляющим большинством левых интеллектуалов своего времени. В коммунистическую партию так и не вступил. Даже Ася Лацис, которую он сильно, но безответно любил, не смогла его убедить. Да и марксистом он был странным. Чем неизменно раздражал решительно любых «единомышленников» — от партийных функционеров до неортодоксальных левых теоретиков Франкфуртской школы.

Например, он соединял в своих представлениях об истории марксизм и иудейскую мистику. То, что его современникам казалось до дикости несоединимым.

Впрочем, это как раз понятно. Мыслительные схемы марксизма и иудаизма: ожидание революционного преобразования мировой истории пролетариатом и спасительного прихода мессии — на самом деле вполне однокоренные. Даже генетически.

А что дружил с неомарксистами, так с кем он только не дружил, с кем только не общался! В круг его общения входили люди столь разные, что он, как писал переводчик Беньямина и исследователь его творчества Сергей Ромашко, «никогда не смог бы собрать их вместе». То были сионисты (среди них — близкий его друг, исследователь каббалы Гершом Шолем), «партийные и беспартийные коммунисты, неортодоксальные марксисты, консервативные эстеты, французские сюрреалисты»... Самое удивительное: со всеми этими людьми он находил общий язык. Всем находил, что сказать. От каждого непременно чему-то учился. Правда, никому из них так и не удалось обратить упрямца Беньямина в свою веру. А некоторые, Шолем, Адорно, Брехт, очень старались!

Он ускользал. Он выбрал культурную нишу одиночки. Проблематичную, трудную, но для него единственно возможную.

Капризная природа одарила этого неудачника с прихотливой щедростью, не всегда понятной ему самому. Культура, в которой он был рождён, только разводила руками, не находя ячейки, в которую могла бы надёжно, целиком и без остатка его поместить.

В самом деле, в ответах на простой вопрос, кто он такой, путаются даже наши современники. Хотя, казалось бы, культурный статус Беньямина давно уже устоялся. Как только его не называют! Философ. Социолог. Теоретик культуры. «Эстетик». Эссеист. Историк фотографии (да, «Краткую историю фотографии» он написал, но то была скорее её философия). Переводчик (да, переводчиком был и даже посредником между немецкой и французской культурами: перевёл на немецкий, в частности, «В поисках утраченного времени» Пруста, хороша «частность», да?) И даже «человек искусства» (а что, его способ видеть вещи, несомненно, ближе к искусству, чем, скажем, к науке). Ханна Арендт, хорошо знавшая Беньямина, называла его мастером поэтической мысли. Пожалуй, это ближе всего к истине. Только акцент здесь надо ставить на слове «мысли».

При жизни же он был известен как литературный критик. И это при том, что, строго говоря, никакой литературной критики — в жанровом смысле — у него нет. Да, он писал о литературе, и много. Но речь заводила его при этом весьма далеко. Так далеко, как, может быть, никого из его современников.

Начнёт о Бодлере — заговорит о социальной психологии толпы, Бодлер как таковой оказывается как бы уже и не нужен. Пишет о Лескове — отвлечётся на разговор о рассказе как жанре. А о самом Лескове мы не узнаем ничего, кроме разве того, что тот — рассказчик по своей природе.

А «Труд о пассажах»? А «Париж, столица XIX столетия»? В каком это вообще жанре? Там вещи и обыкновения века множеством голосов, наперебой, рассказывают о большом целом, которое вызвало их к жизни. Все они призваны в случайные свидетели.

И неспроста. Это был человек, невероятно чуткий к «мелкому», «случайному», «обыденному», «незаметному». К тем корням, которые связывают каждую мелочь с культурным целым. «Сильней всего, — вспоминал Гершом Шолем, — его влекли мелочи». Безделушки. Открытки. Почтовые марки. Стеклянные шарики с зимним видом, внутри которых, стоит тронуть, идёт снег. Обожал ручное письмо, мелкие почерки. Мечтал уместить сотню строк на осьмушке листа. Был сверхъестественных способностей графологом (о чём предпочитал молчать).

«Самой сильной и неотвязной» его страстью было, — пишет Шолем, — собирательство. Главным образом книг: первоизданий, раритетов. Многих из них, кстати, он так и не читал, ему было важно уже то, что они есть и стоят у него на полках. Ещё собирал цитаты из чужих текстов. Переписывал от руки, уверенный: только так текст можно понять по-настоящему. Составлял из них собственные книги («Происхождение немецкой барочной драмы» почти сплошь таково). А кроме того, он собирал детские игрушки (в Москве тратил на них чуть ли не все деньги). Казалось бы, совсем странно для «взрослого», «серьёзного» человека.

Впрочем, был ли Беньямин «взрослым» — ещё большой вопрос. Скорее, он всю жизнь оставался большим ребёнком: непосредственным, эгоцентричным, избалованным. Многих это раздражало. Любившие его люди — их тоже было немало — говорили, что в своём вечном детстве он был таким обаятельным, таким настоящим, что обижаться на него было совершенно невозможно.

Куда меньше продумано, что и эта его детскость не была случайной по отношению к его интеллектуальной позиции. Он культивировал детский взгляд на жизнь: непредвзятый, поверх условностей.

Совсем коротко тип интеллектуальной восприимчивости Беньямина можно было бы обозначить так: он был чувствителен к человеческим смыслам всего сущего. Именно потому он решительно не принимал современного ему капитализма за отрицание человека. За то самое, что марксисты на своём языке называют «отчуждением». Кстати, этим не понравилась ему и Советская Россия конца 1920-х. За это он не принимал и одного из основных положений марксизма: о неотвратимом и всеподчиняющем прогрессе — социальном движении по восходящей линии. Он не мыслил себе истории без человеческого участия. Свободного и перечёркивающего любую логику.

Он был уверен: отчуждение должно быть преодолено, истории должен быть возвращён человеческий смысл. Он просто говорил об этом на тех языках, которые предоставляло ему время. Марксизм был среди них одним из главных — уж не самым ли? Это значение он и придавал очень своеобразно понятой «революции». Усматривал в ней, к великому раздражению современников-марксистов, не «локомотив истории», но скорее «стоп-кран». Этот стоп-кран, считал Беньямин, надо сорвать, чтобы остановить историческое движение, в котором он видел не что иное, как катастрофу.

Пожалуй, самой глубокой своей задачей этот бунтарь чувствовал сохранение человеческого тепла вещей (широко понятых — от предметов до обстоятельств). Отсюда у него всё — от коллекционерства до революционных симпатий. Само коллекционерство было для него бунтом против неподлинного состояния мира.

«Подлинная, совершенно непонятая страсть коллекционера, — писал он, — всегда анархична, деструктивна». И объяснял: «…её диалектика: соединять с верностью вещи, единичному, скрытому в ней, своенравный подрывной протест против типичного, классифицируемого».

Типичность — несвобода вещей. И дающего им смысл, питающегося их смыслом человека.

О своём времени Беньямин писал: «Тепло покидает вещи. Объекты нашего каждодневного пользования осторожно, но твёрдо отталкивают нас. День за днём, в преодолении всей суммы их секретного сопротивления — не только избегая его — мы обладаем огромным заделом для работы. Мы должны компенсировать их холодность своей теплотой, если мы опасаемся, что они заморозят нас до смерти, и обращаться с их колючками следует с бесконечной осторожностью, если мы не хотим погибнуть, истекая кровью».

        

 

 

 

                Оставьте на время семейные дрязги.
            О рыбке златой расскажу я вам сказку.
            Предвижу заранее ваши улыбки-
            Ну, кто же не читывал сказку про рыбку?
            При всем уваженьи к таланту Поэта
            Прочту по-другому вам сказку я эту.
            Итак...
                   У холодного синего моря
            Когда-то давненько стояло подворье.
            Пожалуй, подворье уж сказано громко-
            Косая избенка, на крыше соломка.
            Забор повалился, ворота упали,
            Хромая телега в убогом сарае.
            Стеклина вот-вот упадет из окошка,
            Из всей животины - собака да кошка.
            Причина ясна: старику со старухой
            Не просто справляться с житейской разрухой.
            Поскольку не в Сочи они проживали,
            Курортникам комнат они не сдавали.
            Давно стариков позабыли внучата,
            И денег фальшивых старик не печатал.
            В горшках не хранилось фамильное злато.
            Старик со старухой не жили богато.
            Помимо детей ими было нажито
            Две пары лаптей, да худое корыто.
            И жизнь их была тяжела да убога.
            Всего-то и счастье, что море под боком.
            Старик не лентяй, да и сеть сохранилась,
            А рыба в ту пору в достатке ловилась.
            Да так бы и жили, свой век коротая
            Ни жизни другой, ни богатства не зная,
            Ни шатко, ни валко, ни сладко, ни худо,
            Коль не было б небом им явлено чудо.
            Пошел как-то раз старичок, как обычно
            К холодному морю за рыбной добычей,
            Закинул он невод в белесые волны,
            На берег присел в ожиданье улова.
            Забывшись, уставился в небо рябое,
            Да так и уснул под шипенье прибоя.
            Проснулся старик от гуденья и воя -
            На берег несется волна за волною.
            Буруны взлетают, что кони лихие.
            Видать, разошлась не на шутку стихия.
            Водою и пеной играется ветер.
            Как медные струны, натянуты сети.
            Дубовые колья сгибает лучиной.
            Вот-вот весь улов устремится в пучину.
            Старик ухватился за сеть что есть мочи,
            Тяжелую ношу из моря волочит.
            Богатый улов ему в сети прибило.
            И вдруг от сиянья в глазах зарябило.
            Вгляделся старик, и в ногах стало зыбко:
            Средь серой плотвы необычная рыбка.
            Её чешуя, словно тысяча блесток,
            И златом сверкает корона с наперсток.
            И понял старик, от волненья икая,
            Что в сети попала Царица морская.
            Пока от волненья старик оправлялся,
            Из невода голос девичий раздался:
           -Послушай, рыбак, по вине провиденья
            Сегодня я пленницей стала твоею.
            И, как полагается царскому сану,
            Стоять за любою ценою не стану.
            Проси о достойной Царицы награде,
            Проси о рубинах, алмазах и злате.
            На дне океана, в пучинах бездонных
            Таких безделушек разбросаны тонны.
            Тебе обещаю - ты не прогадаешь.
            Я вижу, что ложкой ты мед не хлебаешь.
            Вон, куртка худая, да лапти сносились.
            На заднице латки давно отвалились.
            И в сетке своей дыры ты не латаешь.
            Еще два закида - и хрен что поймаешь.
            С минуту подумав, старик отвечает:
           -Конечно, награда твоя впечатляет.
            Кому ж не нужны янтари да алмазы?
            Купить с ними можно и много и сразу.
            Такая награда любого согреет.
            С такого богатства и царь охренеет.
            Вот только один недостаток у злата -
            Уж быстро свыкаешься с жизнью богатой.
            Едва окунешься - уже засосало.
            Сегодняшней роскоши к завтрему мало.
            Дворцы,ипподромы, поместья, цыгане -
            Причин для растрат - что воды в океане.
            Продулся, ограбили, гости явились -
            И деньги меж пальцев песком заструились.
            А с бабьей фантазией - вдрызг заморочка
            Твои ж сундуки не бездонная бочка.
            Глядишь, на последний целковый напьешься.
            Тебя же вторично и не дозовешься.
            Пускай все богатство на дне остается.
            Быть может, еще с кем считаться придется.
            Ни денег, ни злата мне даром не надо.
            Мне душу согреет иная награда.
            Прошу возвратить я Царицу морскую,
            В обмен на свободу, мне силу мужскую.
            ...У рыбы аж екнуло что-то в гортани:
           -Не мало влетала я в сети по пьяни,
            Но честно скажу - сколько раз не ловили,
            Такого еще никогда не просили.
            Ну избу, ну титул, ну яхту в Венеции,-
            Но чтобы меняли добро на потенцию?!
            О люди, о нравы! Куда же мир катиться?
            Свихнулся старик, чтоб мне быть каракатицей.
            Ведь, если подумают все о старушках,
            Кому же сбывать мне свои побрякушки?
            Старик же упрям, на свое напирает:
            Верни, мол, мне силу, что плоть поднимает.
            А будешь упрямиться, хоть и царица -
            Придется на ужин тобой угоститься.
            Увидев, что золото сбагрить не светится,
           -Да будет по-твоему,- молвила пленница.
            Всем телом о волны ударила с силой,
            И с темя до пят старика окатила.
            И чувствует он вдруг в себе изменение.
            Поверить не может - в штанах шевеление.
            Вдруг стали видны все приметы мужчины.
            И это без видимой внешне причины.
            О боже, а как же все это расправится,
            Как только такая причина представится? 
            Старик в нетерпении сети бросает,
            Всю рыбу назад в океан выпускает.
            Какая рыбалка, едят её мухи?
            И резвым аллюром несется к старухе.
            Увидев супруга, старушка упала -
            Такого со свадьбы она не видала.
            Кому же лежащая баба не в радость?
            В тот раз до постели она не добралась.
            А силы у деда растут раз от раза.
            Доводит он бабу свою до экстаза.
            Лишь солнце за гору - кровать их, что скрипка.
            Воистину, славно сработала рыбка.
            Забыты невзгоды, недуги, печали.
            Любви предаются супруги ночами.
            И утром их бодрость не знает границы.
            Засыпан амбар урожаем пшеницы.
            Дед новую избу в неделю построил -
            Такие хоромы, что царь не достоин.
            И баба отныне подстать ему тоже -
            Лицом и душой лет на сорок моложе.
            Как девка, по дому кругом успевает.
            Метет, пришивает, готовит, стирает.
            Старик теперь ходит в атласном кафтане,
            Вареники вилкой валяет в сметане.
            Гусятину с хреном вином запивает,
            И рыбку златую добром поминает.

                                       В.Бондарев
                                            2001      

Христианская притча

Пришёл однажды авва Аммон в некоторое местопребывание иноков, чтобы разделить с братьями трапезу. Один из братьев того места вёл себя неподобающе — его посещала женщина. Это сделалось известным прочим инокам. Они смутились и, собравшись на совещание, положили изгнать этого брата из его хижины. Узнав, что епископ Аммон находится тут, они пришли к нему и просили его, чтоб тот пошёл с ними для осмотра кельи брата. Узнал об этом и брат. Он скрыл женщину под большим деревянным сосудом, обратив его дном к верху. Авва Аммон понял это, и ради Бога покрыл согрешение брата. Придя со множеством иноков в келью, он сел на деревянный сосуд и приказал обыскать помещение. Келья была обыскана, но женщина так и не была найдена. Братья были в замешательстве.

Авва Аммон сказал им:

— Бог да простит вам согрешение ваше.

После этого он помолился и велел всем выйти. За братьями пошёл и сам. Выходя, он взял милостиво за руку обвинённого брата и сказал ему с любовью:

— Брат, внимай себе.

Источник: Полное собрание творений святителя Игнатия Брянчанинова. Т. 6.

Нам кажется, что игры ушли вместе с детством. Ребёнку говорят: будь серьёзней; не бегай, не прыгай; сдерживай эмоции, веди себя спокойно. Так постепенно игра как проявление детства в нас подавляется. И мы начинаем любые проблемы воспринимать слишком серьёзно, близко к сердцу, а не находя их решения, впадаем в отчаяние.

Говорят: «Вся жизнь — игра, а люди в ней — актёры». Считается, что идея восприятия жизни как игры принадлежит древним китайцам, благодаря существующей и ныне притче. К мудрому даосу за советом пришёл человек, считавший себя самым несчастным. Чтобы объяснить даосу свои переживания, он сравнил свою жизнь с лодкой, а вокруг шторм, волны её швыряют и бьют. Ощущение безысходности накрывало несчастного, он считал, что не в его силах что-либо сделать. Даос лишь улыбнулся и предположил, что если волны играют, то и лодка может играть. И тут человек всё понял! Игра — добровольное занятие, и в его силах менять события в любую сторону и получать от жизни радость.

«Жизнь — это комедия для тех, кто думает, и трагедия для тех, кто чувствует» — так считает автор бестселлера «Об этом вслух не говорят» финский писатель и журналист Мартти Ларни. На самом деле наличие проблемы — это наше субъективное видение. Одну и ту же проблему каждый будет видеть по-разному. Один махнёт рукой и, рассмеявшись, предложит простое решение. Второй схватится за голову и будет думать, что он самый несчастный. Если познакомиться с этими двумя выдуманными персонажами поближе, то окажется, что первый легко управляет другими, диктует свои правила и ведёт все дела на пользу себе — и при этом получает массу удовольствия от жизни. Второй человечек будет принимать правила другого, переживать из-за всех событий, происходящих с ним, и будет жаловаться, что жизнь его не любит. А вы должны решить, каким из этих людей вам нравится быть.

Нужно научиться воспринимать окружающее оптимистично, радоваться каждой минуте жизни и быть счастливым — представлять, что жизнь — игра. Играйте, включайте смекалку, выдвигайте свои предложения, покажите жизни, что не она ваш начальник, а вы партнёры. И пусть в этой игре побеждаете вы или побеждает дружба. Английский популяризатор нематериального стремления к счастью Алан Уотс утверждал: «Жизнь — игра, первое правило которой — считать, что это вовсе не игра, а всерьёз».

Конечно, сразу ничего не получится, нужен опыт. Представьте любую игру: тот, кто играет в неё давно, постоянно самосовершенствуется, искусно победит в любом случае. А новичок, разумеется, будет оступаться, делать ошибки, но накапливать опыт.

Восточное представление об игре отличается от западного видения. Если на Западе игра предполагает наличие победителя и проигравшего, то на Востоке важен лишь процесс и победителей может быть несколько.

Перейдём к практическим советам.

Когда два близких человека спорят и ссорятся, чаще всего кто-то берёт верх, но у обоих остаётся неприятное чувство, душевные терзания и отношения оказываются испорчены. Оба проиграли. В этом случае стоит уступить, даже если есть ощущение своей правоты, в результате останутся спокойные и тёплые отношения, обоим будет приятно, что спор окончен. Оба выиграли. Важно не прогибать события под себя, а спокойно наблюдать и в нужный момент сделать то, что вам необходимо.

Не ставьте перед собой целей, которых вам практически невозможно достичь. Как бы вы ни старались, вы только истощите свои силы и упустите все жизненные радости. В итоге вы проиграете. Лучше чётко определиться со своими задачами, приоритетами и быстро приспособиться к постоянно меняющимся условиям игры. Это подарит уверенность в себе, ощущение полноты жизни.

Как же научиться взаимодействовать с жизнью и получать удовольствие от игры? Для этого существуют особые упражнения, которые помогут накопить опыт, о котором говорилось выше.

Вот одно из них, самое простое, это упражнение поможет одновременно участвовать в событии и отвлекаться, смотреть на него со стороны. Нужно выбрать предмет и внутри себя разделиться на двух людей. Первый человек должен мысленно совершать действия с предметом, испытывать эмоции и чувства по этому поводу. Второй должен параллельно созерцать и оценивать ситуацию. Исполнитель действия будет видеть только один вариант использования предмета, а созерцатель должен представить множество решений. Со временем вы осознаете, что к любой ситуации можно относиться с несколькими видами чувств.

Применение этого упражнения в конкретной ситуации. Когда вам что-то очень не нравится, разделитесь на исполнителя и созерцателя. Перебирайте в голове все возможные негативные и положительные моменты, но при этом сосредоточивайтесь лишь на положительных. Ваше отношение к ситуации резко поменяется, и вы не будете больше болезненно реагировать на это.

Если вам кажется, что всё вокруг надоело, ничего нового, всё серое и скучное, разбудите все органы чувств, ищите что-то новое. Объекты, запахи, звуки… Вы почувствуете дуновение ветра по коже, услышите пение птиц, увидите, насколько красивы облака. Почувствуйте вкус жизни!

Каждый раз, когда вы беспокоитесь, волнуетесь, задавайте себе вопрос «Зачем?», отвечайте честно. И когда вы будете честным и послушаетесь себя, вы станете профессионалом в игре.

Игра в жизни поможет стать уверенным в себе, вы поймёте, что вами ничто не управляет, а только вы решаете. Вспомните какую-либо ситуацию из вашей жизни, которая в момент происходящего казалась трагедией. Потом прошла неделя, месяц, и вы вспомнили с улыбкой, какая это была глупость. А почему бы к любой ситуации так не относиться изначально? Никакого секрета нет, просто отвлекитесь, снимите чехол эмоций и посмотрите на это со стороны.

Третий глаз, шестое чувство, внутренний голос? Кому-то случалось тревожно подскакивать от телефонного звонка, даже не догадываясь о содержании предстоящего разговора, когда ничто не предвещало беды, — а тут раз, и плохие новости! Но ведь предчувствие было! Что это? Простое совпадение или всё-таки интуиция? Каким образом наш разум предугадывает грядущие события? И почему в одних случаях попадает в точку, а в других ошибается?

Знания априори

О природе интуиции можно говорить долго. Её механизм точно не описан, это и порождает массу теорий о вселенском космическом потоке знаний, божественном озарении и много о чём ещё. Но всё это гипотезы из области эзотерики, не имеющие реального научного подтекста. Современные же учёные склоняются к мнению, что так называемое шестое чувство — продукт неосознанного мышления. Что-то наподобие компьютерной программы, которая автоматически включается, обрабатывает данные и выдаёт результат в виде размытого сигнала. Его-то мы и называем предчувствием.

Когда приходится долгое время размышлять над решением непростой задачи, требующей высокой концентрации, человек пытается получить ответ дни напролёт, однако все его попытки тщетны — стоит только нащупать правильный путь, как вся картинка рушится. И вот в один прекрасный день решение появляется из ниоткуда, вызванное, казалось бы, абсолютно случайной ситуацией. В народе говорят, что хорошие решения приходят обдуманно, а гениальные — случайно. Вспомним хотя бы явление таблицы химических элементов Менделееву во сне, яблоко, упавшее на голову Ньютона, повлёкшее за собой открытие закона всемирного тяготения, и голого Архимеда, бегущего по улице с криком «Эврика!». В действительности ответ не пришёл сам собой — ему предшествовали дни упорных размышлений. Мозг усиленно трудился, пытаясь сложить уравнение, формулу. Нашлось решение хитросплетённых задач в тот момент, когда сознание переключилось на другой объект, а подсознание продолжало работать.

Такая трактовка вполне объяснят интуитивные знания, но когда речь заходит о предвидении событий — задача усложняется. Ведь мы же специально не размышляем о развитии ресторанного бизнеса и тонкостях профессии, когда, собираясь в любимое заведение, предчувствуем, что нам туда не попасть. Наоборот, мы всячески отмахиваемся от навязчивого ощущения, собираемся и… натыкаемся на закрытые двери — нагрянула инспекция или случился небольшой пожар. Согласитесь, такие ситуации пусть редко, но встречаются. Как тут не погрешить против законов логики и не приписать результат некой мистической субстанции?!

И таковая действительно существует внутри каждого из нас — наше подсознание. Учёные считают, что наше восприятие мира подобно эффекту 25-го кадра, где из ста одновременно увиденных картинок человек осознаёт только четыре. Остальные восемьдесят шесть обрабатываются неосознанно. Мозг продолжает подмечать и анализировать факты, выстраивать логические цепочки независимо от нашей команды. Так и получается, что, специально не задумываясь над ситуацией, мы всё же проигрываем её в подсознании и получаем вполне вероятный прогноз грядущего происшествия.

Опять промашка

Вполне закономерно возникает вопрос — почему наше такое «умное» подсознание так часто ошибается или попросту не выдаёт никакого прогноза? С какой бы точки зрения мы ни рассматривали феномен интуиции, ответ будет одинаковым: мы не умеем правильно распознавать и адаптировать его сигналы. Наука объясняет такие промахи синкретизмом неосознанного восприятия. То есть, не концентрируясь на деталях, мы запоминаем картинку в целом и при повторении её отдельных элементов отталкиваемся от этих целостных знаний.

Вспомните, как часто определённый запах или звук вызывает целую цепочку ассоциаций, невольно возвращая нас к забытым чувствам и переживаниям. Так происходит и во время интуитивного предвидения. Только сам раздражитель и последующий ряд реакций остаётся неуловимым для нашего сознания. Ощутим только конечный результат — смутное чувство радости, грусти или тревоги. Но повторение отдельных деталей не гарантирует точного воспроизведения некогда сопутствующих им событий, и «внутренний голос» остаётся неоправданным.

Кроме того, вызванное скрытыми ассоциациями, ощущение это довольно слабое и, не подкреплённое видимыми причинами, часто остаётся незамеченным. Наш мозг постоянно составляет прогнозы — просто мы не всегда способны их уловить. Зато стоит смутному предчувствию воплотиться в реальность, и нашему удивлению нет границ!

Если подвести примерный подсчёт сбывшихся откровений, то у некоторых людей самый большой процент — предчувствие чего-то нехорошего. И это не случайно. Механизм подсознательной обработки информации служит прежде всего в целях самосохранения человека. Импульсы, связанные с негативным прогнозом, отчётливые, поскольку имеют большее значение для жизни индивида. И позитивный прогноз часто срабатывает, особенно если речь идёт о психологической предрасположенности. Например, мы часто предчувствуем неожиданную встречу с близким человеком или удачный контракт.

Открывая «третий глаз»

Научиться грамотно использовать интуицию — задача не из простых. Сложнее всего приучить себя слышать внутренний голос и отличать его подсказки от желаемых, но маловероятных умозаключений. Ведь если очень хочется выиграть в лотерею или нет желания идти на работу, несложно будет убедить себя, что то или иное действие нашептала интуиция. Вот только вину за последствия таких поступков на «третий глаз» не свалишь.

Прежде всего интуицию необходимо изучить. И здесь имеется в виду не некое абстрактное понятие, а ваше собственное «шестое чувство». Тут нелишним будет поверхностный самоанализ. Попробуйте подметить, как часто вас посещают предчувствия и насколько они оправдываются. Можно завести личный блокнот и отмечать в нём свои ощущения в каждой важной для вас ситуации, до неё и после. Уже недельное наблюдение позволит определить, насколько исправна интуиция и стоит ли ей доверять. Затем, сопоставив удачные и провальные предсказания «внутреннего голоса», выяснить, что отличает истинное предвидение от ложного. Именно это едва уловимое отличие и послужит отправной точкой для открытия «третьего глаза».

Конечно, распознавание и понимание интуиции не сделают человека великим гуру и даже не смогут уберечь от всех жизненных невзгод. Как уже говорилось выше, «шестое чувство» имеет свойство ошибаться, но также оно может попасть прямо в точку. Так что подружиться с «внутренним голосом», не забывая при этом о здравой логике, очень даже полезно.

Поиграем … в карты

Если интуиция хандрит и слишком часто подводит — не спешите расстраиваться. Её всегда можно развить, главное — желание и практика. Эксперименты в реальной жизни могут быть чреваты, поэтому лучше всего начать с безобидных тренировочных игр, например карт Зенера. Карты Зенера — набор из пяти рисунков (круг, крест, три волнистые линии, квадрат, пятиконечная звезда), предложенный в 1930-х годах психологом Карлом Зенером для экспериментов с парапсихологическими явлениями.

Упражнение это довольно простое и не требует больших временных затрат. Всё, что для него понадобится, — колода карт Зенера или просто игральных карт и немного терпения. Допустим, вы взяли игральные карты. Переверните колоду рубашкой вверх, снимите одну карту и, не переворачивая, определите — чёрная масть или красная. Не пытайтесь угадать или рассчитать ответ, доверьтесь своим чувствам. Естественно, первая попытка, скорее всего, провалится, но это только оттого, что масть игральной карты не очень важна для вашей жизни и сигнал интуиции очень слабый.

Попробуйте закрыть глаза и представить себе чёрную и красную карту поочерёдно. Наверняка ощущения от двух воображаемых картинок будут разными. Постарайтесь уловить эту разницу и хорошенько запомнить ощущения. Открывайте карту. Затем повторяйте приём, ориентируясь на то чувство, которое у вас возникло в первый раз при представлении правильного ответа.

Такая тренировка утомительна, и после 5—6 определённых (именно определённых, а не угаданных!) карт сложно будет отличать сигналы «внутреннего голоса». Но для первого раза этого вполне достаточно. Задание лучше всего усложнять постепенно, как нагрузку в спортзале: от десяти карт до всей колоды. Важно не забывать об основной цели занятия — отследить механизм интуиции и перенести принципы его работы в реальную жизнь. На самом деле неважно, что определять вслепую — масть трефового короля или исход грядущего совещания.

Главное, чтоб интуиция служила во благо и ни в коем случае не стала причиной поспешных решений и необдуманных действий. Прежде всего это защитный механизм организма, так почему бы не позволить ей выполнять свои функции? Ведь иногда предчувствовать — это больше, чем точно знать.

    Подруга моя с ума сошла – в соцсети объявился ее бывший парень, и теперь она млеет от любви. А ведь она уже два года замужем. И даже ребенок имеется – попробуй такой факт проигнорируй. Но игнорирует.
     Каждый вечер она бегает по соцсети этой туда-сюда, как ненормальная, ждет еще какой-то весточки, какого-то знака. «Я думала, что ты его давно забыла, – ворчу я. – Что отцвели уж давно хризантемы в саду. Я думала, что у тебя крепкая семья, новая жизнь, новые чувства. А ты... Тьфу». Почему-то мне очень обидно за мужа моей подруги – он и не догадывается, бедняга, что жену его трясет, как в трансформаторной будке. Жена грезит о несбывшемся. Плачет. Кусает губы. Вспоминает.
     «Он бросил тебя, забыла? – мне так хочется, чтобы подруга очнулась от наваждения. – Он сказал, что не готов, что устал, что не хочет быть с тобой. Он обманывал тебя, изменял, он разбил тебе сердце. Но что же теперь? Стоило ему появиться, поставить тебе пятерку за фото «Я и мой кот Савелий», как ты готова бежать за ним на край света, наплевав на доброго и преданного тебе человека. Почему? Объясни мне, Бога ради, почему?»
       Подруга не слышит меня. Открывает папку со старыми фотографиями и смотрит, смотрит на любителя соцсетей, то улыбаясь, то снова заливаясь слезами: «Я так скучаю по нему, так скучаю». Короче говоря, и все былое в отжившем сердце ожило.
       А тут как раз одна читательница, Вика, мне письмо прислала – тоже рассказывает, что ее вдруг тоска по бывшему одолела. Сейчас она живет с неплохим парнем – у него есть честь, совесть, квартира и пузо. «Я варю солянку и пилю его по поводу недоделанного ремонта, он забывает выбрасывать мусор, терпит мои длинные волосы по всей квартире и вопли. Короче, мы такая нормальная среднестатистическая молодая гражданская семья».
       Но тут в аське появляется экс-принц трехлетней давности. «Привет», – неоригинально здоровается он по утрам. И пишет потом какую-нибудь чушь. И она ему пишет чушь. «Иногда мы говорим о том, что было. Я спокойно сообщаю, что я тебя любила, дорогой, до полуобморочного состояния. И улыбаюсь. Он отвечает: «А я тебя нет», – и тоже ставит смайлик».
        Моя подруга и эта незнакомая мне девушка Вика ведут себя абсолютно одинаково. Они начинают раздражаться на мужей и волноваться из-за былых возлюбленных. Понять, почему так происходит, в общем-то, несложно. Что толку из-за мужа волноваться – вон он, в трениках на балконе курит, толстый и начинающий лысеть. «Саша, блин, вынеси мусор!»
        Муж – это так привычно. Так предсказуемо. Так скучно. То ли дело – давно забытый старый. На фоне монотонных будней история с ним кажется такой бодрящей. Мужья у нас, чего греха таить, не самые романтичные на свете, и бабоньки в браке тоскуют по сильным эмоциям, ох как тоскуют. Даже заключенный из «ИК-53 Верхотурье» может легко встряхнуть такую даму капелькой внимания и парой смайликов, что уж о несудимых говорить.
         Много ли женщине надо, чтобы снова почувствовать себя в круговороте чувств? «Я живая! – ликует моя подруга, которая еще совсем недавно считала, что в жизни, кроме памперсов и «Дорогая, не забудь мне пива купить на выходные», ей уже ничего не светит. – Я еще кое-что чувствую. Я не совсем зачерствела». У нее наконец-то появился повод погрустить, помечтать «А вдруг?», пострадать. Конечно, на нее, такую, не действуют мои рациональные доводы. Ей тошно от доводов. Как и от брака.
         «Я уже тысячу раз думала – все, заканчиваю с этим, – признается Вика. – Фиг! Он пишет, а у меня руки трясутся. И обратно хочется. В 2008-й. И не хочется. Мозгом не хочется, а сердцем хочется. Мозг говорит: «Перестань, что ведешь себя как дура!» – а не могу перестать. Помогите, что делать?»
         Ты уже делаешь, Вика. Ты уже выбрала эти лайт-страдания. Они вроде и безопасные – в Интернете надо лишь хистори за собой регулярно подтирать. А вроде и дают необходимую дозу адреналина – ты переживаешь, ты кокетничаешь, ты вроде делом занята, а не просто тупо существуешь, как гусеница. Но и ты, и я, и моя подруга прекрасно понимаем: все это от скуки. Достаточно уйти от мужа, чтобы точно так же начать сохнуть по нему. Достаточно пожить с принцем годик, чтобы заскучать и с ним. Там где нас нет – всегда лучше. И с этой проблемой надо что-то делать.

АВТОР - Наталья Радулова

Притча от Анжелики Шинкарь

 

 

 

 

 

Два путника повстречались в Пустыне Печали.

— Как ты попал сюда? — спросил один другого.

— Жизнь меня не любила, — ответил другой, — и однажды её нелюбовь привела к тому, что мне стало всё равно, куда идти. Тогда я пошёл, куда глаза глядят, оказался в Пустыне Печали и заблудился в ней.

— И давно ты здесь?

— Очень давно. Тут страшная, проклятая земля — никаких условий для жизни. Один день ничем не отличается от другого, но каждый из них уносит в небытие ещё два.

— Как жаль, что в мире существуют такие места… Я тоже оказался здесь, но совершенно случайно. К счастью, ни одна пустыня не бывает бескрайней, и я хочу как можно скорее выбраться отсюда.

— Наивный! Пустыня Печали — это замкнутый круг. Отсюда нет выхода. Мы с тобой бредём по ней уже второй час, но разве за это время хоть что-нибудь изменилось?

— Изменилось! Гляди! — воскликнул первый путник, указывая рукой куда-то вдаль. — Там, впереди, не оазис ли?

— Мираж…

— А вдруг оазис? Давай, посмотрим!

Да, это действительно был оазис. Его жители радушно встретили путников, ведь каждому из них тоже пришлось преодолеть пустыню, прежде чем они сами оказались здесь. Тут была вода, растения, животные. Люди заботились о них и были счастливы.

— Я хочу здесь остаться! Посмотри, как красиво вокруг! — обрадовался первый.

— Что хорошего ты увидел? — удивился второй. — Примитивное хозяйство, никаких удобств, сплошная скука, тоска и беспросветность.

— Но мы ведь сами можем построить всё, что нам нужно! Это в наших силах!

— Как ты не понимаешь? — угрюмо проворчал второй. — Здесь за счастье нужно бороться точно так же, как и везде. Оазис — та же самая пустыня, но только празднично украшенная. Взгляни-ка внимательнее: ты думаешь, жизнь любит этих людей?

— Эти люди любят жизнь! — возразил первый. — И даже если вокруг пустыня, они живут не в пустыне.

Они спорили ещё долго, но так и не пришли к единому мнению.

Ночью второй так и не сомкнул глаз, всё ворочаясь с боку на бок. Первый же уснул сном праведника и проспал так до самого утра. Проснувшись утром, он не обнаружил своего товарища. На ноги подняты были все жители оазиса. Искали везде, во всех хижинах, во всех уголках. И наконец нашли. Одинокую цепочку следов, уходящую вдаль — в Пустыню Печали…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

«...Перед лицом своих товарищей торжественно клянусь: горячо любить и беречь свою Родину…»

"Эти слова произносили миллионы детей Советского Союза, вступая в пионеры. Созданная 19 мая 1922 г. Всесоюзная пионерская организация им. Ленина должна была ковать поколения строителей коммунизма. Но, если стряхнуть всю идеологическую шелуху, она ещё и учила - пусть с издержками тоталитарного общества, но всё же - что такое хорошо и что такое плохо. Что честь дороже денег, что товарищу надо помогать, а предавать и продавать - это подло."

АИФ 19.05.2011

    Я не пытаюсь вернуться в прошлое, я просто не хочу забыть...

6 мая исполнилось 155 лет со дня рождения Зигмунда Фрейда

 

 

Фрейд поначалу был крайне неудобен людям — ни научному сообществу, ни широким массам. Он был невыгоден. Люди совсем не хотели перемещать в область сознания свои глубоко загнанные в подполье проблемы. Они привыкли жить так, как жили уже не одну сотню лет до этого.

 

 

 

 

 

 

 

Великолепное одиночество

Человек склонен к неведению. Оставаться в неведении насчёт истин и фактов, знание которых может нарушить привычный и комфортный ход жизни, выгодно и приятно человеку. Нет, я, конечно, не говорю за каждого, бывают и исключения. Но о большинстве людей, о массах можно уверенно сказать: люди не любят перемен. Потому что перемены (особенно резкие перемены вроде революций) всегда приводят к ломке привычного миропорядка — давно усвоенных и уже таких родных представлений. Как спел в своём перестроечном гимне Виктор Цой, «сигареты в руках, чай на столе, так замыкается круг, и вдруг нам становится страшно что-то менять».

Вот с таким как раз страхом перемен столкнулся сорокалетний Зигмунд Фрейд в 1896 году, прочитав в Венском психиатрическом и нейрологическом обществе доклад, в котором сообщил о результатах своих исследований.

Результаты эти показались слушателям совершенно неприемлемыми. Фрейд — спокойно, без истерик и революционного пафоса — осмелился утверждать, что в основе невротических расстройств всегда лежат сексуальные желания. А точнее, нереализованные сексуальные желания. И не просто сексуальные, но сексуальные желания, возникшие у человека ещё в период детства.

Детства? Это было уже слишком.

Если о роли сексуальности в душевной жизни человека многие коллеги Фрейда ещё кое-как догадывались (хотя в большинстве своём и не отваживались говорить о ней вслух, да ещё и в контексте научного доклада), то о детской, или инфантильной сексуальности тогда просто не могло быть и речи… Ребёнок официально считался кем-то вроде ангела, и подозревать у него наличие «всех этих низменных взрослых инстинктов» было равносильно тому, чтобы совершить смертный грех или как минимум громко богохульствовать в Доме Божием… Это сейчас о существовании детской сексуальности знает каждый третий пользователь интернета, а в конце XIX века, когда Фрейд творил психоанализ, это было делом неслыханным.

Но утверждения доктора Фрейда не были голословными: прежде чем озвучить свои открытия, он несколько лет, жертвуя врачебной популярностью, настойчиво и последовательно докапывался до самых глубоких причин заболеваний своих пациентов. И только когда получил множество несомненных доказательств того, что причины эти носят сексуальный характер и коренятся в детстве, решил по этому поводу выступить. То есть он был непоколебимо уверен в своих выводах. И, может быть, только это позволило ему не сломаться, когда всё венское научное сообщество, в смущении выслушав, поглядело на него коллективной букой. Как на опасного чудака, вдруг поднявшего табуированную тему. «Я понял, что с этого момента я принадлежу к числу тех, кто, по выражению Геббеля, «потревожил дремоту мира», и не мог ожидать объективности и понимания. Поскольку моя убеждённость в принципиальной правильности моих наблюдений и выводов укреплялась и моя вера в собственные суждения, равно как и моё моральное мужество, отнюдь не падала, исход этой ситуации не вызывал сомнений. Я стал думать, что мне выпало счастье обнаружить явления особой значимости, и почувствовал готовность встретить судьбу, которая связана с подобной находкой» («К истории психоаналитического движения», 1914 год).

Фрейд готов уже был смириться с участью непонятого гения, слишком опередившего своё время. Труды этого гения случайно обнаружат через несколько десятков лет, когда уже кто-то другой, возможно, откроет для мира все эти «несвоевременные ныне предметы, добьётся их признания» и хотя бы реабилитирует его, Фрейда, как своего предшественника…

Он ещё не знал, что подобное непризнание на самом деле очень плодотворно скажется на развитии психоанализа. Потому что, во-первых, сложившаяся ситуация позволит ему, ни на что постороннее не отвлекаясь, ещё глубже окунуться в разработку своих открытий. А во-вторых, это сопротивление научного сообщества станет одним из самых ясных подтверждений его теории вытеснения и сопротивления (мы ещё поговорим об этом).

«Оглядываясь среди современной смуты и тревог на те одинокие годы, я склонен видеть в них прекрасное, героическое время; у этого великолепного одиночества, как говорят англичане, были свои привлекательные стороны».

Катарсис

Так, приемля равнодушно и хулу, и похвалу (которой почти не было), Фрейд продолжал работу. Впрочем, не настолько равнодушно, чтобы попутно не проанализировать ситуацию и не вскрыть настоящие причины, по которым его открытие не нашло никакого отклика (или нашло негативный отклик) у современников.

Но чтобы вместе с Фрейдом прояснить эти причины, мы сперва должны чуть подробнее (хотя и в самых общих чертах) рассказать о психоанализе.

Дело ведь не просто в упомянутой уже ключевой роли сексуальных желаний (в стремлении к удовольствию, в либидо). А в том, что эти желания могут вытесняться из сознания в область, которую Фрейд назвал бессознательным. Вытесняться (под влиянием запретов взрослых, например, или по каким-то другим социальным, морально-этическим причинам), но там не исчезать, а сохранять свою силу, и потом уже во взрослом человеке давать о себе знать в виде симптомов болезни. Причём симптомы эти будут относиться к вытесненным желаниям примерно так, как намёк относится к предмету, на который намекают. То есть отнюдь не прямо. Или (известное сравнение Фрейда) как памятники (мемориалы) относятся к тем событиям, в честь которых они были установлены. Ведь если не знать наверняка о том, в честь чего возведён тот или иной монумент, то можно об этом так и не догадаться. То же самое и с симптомами болезней…

Фрейд обнаружил это, когда занимался лечением лиц, страдающих истерией. Оказалось, что все они, образно говоря, страдают воспоминаниями. А точнее, своего рода внутренними монументами, о причинах возникновения которых они даже не догадываются. А причины эти, как правило, кроются в следующем: то или иное желание такого пациента было вытеснено в бессознательное. Потому что желание это шло вразрез с принятыми в окружении пациента морально-этическими нормами, и осуществление такого желания или даже просто допущение каких-либо мыслей о нём было слишком болезненным, неудобным, некомфортным, несовместимым с контекстом существования этого человека. Поэтому произошло вытеснение. Но не до конца. Кое-что всё-таки вылезло наружу.

Фрейд приводит по этому поводу наглядный пример: нарушитель тишины и порядка в аудитории во время лекции. Студенты, которым этот нарушитель мешает слушать лекцию, берут его под руки и выставляют за дверь (из сознания, то есть аудитории, в бессознательное, то есть за дверь). Производят вытеснение. И пододвигают стулья к двери, чтобы её не так легко было открыть. Это называется сопротивление. Но нарушитель не успокаивается, а начинает что есть силы колотить в дверь, создавая шум ещё больший, чем до этого. И от этого становится совсем уж невозможно слушать лекцию. Это уже симптом. Нужно договариваться. Этим и занимаются психоаналитики.

Для того чтобы, минуя сопротивление, добраться до истинных причин симптомов, Фрейд поначалу использовал гипноз. Будучи погружённым в это сумеречное состояние, пациент легко мог обнаружить связь своей болезни с событиями прошлого, в ходе которых случилось вытеснение и какое-то не очень удобное желание было замещено. (Гипноз был необходим, потому что в нормальном, бодрствующем состоянии пациент из-за силы сопротивления никак не мог вспомнить ничего подобного.) Пережив под гипнозом свои тайные желания, пациент излечивался, переживая состояние катарсиса, сродни тому, которое переживали зрители древнегреческих трагедий. Фрейд назвал это «катарсическим лечением».

От гипноза к толкованию сновидений

Однако Фрейду гипноз казался слишком «капризным и мистическим средством», поэтому он решил от него отказаться. И постепенно разработал новый метод, который и лёг в основу деятельности психоаналитиков всех времён и народов. Метод свободных ассоциаций. Пациенту предлагается подумать о своей проблеме, а затем, без утаиваний и сомнений, сообщать врачу всё, что первым делом приходит по этому поводу в голову. Врач внимательно слушает, задаёт уточняющие вопросы, анализирует слова пациента, и постепенно разговор выруливает на то самое переживание, которое и привело к вытеснению, повлёкшему за собой симптом.

Как правило, самая первая мысль является намёком на вытесненное, то есть таким же «заместителем» вытесненного, как и сам симптом. Главное, чтобы пациент ничего не утаивал: «Он должен говорить всё, совершенно отказавшись от критического выбора, всё, что приходит ему в голову, даже если он считает это неправильным, не относящимся к делу, бессмысленным. И особенно в том случае, если ему неприятно занимать своё мышление подобной мыслью. Следуя этому правилу, мы обеспечиваем себя материалом, который наведёт нас на след вытесненных комплексов. Этот материал из мыслей, которые больной не ценит и отбрасывает от себя, если он находится под влиянием сопротивления, а не врача, представляет собой для психоаналитика руду, из которой он с помощью простого искусства толкования может извлечь драгоценный металл».

Тогда же Фрейд приходит и к толкованию сновидений, разделяя явное содержание сновидения и скрытые мысли сновидения. «При образовании сновидения имеет место та же борьба душевных сил, что и при образовании симптомов. Явное содержание сновидений есть искажённый заместитель бессознательных мыслей, и это самое искажение и есть дело защитных сил Я, то есть тех сопротивлений, которые в бодрствующем состоянии вообще не допускают вытесненные желания в область сознания. Во время же ослабления сознания в состоянии сна эти сопротивления всё-таки настолько сильны, что обусловливают маскировку бессознательных мыслей. Видящий сон благодаря этому так же мало узнаёт его смысл, как истерик — взаимоотношение и значение своих симптомов». Но сон можно истолковать. Делается это примерно так же, как и толкование свободных ассоциаций во время психоаналитического сеанса.

Тут мы прекратим излагать основы, потому что иначе статья уже превратится в учебник. В конце концов, если вас интересуют подробности, лучше ознакомьтесь с лекциями «О психоанализе», прочитанными Фрейдом в США в годы своего первого триумфа в 1911 году. Заметим только, что мы вплотную подошли к главному выводу Фрейда, к выводу, который и позволяет говорить о психоанализе не только как об одном из медицинских средств для лечения невротиков, но и как о мировоззренческом инструменте, оказавшем влияние на всю последующую человеческую культуру. Сны видят не только больные, но и здоровые.

Толкование сновидений — это, как говорил Фрейд, королевская дорога к познанию бессознательного. Которое составляет, разумеется, неотъемлемую часть психики не только невротика, но и любого человека.

Неудобная литература и научные ереси

Итак, мы оставили Зигмунда Фрейда в 1896 году, в его великолепном одиночестве. Он размышляет над причинами того, почему его важнейшее открытие не было принято современниками. Впрочем, долго размышлять не пришлось. «Психоаналитическая теория давала мне возможность оценить такое отношение окружающих, как необходимое следствие психоаналитических посылок, — не без удовлетворения сообщает Фрейд. — Если верно, что раскрытые мной взаимосвязи изолируются от сознания больных людей внутренним аффективным сопротивлением, то такое же сопротивление должно было возникать и у здоровых, когда вытесненный материал поступал к ним в виде информации извне». Иначе говоря, Фрейд увидел в поведении своих коллег яркий пример вытеснения. Информация, которой он с ними поделился, была попросту неудобна им, не нужна. Так как опрокидывала их картину мира и не позволяла им продолжать спокойно, старыми методами пытаться лечить людей, да и вообще требовала слишком много работать над собой, развиваться. Требовала перемен. И к тому же противоречила устоявшемуся общественному мнению и актуальной морали.

Продолжая сравнивать этих консервативных врачей с больными, Фрейд говорит: «Разница лишь в том, что с больными можно было пользоваться средствами принуждения, чтобы заставить их осознать и преодолеть сопротивления. Тем же, кто считает себя здоровым, так не поможешь. Каким образом добиться от этих здоровых трезвого, научно объективного подхода, оставалось нерешённой проблемой, которую разумнее всего было предоставить времени. История науки даёт много примеров тому, как положение, вначале вызывавшее только возражение, через некоторое время получало признание, не имея новых доводов в свою пользу».

Наука и сейчас знает много примеров подобного рода.

То, что угрожает сложившимся стереотипам, а уж тем более попахивает революцией и деформацией культурных норм, всегда сначала отторгается обществом. Как нечто ненужное, неактуальное, неудобное. Не совместимое с нормальной жизнью.

Например, у произведения искусства, которое несёт с собой нечто для культуры новое и революционное, поначалу всегда очень мало шансов на популярность. Практически никаких. Ведь такое произведение угрожает самостоянию существующего душевного строя общества. Поэтому и появляются такие явления, как «Неудобная литература», неудобные научные теории (которые физик Фримен Дайсон метко назвал «научными ересями») и прочие неудобные (до поры до времени) проявления интеллектуальной и духовной деятельности отдельных — слишком выходящих за рамки существующих представлений — творчески одарённых личностей.

С другой стороны, те, например, литературные или музыкальные произведения, которые постигает мгновенный и достаточно массовый успех, всегда угождают актуальным культурным стереотипам и запросам публики. Что называется, «отражают дух времени». (На этом, собственно, строится целиком и полностью вся поп-культура, она же массовая культура.)

Фрейд поначалу был крайне неудобен людям — ни научному сообществу, ни широким массам. Он был невыгоден. Люди совсем не хотели перемещать в область сознания свои глубоко загнанные в подполье проблемы. Они привыкли жить так, как жили уже не одну сотню лет до этого.

Но… к счастью, у социума (как у всякого живого организма) есть живительная способность к усвоению и «перевариванию» поначалу неудобоваримых идей («человек, подлец, ко всему привыкает»). Поэтому вирусные идеи Фрейда, имея под собой абсолютно реальную основу, постепенно (в течение двух-трёх десятилетий) сформировали спрос и сделались до такой степени мейнстримом, что отрицание их стало гораздо большей нелепостью, чем было их высказывание в момент их зарождения…

Психоанализ в массы!

И вот Фрейда признали. Он стал популярен. По всему миру создавались психоаналитические общества, основатель выступал с лекциями в Америке, и, по сути, при жизни получил все подтверждения того, что его открытия не просто нужны человечеству, но стали частью новой культуры и новой цивилизации. Время наконец сумело угнаться за ним.

Настроения, чаяния масс и основы психоанализа совпали.

Великий поп-артист Сальвадор Дали приезжает на поклон к мэтру и рисует его портрет на салфетке. Великий поп-артист и основатель поп-арта Энди Уорхолл включает его портрет в свой знаменитый цикл «10 портретов евреев XX века». Великий поп-артист Джим Моррисон излагает основы эдипова комплекса в своей знаменитой песне The end и заявляет, что хочет стереть все границы между сознанием и бессознательным (очевидно, ничего не понимая в психоанализе)…

Очень интересно наблюдать за тем, как передовые научные идеи становятся частью массовой культуры. Это неизбежное и вполне естественное явление выглядит столь же забавно, сколько и трагично. Потому что сами авторы этих идей либо совсем не доживают до этого момента, либо, если доживают, ужасаются тому, насколько массы извращают их идеи… Искажают или в лучшем случае просто недопонимают. Ведь ассимилируя революционные, авангардные идеи, делая их своей частью, культура (а в частности и в особенности — массовая культура) всегда огрубляет их, упрощает и даже сводит к какой-то пошлой пародии на самих себя.

Прозревая будущее своих открытий, Фрейд говорил, что они пригодятся не только медицине и помогут человеку стать свободнее. Но он был прав лишь отчасти. Большинство людей и сейчас имеют очень смутное представление, например, о бессознательном (хотя, безусловно, какое-то уже имеют) и механизмах вытеснения и сопротивления. Людям всё ещё удобно думать, что всё — под контролем сознания. Так уж оно всё-таки проще… И психоанализ по-прежнему даже в своих основах очень мало знаком широкой публике.

Механизм сопротивления оказался не просто силён, он оказался, по-видимому, такой частью человеческой природы, от которой невозможно отделаться. Из любой попытки всегда будет получаться змея, кусающая себя за хвост. Сколько бы человек ни пытался «освободить» своё Я, содержания бессознательного всегда будут в той или иной мере оставаться неосознанными и найдут способ неожиданно проявить себя.

Конечно, как писал Томас Манн, «аналитическое знание изменяет мир; оно приносит в мир весёлую недоверчивость, разоблачающую подозрительность по отношению к тайникам и махинациям души, подозрительность, которая, однажды пробудившись, уже никогда не исчезнет в мире». Но идут эти перемены очень медленно, незаметно и постепенно. И ещё неизвестно, придут ли когда-нибудь к своему намеченному Фрейдом результату. Да и нужно ли это человечеству?

Даосская притча
Цзы-Гун спросил Конфуция:
— Что скажете о том, кто широко благотворит народу и способен всем помочь? Может ли он быть назван человечным?
Учитель ответил:
— Почему же только человечным? Не так ли непременно поступают люди высшей мудрости? Об этом ведь пеклись всем сердцем Яо с Шунем! Кто человечен, тот даёт другим опору, желая сам её иметь, и помогает им достичь успеха, желая сам его достигнуть. Умение найти пример вблизи — вот в чём я вижу искусство человечности.

Притча про Насреддина
Правитель города, бывший в приятельских отношениях с Насреддином, пожаловался Молле, что его подданные постоянно врут.
— Я так устал от их лжи, Молла! Врун на вруне. Ну, ничего, я заставлю их говорить только правду, — распалился правитель. — Если уговоры не помогают, пусть говорят правду из страха смерти. Кто соврёт, тот сразу лишится головы!
— Но ведь у каждого своя правда, — сказал Насреддин, желая смягчить гнев повелителя. — Казни ни к чему хорошему не приведут…
Но правитель был непреклонен, и утром на площади города уже стояла плаха, палач проверял остроту клинка, а в город мог войти только тот, кто правдиво ответил бы на вопрос начальника стражи у городских ворот.
Самым первым, с восходом солнца, к воротам подошёл Насреддин.
— Отвечай, куда ты идёшь, — сказал начальник стражников, — и не лги, или лишишься своей головы!
— Я иду, чтобы мне отрубили голову, — сказал Насреддин.
— Ты врёшь, я не верю тебе!
— Если я солгал, — сказал спокойно Молла, — то пусть меня ведут на плаху.
— Но тогда получится, что ты сказал правду…
— Да, — улыбнулся Насреддин, — вашу правду.