Итак, решено: я буду поступать в художественно-промышленный институт. Мне очень хотелось стать художником – иллюстратором, но такого отделения в институте нет. Есть только один факультет, имеющий хоть какое-то отношение к графике: промышленная графика и упаковка. Вот на него я и решила поступать.
На приемных экзаменах по рисунку и по живописи нужно рисовать и писать живую голову. Сажают натурщика— и действуй. В художественной школе мы рисовали только гипсовые головы, поэтому я стала изображать «живые головы» самостоятельно. Мне позировали друзья, знакомые и родственники. По композиции на экзаменах в прошлом году были такие задания: спичечные этикетки, конфетная коробка. А что будет на следующих вступительных экзаменах,— неизвестно.
Так пролетел год- девятый класс. Начался новый, последний выпускной год. Я узнала, что при доме культуры Харьковского электро-механического завода (ДК ХЭМЗ) существует 4-х годичная студия, в которой занятия ведет педагоги художественного института. Я взяла свои рисунки и направилась в ДК. Преподаватель, пролистав рисунки, сказал: «Рисунок у вас слабый. Мы можем взять вас только во второй класс». Я ужаснулась. Второй класс- это горшки, в лучшем случае, гипсовые головы. У меня было другое представление о собственном уровне подготовленности. Заниматься рисованием горшков было поздно.
Отец отправился в художественную школу, чтобы обсудить проблему с моими бывшими педагогами. Он надеялся, что я, поработав над рисунком в стенах художественной школы в течение года, подтяну свой слабый рисунок. Но обстановка в репинке за год изменилась. Ушла на пенсию Анна Ивановна – бывший директор, а место директора занял Иван Ефимович Кабыш, человек, умевший говорить правильно и пафосно. Месяц он морочил отцу голову. Что-то мешало ему вновь взять меня в школу. Через месяц он, наконец, разрешил мне вернуться в выпускной рисовальный класс. Отец оплатил учебу, и я опять уселась рисовать гипсовую голову Сократа. Работа над рисунком продвигалась своим чередом. Я никак не могла понять, в чем именно состояла слабая сторона моего рисунка.
Кстати, проблема, когда преподаватель не может внятно сформулировать ученику задачу, оказалась актуальной и в стенах художественного института, в котором пришлось учиться позже. Преподавание велось на интуитивном уровне. Преподавателем обычно был художник. Он умел рисовать, но не умел доступно и понятно объяснить, чего он хочет от своего подопечного.
Как-то во время урока в класс заглянул директор. Увидев педагога, дающего мне указания, он вдруг приказным тоном заявил: «А к Зеленченко не подходите. Она уже окончила нашу школу и все сама знает». Преподаватель испуганно отскочил от моего мольберта. Я была в состоянии недоумения, не понимая, что происходит. Еще через пару уроков Кабыш вновь появился в классе. Он шествовал мимо готовых рисунков и выставлял оценки. Моя работа была не хуже других, а может быть, и лучше некоторых. Внизу моего рисунка Кабыш нарисовал единицу с длинным минусом и прокомментировал: «Этот минус как от школы до вашего дома». Преподаватель молчал. Я тоже. Дома разревелась. Через много лет этот рисунок попался мне на глаза. Окончив художественный институт, приобретя некоторый опыт, я все равно терялась в догадках, за что была выставлена эта уничижительная оценка.
Не помню, чтобы меня обуяла депрессия. Просто нужно было найти выход из создавшегося положения. Отец отправился в институт искать для меня репетитора. Он был одет в военную форму и действовал по-военному. Увидев первого-встречного преподавателя, спросил, кого тот может порекомендовать. Творческие натуры, вступив в диалог с каким-то странным недипломатичным подполковником, порекомендовали ему (возможно, смеха ради) педагога-чудика, Владислава Ивановича Певнева.
Певнев пришел к нам в дом. У родителей не было опыта общения с репетитором, поэтому Владислава Ивановича сразу усадили обедать.
Мои родители познакомились на ленинградском фронте, в блокаду. Мама – старший лейтенант в штабе дивизии, отец- топограф дивизии. Пройдя через ленинградский голод, они всю жизнь запасались крупой, а гостей, прежде всего, стремились накормить. Съев первое, второе и запив все это компотом, Певнев осоловел. Он жил в Харькове холостяком, любил выпить, семья его обитала где-то в другом городе. Сам художник, наверное, вел не очень сытую жизнь.
Владислав Иванович стал рассматривать мои работы, приговаривая: «Ай-йя-яй!».
Наконец он высказал свое мнение:
—Какие идиоты! (это о тех, кто вынес в отношении меня свой вердикт) Девочка, Вы очень талантливая! Вы— настоящий художник. В вашей дочке (это, обращаясь к родителям) есть божья искра, но рисунок у нее слабый. Правда, рисование гипсовых голов не сделает из человека художника, но на экзаменах нужно рисовать головы. Вряд ли она поступит в этом году (это опять к родителям). Ей нужно подготовиться, а потом она обязательно поступит и станет хорошим художником. Пока пусть Таня приходит в институт, когда рисовальный класс будет пустой и рисует гипсовые слепки: нос, рот, ухо. А потом мы будем писать акварелью.
К тому же Певнев, как оказалось, вел композицию в той самой студии ДК, где мне вынесли неутешительный приговор. Поэтому он дал мне задание: сделать эскизы конфетной коробки и придти на занятие, где будут обсуждаться работы других студийцев.
Визит репетитора не успокоил моих родителей, но внес в мое настроение нотку оптимизма.



Мама была женщиной властной. Создавая видимость того, что в семье все решает отец, именно мать определяла ход домашней жизни. Училась я хорошо. Самым слабым моим местом была физкультура. Поэтому мама решительно заявила: «Нечего лезть в этот художественный институт. Там одни бородатые дядьки, да еще и рисуют масляными красками (это был высший пилотаж, еще не освоенный мною). А чтобы не терять год, поступай в Политехнический». Сама она до войны в 27 лет поступила в ленинградский политехнический институт, проучилась там 3 года, а когда началась война, пошла добровольцем в Народное ополчение. В институте у мамы появился жених- сталинский стипендиат – Вася Капинос. Они собирались пожениться, но война спутала все планы. Васю забрали на фронт, а мама нашла себе мужа в своей 13 стрелковой дивизии. По инициативе мамы моя сестра тоже поступила в политехнический институт, забыв о своих творческих наклонностях. Наверное, из нее вышел бы незаурядный модельер, но после института она стала заурядным инженером.
Деканом факультета, на котором училась сестра Наташа, был, как выяснилось позже, тот самый Вася Капинос, теперь уже профессор. Он встретил маму на улице и узнал ее. Наташа к тому времени уже заканчивала вуз. Мама пригласила Васю с женой в гости. Мы все сидели за столом, мама и бывший сталинский стипендиат вспоминали былое, но было видно, что прошлое уже не тревожит двух пожилых людей.

Перспектива поступать в политехнический мной даже не рассматривалась. Я хотела быть художником. И отец меня поддерживал.
После занятий в школе я отправилась в институт, где Певнев усадил меня в пустом классе рисовать гипсовые нос, глаз и губы. Я очень старалась: укомпоновала гипсовый слепок на листе, вымерила пропорции, углубилась в передачу светотени. Мне казалось, что Певнев оценит мои старания. Однако Владислав Иванович, рассматривая мои рисунки, сказал: «Ай-йя-яй! И Вам, наверное, кажется, что это хорошо?»
Я согласно кивнула.
— Нет, это очень плохо!
И вновь я не понимала, что именно плохо, в чем мои ошибки. Я продолжала рисовать и писать, так и не уяснив, чего от меня хочет Владислав Иванович.
Следующим шагом стало посещение занятий по композиции в студии. Я подготовила кучу эскизов конфетных коробок. Они были сделаны акварелью и выглядели не так «товарно», как должен выглядеть эскиз, выполненный гуашью. На занятиях меня потряс уровень исполнения шоколадной обертки, принесенной одним из студийцев. На салатном фоне была нарисована елочка, на ней ворона, а под елочкой рыжая лисица. Все это было так аккуратно закрашено, вылизано, надписано, что мои шальные эскизы, на которых пел хор теток, выступали клоуны, прыгали балерины, играл смешной оркестр, где фонтанировал плохо раскрашенный фантастический мир театра и цирка, показались мне жалкой макулатурой. Однако Певнев неожиданно раскритиковал аккуратную обертку и принялся всячески расхваливать мои эскизы. Мне даже стало неудобно. Я так и не поняла, что преподаватель хвалил не уровень исполнения, а уровень этих самых фантазий.
Все время, когда Владислав Иванович захлебывался в похвалах, я чувствовала себя неловко. Эти похвалы казались мне незаслуженными.
В студии я познакомилась с девушкой, своей тезкой, которая тоже собиралась поступать в институт, только на отделение художественного конструирования. Настроение у меня было минорное, я рассказала Тане о том, что все, кому я показывала свои рисунки, говорят, что я не поступлю в этом году. Таня утешала меня, повторяя похвальные реплики преподавателя.
Так прошла зима. Наступила весна 1968 года. Нужно было готовиться к выпускным экзаменам. Их было аж 7. В институте тоже нужно было сдавать кучу экзаменов: рисунок -12 часов, живопись – 12 часов, два экзамена по композиции, сочинение, русский устный и историю СССР. Итого тоже 7. И при этом с перспективой никуда не попасть.
За месяц до приемных экзаменов я с отцом вновь отправилась в институт. Мои работы посмотрел завкафедрой графики и тоже «успокоил» меня, сказав, что попробовать поступать нужно, но я вряд ли поступлю. Но ведь в армию меня не возьмут, нужно подготовиться и тогда, возможно, я поступлю на следующий год. Я совсем приуныла. Завкафедрой обратил внимание на орденские планки отца, пришпиленные к кителю. Они принялись выяснять, на каких фронтах воевали во время войны, в каких частях, где оказались в конце войны. Я стояла в стороне и печально слушала фронтовые воспоминания.
Школьные экзамены я сдала на «отлично». Когда готовилась к экзаменам по истории, отец достал атлас со схемами военных сражений и начал мне показывать, какие войска откуда наступали, как ударила с флангов конница Александра Невского и где были расположены редуты Багратиона.
Общую картину портила четверка по физкультуре.
Я подала документы в институт и получила возможность посещать подготовительные курсы при институте. В большом классе сажали двух натурщиков, абитуриенты рисовали и писали, а институтские преподаватели заходили в класс и давали рисующим советы. Среди поступающих преобладали юноши. Мне казалось, что их облик излучает уверенность и оптимизм. Кроме того, у многих в институте были знакомые. Они тоже заходили в класс и шепотом давали своим друзьям ценные советы. Я чувствовала себя сиротливо. Перспективу мне уже озвучили. Предстояло просто пройти все круги и услышать отрицательный ответ.
Однако, посещая эти занятия, я стала замечать преобладающую манеру, в которой были выполнены многие рисунки. Это было подчеркивание геометрических форм головы, намеренная геометризация объекта. Голова обрабатывалась так, что становилась похожей на граненый стакан. Когда я попыталась подражать такой манере, впервые услышала похвалу от преподавателя. До меня начало доходить, чего от меня хотят и что называется «хорошим рисунком» и «выявлением формы».
Еще один случай подкрепил мою догадку. Я нашла удобное, с моей точки зрения, место и начала рисовать натурщика. Вдруг появился рыжий дядя в берете и в усах и согнал меня, заявив, что это «его место». Я вышла в коридор и горько заплакала. Мимо проходил преподаватель.
—Девочка, чего ты плачешь? (Ну, точно, как в сказке).
— Я села рисовать, а какой-то дядька меня согнал, сказал, что это его место.
Преподаватель рассмеялся, взял меня за руку и повел на кафедру рисунка. Оказалось, что он был завкафедрой рисунка. Он вынул учебные рисунки и принялся мне их показывать, объясняя их сильные стороны и те требования, которые институт предъявляет к рисунку. Чем больше он показывал, тем сильнее становилось мое убеждение, что я все правильно поняла.
Начались экзамены. Экзамены по рисунку и живописи длились 3 дня. 4 часа до обеда – рисунок, 4 часа после обеда – живопись. К вечеру я приползала домой и мгновенно засыпала. Я гранила головы, а на голове – носы, виски, лоб, подбородок, губы и прочие «узловые» моменты. Позже оказалось, что эта манера геометризации и выявления формы называется «харьковской школой рисунка».
Мне поставили 4 и по рисунку, и по живописи. Число поступающих сразу сократилось вдвое. У меня появилась слабая надежда. Вступительный балл по специальности был 12. Предстояло сдать еще два экзамена по композиции.

Серия сообщений "рассказики":
Часть 1 - мемуарчики часть1
Часть 2 - мемуарчики часть2
...
Часть 8 - Лена маленькая
Часть 9 - Лена большая
Часть 10 - Абитуриентка
Часть 11 - Абитуриентка. Часть 2
Часть 12 - В ИНСТИТУТЕ
...
Часть 38 - Натурщики
Часть 39 - Запомнилось...
Часть 40 - Еду я, еду