Написанное пушкинской рукой,
У многих согревает душу.
Печаль и радость, дерзость и покой
Чего там только нет. Послушай.
Как виртуозны мысли и слова,
Без узелков изящны кружева.
И рифмой, словно бахромою
Подшиты строчки меж собою.
Незримый мир невиданных страстей
Добра и зла переплетенье,
Героев сказок появленье
От витязей до леших и чертей.
Кто не любил и с детства их не знал,
Не перечитывал, забыв финал.

А образ Тани или Натали
Для многих дорог и поныне.
Читая, не влюбиться не могли,
Доверившись его картине.
Друзей, знакомых, ровно и врагов,
И тяжесть накопившихся долгов
Тянулись шлейфом и за нами,
Разволновав чужими снами.
И выстрел словно «Выстрел» прозвучал
Он, не в пример своим героям,
Не ждал, чтобы события строем
Красиво развернулись… Не смолчал.
Сюжет отложенной дуэли
Лишь для других предусмотрели.

Теперь его стихи, как свет звезды,
Погибшей в позапрошлом веке.
Издалека идут к нам, как следы,
Потом сходясь в библиотеке.
И пусть глупцы, бравируя собой,
Пытаются позвать его на бой,
Собою заслонив светило.
Смешно. Оно всегда светило.
Его тепло, и мудрость, и печаль,
Столетия неистребимы,
Навеки искренне любимы,
Что вместе с ними умереть не жаль.
Он, как добро, в душе нашел приют,
Его читают, слушают, поют.

Хохлы воруют по привычке русский газ,
А Кремль прощает им, спасая Украину.
Фашисты убивают на глазах у нас,
И врут, что это русские стреляют в спину.

Политики лукавят, прячась за слова,
И рвут фугасы в школьной форме тело,
Лишь рассветет, осколки бьют в колокола,
Шахтеры в смену рубят уголь смело.

зеленые фуражки у фонтанов
с утра в Москве гуляют погранцы
не улицах ни геев, ни «майданов»,
и «либералы» обрубили все концы

Средь майской непогоды стынет горечь,
И гарь от выстрелов заволокла сирень.
Восток и запад нынче вновь в раздоре,
Кровавая межа вдоль хат, а не плетень.

Страна чудес и мудрых сказок
Непостижимая душа
Рождает не Золотовласок,
А Мальчиша-Кибальчиша.

Ядрена вошь сидит в комоде,
А Ёшкин кот спит на окне,
Ядрён батон живет в народе
С ним Бляха муха наравне.

Прости нас, Алексан Сергеич,
Народ – веселый шалопай.
Не то, чтоб он был вовсе неуч,
Тут бродит Ёкарный бабай.

Так что же значит русским быть?
Писать и говорить по-русски?
Лишь сказки Пушкина любить?
Бубнить, что мы и есть этруски?

Не счесть культурных аксиом,
Чтоб доказать, как теорему,
Кто – рус, а прочих на Сион.
Так просто не решить дилемму.

Но есть единственный вопрос,
Который все определяет:
Продашь иль жизнь отдашь всерьез,
Коль русских кто-то унижает.

Нам есть, чем гордиться и есть что любить,
Найти и хранить путеводную нить
От предков далеких до наших времен,
Наследие славных имен и знамен.

Над Куликовым полем тишина,
Господь сберег погибших души,
Хлебнувших напоследок зла сполна,
И боль бессилья многих душит.

Но кто-то еще пляшет на костях,
На шабаш нечисть созывая,
И запах крови жуткий сеет страх,
Молчать соседей заставляя.

Не отсидеться в погребе тайком,
Зло пожирает равнодушных.
Назавтра оно станет мясником
За счет глухих, слепых и ушлых.

Чтоб прослыть «богемою» в России
- нужно до обеда сладко спать
- тружеников «быдлом» называть
- принять облик мудрого миссии
- поругать правительство лениво
- западу свой выразить респект
- вечерком слегка чиркнуть проект
- как перекроить страну ретиво
- ночью выступать за педофилов
- гей-парад на Невском защитить
- ФСБ и армию сгноить
- нам внушать, что нация дебилов.

Только кто прокормит «либералов»,
Если терпеливый наш народ
Наконец-то поутру поймет,
Что публично презирать их мало.

Славные славяне из Славянска,
Смерти не боясь, храните честь.
С вами мы из Бреста или Брянска,
Да и Кубани Славянск есть.

У Крыма нынче новый побратим -
В Аляске наши просят референдум.
Айс-Крым мы никому не отдадим,
И это буде в мире новым трендом.

В затухающем над рекой закате всегда приходили интересные мысли, и не обязательно по весне все были романтическими, а в рамке багряной листвы по берегам – философские. Они были разными. Иногда в позёмке, извивающейся по заснеженному руслу, могли привидеться майские ручьи. Это была своеобразная рулетка.

Сава с детства любил закаты. Прощание со светилом всегда наполняло его размышлениями о главном в жизни. Он забывал обо всем, погружаясь в какое-то гипнотическое состояние, впитывая последние лучи солнца. Не то, чтобы это всегда были мысли о смерти. Нет. Просто в этот момент он не мог думать о чем-то поверхностном. Тонкая грань перехода из светлого мира в темный была подобием портала в мир иллюзий. Частенько именно так в его душе рождались замыслы новых картин.

Он оказался в Суриковском сразу после окончания Ручьёвской школы, и первое время никак не мог обрести в шумной столице то душевное равновесие, без которого писать что-то стоящее немыслимо. Благо, ему везло на хороших учителей. То ли он находил их, то ли они высматривали пытливый взгляд собрата в толпе, но так было всегда. Константиныч, как первокурсники звали своего мастера, почувствовал смятение и отпустил пацана на натуру вне плана. Так Сава открыл для себя Петрицу. Случай или судьба привели его на берег тихой речки Подмосковья, но в тот день появилась четкая уверенность, что когда-нибудь у него будет здесь свой дом.
Мечты сбываются.

Назойливый звонок сотового телефона распугал все мысли и заставил вернуться в комнату. Покинутое кресло на веранде осуждающе продолжало смотреть на реку в одиночестве.
- Аллё, - недовольно буркнул Сава.
- Извини, если не вовремя, - после некоторой паузы прозвучало в ответ.
- Маша?
- Спасибо что узнал, - в её голосе чувствовалось волнение. – Смотришь на закат?
- Д-да, - он машинально махнул рукой, словно отгоняя наваждение. - Что-то случилось? Полина?
- Успокойся, Скворцов, - небольшая пауза подсказывала, что собеседница курит. – Бывшие жены иногда звонят просто так.

Она что-то хотела ещё сказать, но сдержалась. В наступившей тишине был слышен шум города за окном, который словно говорил, что жизнь никогда не останавливается и течёт сама по себе. Как вода в спокойной Петрице.
- Ты не в Москве? – с каким-то тайным смыслом прозвучал знаковый женский голос.
- Нет.
- Смотришь на свой любимый закат? – он почувствовал её грустную улыбку.
- Да.

- Скворцов, ты так и не научился разговаривать с женщинами, - вспыхнула, было, собеседница, но сдержалась от дальнейших нравоучений. – Мы с Полей были на твоей выставке. Вот, собственно, почему и звоню.
- И как? – едва выдавил он из себя.
- Хорошо. Ты не изменил себе. Все такой же романтик.
Они помолчали. И чем дольше затягивалась пауза, тем томительнее она казалась.
- Я видела её, - не сдержалась и первой нарушила молчание женщина.
- Кого? – он попытался сделать вид, что не понимает о чём речь.
- «Девушку на пляже»…

У Савы отчего-то перехватило дыхание, и он заспешил к открытому окну на веранде. Солнце уже утонуло в речке, и хлынувшая откуда-то тьма окутала его полузабытыми воспоминаниями. Они замелькали в сознании, яркими вспышками, выхватывая из какой-то глубины то, что составляло всю его прошлую жизнь.

Знакомство в однокурсницей Машенькой. Их бурный роман. Противостояние семьи столичного профессора, растившей умницу-красавицу не для какого-то аборигена. Их тайный брак и мытарства по обшарпанным съёмным квартирам. Её самопожертвование и его гениальные картины. Вечный поиск денег на холсты, краски и выставки. Вопрос пятилетней Поленьки к папе – «Мы что, нищие?»… И тот удивительный летний день на пляже. Перед самым разрывом.

- Ты знаешь, - её голос донесся, словно из прошлого, - Полина узнала меня на этой картине. Сразу. Едва увидела её на выставке. Я ей никогда не рассказывала о нашем последнем дне на пляже, но она почувствовала. Потом всю ночь ребенок рыдал у себя в комнате и никого не подпускал к себе. А утром, когда муж уехал на работу, подошла ко мне и так нежно обняла, что у меня слезы навернулись. Я и не заметила, как она выросла. Мы так постояли с ней обнявшись у окна, а она мне и шепчет:
- Тебя так никто не будет любить, как папа.

Опять нависла тягостная пауза, сжавшее сердце с такой силой, что и вдохнуть было больно. Сава, не мигая, смотрел в темноту, поглотившую реку. Он знал, что Петрица рядом, но ее не было видно.

Почему мы так живем, чувствуя, что достаточно протянуть руку, чтобы прикоснуться к тому чего желаем всей душой, но боимся сделать это?

Среди бесчисленных миров
Есть для меня неповторимый,
Он создан женщиной любимой,
Из красоты и света кров.

Уединенья душ обитель,
Незримый замок грез снов,
Под покрывалом нежных слов
Святой наивности хранитель.

Здесь я лишен мирских оков,
Здесь часть и целое едины,
Неисчерпаемы глубины,
И нити жизнь без узелков.

В тот день погода хмурилась с утра. Холодный ветер нагнал серых туч, закрывших и без того робкое мартовское солнце. Он забирался в рукава и отвороты одежды прохожих, словно сыщик, высматривавший не осталось ли там чего запрещенного. А в начале марта для холодного ветра запрещенным было все теплое. Люди ежились от его леденящих прикосновений и торопились скорее попасть в дом, где наверняка гудела растопленная печь.
Что может быть лучше, чем прикоснуться озябшими ладонями к горячим стенкам натопленной печи. Внутри нее гудит обжигающий огонь, а стенки, напитавшись теплом, щедро отдают его страждущим. По традиции северных городов, гостя усаживали поближе к печи и потчевали горячим чаем. И все с удовольствием соблюдали этот, передаваемый из поколения в поколение закон, потому что сами не раз оказывались в подобной ситуации на студеном ветру.
Впрочем, все, да не все.
Следом за серыми тучами, ушедшими на юг, исчез и колючий ветер. Неожиданно стало тихо-тихо. Только высоко в синем небе удивленно застыло солнышко. Оно рассматривало безлюдные улицы северного города и даже заглядывало в окна. Однако никто из горожан не появлялся, и на улицах было одиноко. Разве что, крохотная снежинка плавно кружила в синеве, словно выбирая местечко поприличнее.
Впрочем, это было не совсем так.
Снежинка опешила от увиденного внизу и никак не могла принять решение. Она-то ожидала встречу с многочисленными родственниками. Такими же, как она, снежинками. А тут никого. Представляете? Ну, совсем никого внизу. Куда ни глянь. Пару часов назад, когда она еще летела в облаке с подружками к этому городу, все наперебой гадали, как состоится их встреча с теми, кто уже провел на крышах города и его окрестностях всю зиму. Было волнительно предполагать о том, как это все произойдет, ведь они опустятся сверху. Кому-то на голову. А это не всякому понравится. Ведь ворчуны везде есть.
Впрочем, внизу не было никого. Даже ворчунов.
Снежинка плавно описывала огромные круги над безлюдным северным городом, где даже снега не было видно. Куда все подевались? Ей стало удивительно одиноко. Даже страшно. Серая туча с миллионами сестричек, откуда была снежинка родом, бесследно исчезла за горизонтом. Снега нет ни на крышах, ни на улицах, ни на деревьях. Как говорят, и в помине нет. Что же теперь делать. Пусть даже кто-то ошибся в прогнозах, и снега сегодня быть не должно, но она-то уже здесь.
Впрочем, надолго ли.
Южное тепло раньше времени обрушилось на эти края. Не как, снег на голову, но неожиданно. Все мигом стало таять, стекать в лужицы и канавки. К вечеру северный город стал серым городом. Прохожие, подобрав подолы зимней одежды, неуклюже перепрыгивали невесть откуда появившиеся лужи и ручейки. Никто не задумывался, что это ещё утром было снегом. Чистым, искрящимся и холодным. Теперь нечто бесформенное и серое.
Впрочем, снежинка была бы рада и такой встрече.
Только, вот беда, ее родственниц нигде не было. Она осталась одна во всем мире. И что теперь гадать, кто ошибся. Она даже не представляла, что теперь делать. Внизу никогошеньки. Снежинке захотелось заплакать, но она вовремя вспомнила, как ее предостерегали сестрицы в снежном облаке. Заплакать – это последнее, что она сможет сделать в своей жизни.
Впрочем, как теперь жить, она тоже не представляла.
Ей думалось, что внизу будут ждать огромные белоснежные поляны или пышные снежные шапки на крышах домов, но ничего подобного не было. Снежинка все кружила и кружила над серым городом, высматривая хоть кого-нибудь. Все напрасно.
Впрочем, за голыми ветками деревьев мелькнуло что-то белое.
Снежинка понеслась в ту сторону. Времени покружить оставалось все меньше. Удачно миновав ветки и остатки разноцветной бумаги на них, она вылетела к белому пятну, замеченному сверху. Каково же было разочарование, когда она поняла, что это не снег.
Впрочем, это была белоснежная куртка на девочке.
Озорница топала сапожками по лужицам, разбрызгивая воду по сторонам. Очевидно, это так нравилась девчушке, что она даже не заметила, как пушистая снежинка опустилась ей на плечо. Куртка была новой и чистенькой. Казалось даже пахла не серым городом, а чем-то далеким отсюда. Девчушка в ней походила на колобка, вернее - снежный ком.
Впрочем, это был не настоящий снег.
Снежинка оказалось единственной в городе. Вот, ведь, незадача какая. Её предупреждали, что век снежинок нынче короток, но чтобы настолько… Гостье не захотелось исчезнуть бесследно, и снежинка робко спросила девочку:
- Не могла бы ты остановиться, а то я соскользну с твоей куртки.
Девчушка оглянулась по сторонам и, не заметив никого рядом, продолжила скакать по лужам.
- Потише, пожалуйста! – произнесла снежинка, как можно громче. - А то я соскользну в грязь. Мне совсем не хочется там оказаться.
Сообразив, что голос ей не послышался, девочка в белой куртке резко остановилась. Поначалу ей казалось, что это соседские мальчишки решили над ней подшутить, но вскоре мысль растаяла, как снег.
- Ты кто? – прошептала девочка, заговорчески наклоняя голову и прищуриваясь.
- Снежинка, - быстро ответила та.
Если бы у нее были плечики, она бы пожала ими, словно говоря – а кто же ещё. Но их не было. Приходилось надеяться только на сообразительность хозяйки белой курточки.
- А как тебя зовут?
- Марта, - гордо заявила снежинка. – Я мартовская.
- Здорово! – откликнулась девчушка, и тут же раздосадовано шлепнула сапожком по воде. – Эх, жаль меня не Майей зовут… А ты где?
- Да, вот же. У тебя на плече.
Впрочем, это было сказано зря.
Девочка, которую не звали Майя, чуть не смахнула ее рукавичкой, как назойливую муху.
- Осторожно! – взвизгнула Марта. – Не нравится, улечу. Только зачем же так грубо!
- Извини, - девчушка скосила глаз на свое плечо, сообразив, откуда послышался голос, – а-а-а-а, - протянула она, - а я думаю, кто это тут.
Она осторожно подхватила Марту варежкой и стала разглядывать.
- Ух, ты! Красивая… А что ты так поздно. Снег-то растаял. Вон, лужи одни.
- И что, никогошеньки не осталось из наших?
- Не-а, все там, - она кивнула на грязную лужу.
Это была сказано с таким безразличием, что Марта не выдержала и расплакалась.
Впрочем, это было последнее, что она смогла сделать в своей короткой жизни. А девочка, которую никто не назвал Майей, разрыдалась следом. Ей стало вдруг очень совестно, что она просто так, не нарочно, загубила чью-то, пусть и очень крохотную жизнь.

Кто не любит букву Ы,
Словно это комары?
Кто талмуд затер до дыр,
Спутал слово сир и сыр.

Увидел эту картинку и вспомнил свое детство. Словно витраж сложился из разрозненных дат и событий, и вот я уже перенесся на полвека назад. Это была другая страна, даже другой мир, в котором я ощущал себя несчастным человеком. Все из-за нее. Галки со второго этажа. Она была намного старше, но это не мешало мне бредить ею по ночам, а днем искать ее след, словно гончая. Куда бы Галка ни пошла, я следил за ней, зная, что она придет к тому углу на Фестивальной. Стоило ей надеть свое голубое платье с открытыми плечам и медальон на черной бархотке, как я понимаю, куда она спешит.
Галка путала следы, заходя к подругам или в магазин, но я был уверен, что к семи она окажется на углу Фестивальной. Прячась за спины прохожих, я крался за ней в нескольких шагах, слыша как стучат по тротуару ее черные туфельки. Одна мысль, что Галка, забыв свою гордость, опять будет дожидаться Игоря, просто бесила меня. Ведь я был все время рядом, а она и не думала замечать. Да, я был несколько младше и проигрывал ростом этому Игорю, но я был безумно влюблен. Что такое разница в пятнадцать лет, когда соседка со второго этажа является каждую ночь во снах. Как на этой картинке с вернисажа, Галка задумчиво улыбалась, поджидая ненавистного Игоря, а я страдал.
Во снах, как и наяву, мне хотелось кричать об этом, но горло перехватывали судороги отчаяния. Как она могла так растоптать свою гордость. О чем можно было мечтать, прячась за углом на Фестивальной. Этот Игорь не доверчивый подросток. Он крутил романы направо и налево, а, добившись цели, бросал свою жертву. Это знали все. Все кроме Галки. Она не хотела этого знать. Она ждала. На глазах у всего города.
Как-то я даже стрелял в Игоря из рогатки, спрятавшись в кустах сирени на другой стороне улицы. Перед тем, как осуществить свой коварный план, я тренировался в парке, за что чуть не был избит. Да, я был готов и на большее. Только бы отвадить этого Игоря. Только бы Галка поняла, что ждать нужно не этого шалопая, а другого. Честного и преданного парня.
Всего год мы прожили в квартире на первом этаже старенького дома на углу Марата и Фестивальной. Отец был военным и мы часто меняли адреса. Только, вот та весна и лето врезались в память на всю жизнь. Образ Галки со второго этажа остался в душе моей, накрепко связан с чувством отвергнутой любви. Горькой и сильной. Наверное поэтому, так и не забытой с годами. Эта улыбка и открытые плечи с медальоном на черной бархотке еще долго терзали душу подростка.
Прошло столько лет, но случайная встреча с картиной на вернисаже, всколыхнула воспоминания. Как похожа героиня на ту Галку, возможно, так же безответно влюбленную в красавца Игоря, кружившего головы всем женщинам в округе. А моя любовь осталась незамеченной. Никем. Интересно, как художнику удалось так точно передать детали. Такие, как я их запомнил на всю жизнь. Меня не покидает чувство, что он когда-то тоже жил в доме на углу Марата и Фестивальной. Я даже попытался отыскать его подпись на холсте. Впрочем, это не важно. Главное, что мы оба были влюблены в красавицу, ждавшую другого в своем синем платье с открытыми плечами и медальоном на черной бархотке.

Наши ангелы это мы сами,
Только там - в параллельных мирах.
Мы общаемся странными снами
Или в таинствах и ворожбах.

Берегут наши души от гнева,
От обид и нечаянных слез,
От коварных советчиков слева,
Глупость шепчущих часто всерьез.

Ты на правом плече, мой хранитель,
Только образ земной твой иной.
Ты души моей грешной обитель,
И твой голос до боли родной.

Последний день зимы словно собрал все не отданное тепло и выплеснул его на головы ошалелых прохожих. Даже тем, кто сидел в многочисленных офисах и конторах, было видно, что пришла весна. Это подметили и двое молодых мужчин, беседовавших за чашкой кофе у окна столичной квартиры.

- Старый календарь не врет, - один из них прищурился от блика солнечного света на полированной столешнице. – Год Жар-Птицы принесет не прост жаркое лето. Это будет пекло.

- Так в десятом году было не холодно. Леса в Подмосковье горели так, что от смога через улицу домов не было видно.

- То ли еще будет, Тим.

- Ладно, ты чего звал-то? Могли бы и по телефону обсудить.
Хозяин квартиры пристально посмотрел на гостя. Взгляд был долгий и неприятный.

- Кстати, Тим, телефончик свой покажи.

Гость почувствовал себя неуютно, но протянул хозяину сотовый. Тот быстро снял заднюю крышку и вытащил аккумулятор. Положив их перед собой, спокойно продолжил:

- Я пообщался с родителями твоих учеников. Все отзывы положительные. Особенно отмечают лексикон и пунктуальность. Мелочи производят главное впечатление, особенно, если преподаватель следит за обувью и пользуется хорошим дезодорантом.

- Ну, за то и платят, - гость попытался улыбнуться.

- Я дал тебе хорошие контакты, где за академический час меньше сотни баксов не платят. Гарантий мы не даем, а статистику поступления наших подопечных предоставляем. И будь уверен, они ее проверяют.

- Да, просто так с деньгами никто не расстается.

Хозяин не стал развивать предложенную гостем тему.

- Судьбу человека очень просто поменять через имя. Вот, например, заменим Тима на Тимура. Звучит. Так и видится скачущий перед лавиной степняков исполин на боевом коне. Тамерлану тесно в городах и роскошных дворцах, ему и всей Азии мало.

Оратор многозначительно замолчал, наслаждаясь произведенным эффектом. Гость тоже не проронил ни слова, теряясь в догадках. Оба смотрели в окно, за которым бушевало солнце. Возможно, это были отголоски бурь на светиле или предвестники чего-то большего.

- Я хотел предложить тебе поработать в одном проекте, - неожиданно прервал затянувшуюся паузу хозяин. – Человек, который до тебя там работал, уехал. И уже не вернется. А дело стоящее.

Они переглянулись, и гость, уступая лидерство, отвел взгляд на изящную кофейную чашечку, на золотом ободке которой играл солнечный зайчик.

- Арифметика простая, - уверенно продолжил хозяин, - восемьсот тысяч выпускников будут штурмовать в этом году стены девятисот ВУЗов. На прошлой неделе еще 130 из них лишились лицензий. Для желающих попасть в 56% бюджетных мест не будет проблемой заплатить тысячу рублей за правильные номера ответов ЕГЭ. И за среднюю цифру в пяток экзаменов мы поимеем – 800 000 на 1000 и на 5. Четыре миллиарда за пару дней. Добавь такую же долю от девятиклассников. Даже, если скинуть четверть на непредвиденные потери, сумма получится достойная.

Гость, не мигая, смотрел на собеседника, удивленный таким масштабом.

- А ты думаешь зря министерство образования публикует новый указ об изменении перечня вступительных экзаменов в ведущих университетах страны за три месяца до этих экзаменов. Отменят, конечно, но средства вложены не зря. Паника позволяла без штурма брать города еще в средневековье.

Холодная улыбка чуть тронула тонкие губы хозяина.

- Человек не меняется. Разве что, камзолы теперь без накладных карманов.

- И чем я могу быть полезен? – дрогнувшим от волнения голосом произнес Тим.

- Хороший вопрос, - длинные пальцы комбинатора вскинулись веером, и подушечки их мягко коснулись друг друга. – Сеть из сотни сайтов, зарегистрированных в разных уголках мира уже ждет клиентов. Ты можешь задать любой вопрос поисковым системам об экзамене и первая десятка сайтов в появившемся перечне будет моей. Даже если кто-то попытается их блокировать, большая часть адресов останется доступной. Платежная система позволяет вывести средства мелкими переводами в неограниченных количествах. Точные даты экзаменов еще не опубликованы, но я узнаю их вовремя. Вместе с ответами, конечно.

Он пристально посмотрел на Тима и, выдержав паузу, продолжил.

- Мне нужен координатор, способный надежно управлять этой структурой. Ты же ИТ-шник. Я полистал твой дипломный проект. Никому не нужно в этой стране, но вполне разумно. Думаю, что справишься, так что выбор за тобой.

- Это будет договор? - Тим явно нервничал.

- Вот кредитка, - на стол перед гостем лег поблескивающий пластиковый прямоугольник, - здесь сто тысяч евро. Код доступа – номер твоего дома и квартиры. В конце июня я переведу на нее пять процентов от собранной суммы.

- Я согласен.

- Тогда смелее, - хозяин кивнул на кредитку. – Только не покупай сразу кабриолет.

Его тонкие губы опять тронула холодная улыбка. Словно игрок в покер, скрывающий свои эмоции при крупной ставке, хозяин столичной квартиры был немногословен и сдержан.

- Обсудим детали. На этой флэшке все данные по информационной системе проекта. Пароли доступа для администрирования сайтами и продвижением их в поисковых системах. Перечень новых сайтов, которые нужно будет ввести в систему к началу мая. Работаешь один и автономно. Все оставшиеся три месяца все должно тикать, как часы. О конкурентах я позабочусь сам. Файл с ответами пришлю в зашифрованном виде. Здесь же есть контакты для экстренной связи. Если мне что-то не понравится, вызову на встречу. Об учениках своих не думай, тебя подменят. Ты же уехал к больной маме. Кстати, одна благотворительная организация выделила средства на ее лечение. У твоей мамы теперь персональная медсестра со всеми необходимыми лекарствами. Сам понимаешь, что от тебя зависит насколько правильными будут инъекции.

Гость застыл в раздумьях, но потом медленно положил флэшку и пластиковую карточку во внутренний карман. Все еще не решаясь признаться себе, что выбор сделан и назад хода нет, он щурился от яркого блика солнца на полированной столешнице, словно прятался в нем.

- Репетитор в русском языке, - хозяин квартиры сделал паузу, - имеет смысл наравне с учителем, с той лишь разницей, что повторяется не все, а избранное. Ты думаешь зря так лихорадит систему образования в стране, увольняют каких-то профессоров и заслуженных учителей, выпускают сотни новых учебников, организуют тысячи подготовительных курсов с армией частных репетиторов. Нет. Образование оторвали от государства. Теперь это не только хороший бизнес, но и метод воспитания нового поколения. Через двадцать лет мои ученики возглавят все организации страны.

Он вновь сделал паузу и заглянул в глаза гостя. Очевидно, не прочитав там того, что ожидал, уверенно продолжил.

- Нам не нужен майдан. Мы не будем перекрывать Тверскую и жечь костры на Красной площади. Русских не взял ни Наполеон, ни Гитлер. Их можно одолеть только изнутри. Зачем тратиться на ремонт после погрома столицы, когда можно все взять в целости и сохранности. Машина уже запущена. Она перемалывает их сознание, память и принципы. И это придумал не я один. Руководители всех государственных учреждений, связанных с образованием, состоят в одной организации. Имен называть не стану, будет желание, найдешь в интернете. Они ничего не скрывают.

Тонкие губы хозяина опять тронула холодная улыбка, и он оживился.

- Работать. Время не ждет. И не забудь свой сотовый, репетитор.

Туман над Таврией и привкус дыма,
Но эдельвейс на Роман-Кош еще цветет.
Кто станет первым президентом Крыма,
Потомок скифов или проскользнет койот?

***

Ни власти ни денег ни перспектив,
Лишь на бумаге речитатив.
В Европе родился еще один грек.
Кто Киеву выпишет кругленький чек?

***

Ночь Сварога сгущается опять,
Пытаясь скрыть зловещую печать,
Над русами довлеющим заветом,
Но верю, это ночь пред рассветом.

***

Враги «Дождем» пытались смыть следы
Запекшиеся кровью Ленинграда.
Во мне набатом память той беды.
Предательство нам забывать не надо.

Зима в этом году была странная. На Рождество дожди, а к масленице снег почти сошел. Возможно, где-то еще можно было рассчитывать на строительство снежной крепости и катание на тройках в последние февральские выходные, а в Подмосковье все было тоскливо. Будто весь снег свезли на Олимпиаду в Сочи, оставив нам серые лужицы на тротуарах и голые ветви отощавших за зиму деревьев на газонах.
Мне не сиделось дома, и я вышел прогуляться. Город казался вымершим из-за отсутствия привычной суеты. Даже в спортивном баре не было оживленной перепалки у большого экрана, свойственной какому-нибудь чемпионату. Только дикторы наперебой перекрикивали друг друга, стараясь придать своему голосу небывалый восторг. Наш спортсмен сделал, что мог - вошел в тридцатку сильнейших.
Знакомая аллея была полностью притоплена растаявшим снегом и не выказывала признаков жизни. Только извилистые чугунные ножки скамеек по обе стороны зеркальной глади были на четверть срезаны водой и отражались не полностью.
Я остановился под резной аркой «Тенистая аллея», не решаясь сделать первый шаг «яко посуху», когда услышал знакомый голос за спиной:
- Боишься ноги промочить? - у нее всегда было радостное настроение. По крайней мере, мне так запомнилось. – Наперегонки? – Бросила она небрежно, словно мы и не расставались. – Кто последним добежит до фонтана, тот в него ныряет!
О, это было в ее стиле. С ней можно было совершить любой безрассудный поступок, ощущая при том полную свою правоту. Однако, с нашей последней встречи прошло несколько лет, и я как-то поотвык за это время. Но выглядеть обескураженным не хотелось, и я выпалил первое, что пришло в голову:
- А судить кто будет?
- Надеешься отыграться? – ее очаровательная улыбка просто лишала меня воли. – Наивный…
Именно таким я себя чувствовал, и ничего не мог с этим поделать. Она была намного сильнее меня. Наверное поэтому притягивала, вернее привязывала к себе незримыми нитями. И с ней я чувствовал, что могу парить подобно зрительницам на шоу фокусника Коперфильда, рискнувшим выйти на сцену.
Да, когда-то я так же рискнул. Вышел из тени в яркий круг подле нее, и все закрутилось. Стремительно. Неудержимо. Помимо моей воли. Не жалею, конечно, но когда она ушла, мне было паршиво.
Очень.
Наверное поэтому сердце мое сейчас то затихало, то бросалось вскачь, словно, как и я, не понимая, что предпринять. Ликовать, бежать прочь или выплеснуть еще не утихшую боль. Однако, неожиданно для себя, я бодро ответил:
- Мне вспомнилась забавная фраза комментатора.
Она вопросительно вскинула на меня свои потрясающие черные очи. И я понял, что автор известного романса писал именно о такой женщине. Чтобы как-то выпутаться из накрепко переплетенных мыслей, воспоминаний и переживаний, я смело продолжил:
- Представь. Наш лыжник пытался на подъеме догнать соперника, но смог только приблизиться к нему. С лыжни нашему не хочется уходить, он так и топчется в сантиметре позади. А диктор, стараясь придать оптимистический настрой этой ситуации, заявляет. Идут буквально ноздря в ноздрю.
Она звонко рассмеялась, и я следом за ней. И тут мир вокруг стал другим. Словно вернулась весна. Неожиданно. Вне всяких графиков и ожиданий. Сама. И я упивался ею с каждым судорожным вздохом между неудержимым смехом, то сгибавшим меня пополам, то милостиво отпускавшим.
В душе вновь что-то проснулось, и я почувствовал готовность бежать наперегонки до оттаявшего фонтана, и обязательно проиграть, и окунуться, будь там хоть пригоршня студеной воды. С ней так всегда. И противиться этому чувству нет никаких сил. Вот только приходит она всегда как-то не вовремя. Впрочем, и уходит также.

- Сдурели совсем с этими сотовыми, - кто-то недовольно проворчал рядом. – То ли сам с собой разговаривает, то ли с кем-то. Не поймешь. Чему радоваться-то?
- Она вернулась, - не стесняясь прокричал я в ответ прохожему.
- Кто? – он замедлил шаг, оборачиваясь.
- Любовь!