sempre_idem:
14/11/2009 14:32
Когда мне было пять лет, мой детский сад закрылся на ремонт, и родители перевели меня в другой, где я чувствовала себя неважно. Каждый день нас водили на прогулку в лес недалеко от города - неуютное место с непроглядным кустарником. В этом кустарнике меня каждый день бил смертным боем мальчишка из соседней группы: следил, когда я, не высидев рядом с воспитателем, отойду - затаскивал в чащобу и начинал пинать, облегчая заждавшийся пыл. Он был симпатичный, всегда улыбался, я тоже конфузливо улыбалась, делая вид, что ничего не происходит. Мы переглядывались почти кокетливо - я была запугана до предела, и в голову не приходило пожаловаться воспитателям или родителям: стыдно! - и все эти прогулки были сплошным кошмаром обреченного ожидания. До сих пор не знаю, что это значило, что он испытывал - ощущение власти, влюбленность: дергают же за косы влюбленные подростки? – или за что-то ненавидел меня, но мы даже не были знакомы. Я не испытывала к нему ни особой симпатии, ни возмущения, словно терпела наказание за неизвестную вину. Все это напоминает цитату из дедушки Фрейда, потому что ситуация с побоями в кустах, которые я покорно принимала, не понимая их причину и стыдясь за нас обоих, так или иначе потом не раз повторялась в моей жизни. Я прощала предательства и подлость, находя объяснения и оправдания, - и озвучивала их перед автором, чтобы снять ощущение вины там, где сама бы себя никогда не простила. Всякий раз я смотрела впервые, думая, что уж сегодня история пойдёт по-другому – словно включаешь кино с трагическим концом и надеешься, надеешься – и при десятом просмотре.
Я так и не дала ему сдачи, хотя, была ничуть не слабее – но даже тогда, в пять моих младенческих лет, как будто бы знала что-то, и это «что-то» не виктимность, не слабость душевная и физическая, потому что, будь слабость, всегда остаётся возможность пожаловаться старшим, найти защиту и прекратить.
И это не был урождённый мазохизм, я уверена – но какая-то безумная надежда на чудо, которое уже тогда я подозревала во всяком человеке, готовом образумиться, для чего не хватает лишь слушателя и зрителя с его верой и радостью наблюдать.
Потому что одинокие вера и радость по силам немногим, и, в конечном итоге, не важна театральность перемен на публику, которую я представляла в этих кустах,
Все уходит на то, чтобы, по возможности, сохранить себя среди всегда неожиданных приступов отчаяния. Я обнаружила, что уже давно никуда не хожу, а весь день истекает на уборку, обед, работу и короткий визит к друзьям, где я выкуриваю сигарету и 15 минут говорю на своем языке с терпеливым слушателем. Мое смирение безгранично. Я бесконечно давно смотрю на себя, как на средство, не на цель. И не знаю: это рабская психология - или высшая форма революционного бунта: отказавшись от мирских радостей, от возможности расчетливо и здраво обезопасить себя, методично начинать с утра и продолжать, и не думать о плывущих в руки возможностях, по кругу, который замыкается к вечеру, не оставляя эпикурейского воспоминания о прожитом сегодня.
Образ стойкого оловянного солдатика, на деле, подлая штука. Раз ввязавшись, невозможно сменить эту шкуру. Я совсем не жалуюсь: просто раздумываю в пути - единственно, что доступно, и никто мне здесь не хозяин: думать и писать, сигарета за сигаретой.
Как-то раньше удавалось абстрагироваться и посмотреть на все это сверху: вот - я, вот – остальное, хочу - ввязываюсь, хочу - отложу до завтра. Но уже некоторое время я - осколок этой мозаики, довольно, правда, бесчувственный: единственно, что изменилось - я не участвую со всем пылом и слезами, и ужасом от невозможности изменить мальчика из соседней группы, после которых - пыла и слез - трясутся руки и ощущение раздавленной души. Теперь это работа, жаль, что без выходных и отпуска.
Меня никто не лишал моих прав - я сама от них отказалась.
И только одно недоумение, между прочим: нравственно или нет? Хорошо или плохо? Похвалит меня за это высший судия - или осудит?
Иногда, как утешение и поддержка, теряют смысл ужас смерти, инстинкт самосохранения и прочие, неприятные для сознания штуки. В этой самой любви и игра, и самовыражение, и свобода, и бессмертие. Я совершенно уверена, что все делается ради неё: власть, карьера, творчество, состояние. Главное и трудное - определить объект, не перепутать. Но, вспоминая тот лес, я думаю, что дело не в объекте: в собственных силах и уверенности, и такое ощущение делает тебя нечувствительной к удару - то есть, совершенно отдельной и неуязвимой, и, одновременно, сестрой и возлюбленной всего сущего, которое искусилось и заблудилось.
Но, когда-нибудь, оправдает моё терпеливое ожидание, остановив уже занесённую руку.
