Ночные бабочки

В.Набоков

    Я помню вечера в начале листопада,
    ночную глубину тоскующего сада,
    где дуба одного листва еще густа,
    и млеет мглистая густая темнота
    под ветками его, и нежные ночницы
    еще к нему летят в лиловый сонный час:
    трепещут в темноте незримые ресницы,
    порхают призраки пушистые...
        Для вас,
    ночные бабочки, приманку я готовлю:
    предчувствуя с утра удачливую ловлю,
    я пиво пьяное мешаю пополам
    с согретой патокой, потом прибавлю рому.

    И в сад я выхожу к туманам, чудесам,
    и липким золотом я мажу по сырому
    дубовому стволу, и с кисти каплет сок,
    по трещинам ползет, блестящий и пахучий...
    Шафранный шар луны всплывает из-за тучи,
    и дуб, сообщник мой, развесист и высок.
    Впитал он не одно земное сновиденье;
    я жду в лиловой мгле, и он со мною ждет.

    И вот, таинственно-внезапно, как паденье
    звезды, задумчиво-беззвучно, как полет
    цветочного пушка,- одна, затем другая
    тень малая скользит, белеясь и мигая:
    рождаются во тьме седые мотыльки.
    На ствол я навожу круг лампочки карманной
    и вижу: пять ночниц вбирают сок дурманный,
    блаженно выпустив витые хоботки
    и крылья серые на розовой подкладке
    подняв, оцепенев,- и вдруг, взмахнув крылом,
    скрываются во мрак - и вновь на запах сладкий
    слетаются легко. Стою перед стволом,
    внимательно слежу наряд их полуявный,
    окраску и узор, и, выбрав мотылька,
    над самою корой я всплескиваю плавно
    белесой кисеей широкого сачка.

    Чудесные часы! Восторг воспоминанья!
    Волнуется душа... Латинские названья
    кружатся в голове, а ночь тепла, мутна...
    Висит в набухшей мгле лимон луны огромный.
    Вдали, между ветвей, за клумбами, за темной
    площадкою,- горят в усадьбе три окна.
    Оттуда в должный час меня окликнуть можно,
    сказать, что спать пора, и, выглянув в окно,
    увидеть: черный сад, фонарик осторожный,
    мелькнувшего сачка белесое пятно...

    И возвращаюсь я с добычею воздушной:
    еще стучится жизнь о стенки коробка,
    на вату лью эфир, холодный, сладко-душный,
    под грудку я беру малютку мотылька,-
    слабеет, гаснет он,- крылатый человечек,
    и в пробковую щель меж липовых дощечек
    поимки бережно я вкалываю в ряд.

    Усните, крылышки, глазастые головки,
    тончайшие сяжки!..
        Вот пухлый шелкопряд,
    рябой, как палый лист, вот крылья черной совки
    с жемчужной ижицей на жилке узловой,
    вот веер крохотный с бахромкой световой,
    вот кроткий старичок, монашек в темной рясе,
    и вот царевна их, невеста ветерка:
    две ленты бархата на розовом атласе,
    фламинговый пушок на кончике брюшка...

    Спасибо, нежные!.. Шли годы за годами,
    вы таяли с теплом и вспыхивали вновь.
    Неизъяснимую я чувствовал любовь,
    мечтательно склонясь над вашими рядами
    в стеклянных ящиках, душистых и сухих,
    как легкие листы больших поблекших библий
    с цветами блеклыми, заложенными в них...
    Не знаю, мотыльки, быть может, вы погибли;
    проникла плесень, моль, подъели червячки,
    сломались крылышки, и лапки, и сяжки,-
    иль руки грубые заветный шкал открыли
    и хрустнуло стекло,- и вы превращены
    в цветную горсточку благоуханной пыли...

    Не знаю, нежные, но из чужой страны
    гляжу я в глубину тоскующего сада;
    я помню вечера в начале листопада,
    и дуб мой на лугу, и запах медовой,
    и желтую луну над черными ветвями,-
    и плачу, и лечу, и в сумерки я с вами
    витаю и дышу под ласковой листвой.