В наших биографиях отразилась биография всей страны,
годы застоя были для нас годами расцвета,
то есть годы нашего расцвета пришлись как раз на годы застоя.
М.Жванецкий

ИСКУССТВО НАГЛЯДНОЙ АГИТАЦИИ

Вся семья была занята поиском работы для меня. Сестра дергала своих знакомых, но к профессии художника никто из них не имел никакого отношения. Опрашивались знакомые знакомых и их родственники. Наташа была человеком коммуникабельным. Наконец она притащила молодого человека, работавшего фотографом в рекламном комбинате. Дело в том, что в институте преподавали фотографию, и я очень ею увлекалась. Без устали щелкала ФЭДом, Зенитом, а потом, занавесив окно в кухне, печатала свои снимки. Конечно, до профессионала мне было далеко. Мальчик внимательно рассматривал мои снимки, делал замечания и сказал, что если бы он умел рисовать, то не лез бы ни в какую фотографию. У графики свои большие возможности. Потом он показал свои снимки, и я сразу ощутила собственную беспомощность. На травяном луге резвились голые волосатые парни. Все это было снято широкоугольным объективом, и, не смотря на юношеское хулиганство, в фотографиях ощущался простор, ветер и свобода. Облака были наполнены ветром, а трава развевалась и волновалась в своем движении, создавая вокруг обнаженных тел фееричный танец. Фотограф ушел, усугубив чувство моей ненужности.

Следующий вариант поиска работы внес некоторое разнообразие в печальные будни. Очередной знакомый сестры повел нас к своему приятелю- руководителю фотостудии при каком-то ДК. Фотограф был по совместительству художником-пейзажистом. На стенах большой комнаты висели вперемежку акварели и фотографии. Это было служебное помещение, где проводились занятия студии. В то же время оно носило следы жилья: в комнате спали, ели и выпивали. Фотографу-художнику-пейзажисту было за 30, он был худощавым светловолосым мужчиной со светлыми водянистыми глазами и реденькой растительностью на лице. Манера поведения, интерьер студии, друзья, развалившиеся на диване — все претендовало на некую богемность. Я явилась с папкой, где лежали мои рисунки. Хозяин помещения вел себя покровительственно, гости пили вино, раскрепощенные девицы сидели на мужских коленях и курили. Вся компания жужжала о возвышенном. Я чувствовала себя бедным родственником на этом празднике жизни. Надо мной висел дамоклов меч невостребованности. Посидев немного, мы с сестрой отправились домой. На следующий день фотограф-пейзажист позвонил мне и, туманно намекнув на какие-то возможные перспективы в поисках работы, пригласил меня вновь посетить его логово. Я послушно согласилась, пообещав как-нибудь заглянуть к нему в гости. Много позже, во времена зарождающегося дикого капитализма заборы пестрели объявлениями о приглашении на работу, где за неделю можно было, выполняя что-то несложное, заработать внушительную сумму. О самой работе, ее характере и необходимых для ее выполнения навыков, скромно умалчивалось. Так вот, приглашение пейзажиста очень смахивало на такие объявления.
Вечером пришла с работы сестра. Я рассказала ей о звонке из ДК. Сестра была старше меня на 5 лет, поэтому сразу оценила перспективу отношений. «Не вздумай к нему ходить»,— предупредила меня Наташа,— «ишь, козел, нашел дуру -девочку».
Пейзажист, однако, оказался настойчивым. Он позвонил мне на следующий день. Я дипломатично принялась отнекиваться от необходимого для трудоустройства визита. Тогда фотограф напрямую спросил: «Вы, что, считаете меня каким-то диким бугаем?» Я подтвердила его предположение. Пейзажист прочитал мне нотацию, ведущей темой которой было отрицание моих гнусных предположений
Я сидела в печали дома и читала Достоевского. Мне казалось, что я постепенно схожу с ума.
Недалеко от нашего дома находился мебельный комбинат, и мама узнала, что там нужен художник- оформитель. Я отправилась трудоустраиваться на комбинат. Меня направили к парторгу. Рассказала, что окончила художественный институт, умолчав, однако, о том, что совершенно не имею опыта оформительской работы. Видимо, комбинат остро нуждался в наглядной агитации, и меня взяли, пообещав платить 140 рублей в месяц.
По штатному расписанию художника в комбинате не предусмотрели. Поэтому зачислили меня слесарем 5 разряда в механический цех. Каждое утро я должна была являться в цех, делая книксен начальнику, чтобы он меня увидел и поставил мне «трудодень». Настоящим моим руководителем был парторг по фамилии Петренко. Вернее, командующих было много, и все давали мне задания, пока парторг не заявил, что заказы будут идти через него. Я попробую перечислить всех своих командиров (дай Бог, не забыть кого-нибудь!). Итак, парторг Петренко, его заместитель по идеологии юрист Роженко, начальник механического цеха, комсорг Саша, начальник отдела кадров, начальник месткома, главный агитатор, завхоз. Да, еще не забыть бы директора!
У меня была собственная мастерская с рукомойником, рабочим столом, выбракованным гардеробом и внутренним телефоном. Рядом, за стенкой находился архив с архивариусом Васей- инвалидом с церебральным параличом. Заболевание, тем не менее, не помешало Васе обзавестись кучей наследников. Как оказалось позже, Вася потихоньку на меня «стукачил», докладывая парторгу, если я куда-нибудь уходила.
Еще одним стукачом в ближайшем окружении был комсорг Саша. Когда-то он был простым рабочим, потом его «выдвинули» в комсорги. Саше понравилась должность освобожденного комсомольского вожака, это было гораздо приятнее, нежели в цеху пилить доски, и он с рвением принялся за руководящую деятельность. У Саши появился проникающий до печенок мудрый взгляд. Он весь день ходил по цехам и навязчиво вникал в жизнь молодого поколения. Появившись у меня в мастерской, Саша принялся выпытывать у меня, читала ли я произведения запрещенного тогда Солженицына. Я по глупости сказала, что читала напечатанный в одном из толстых журналов рассказ «Один день из жизни Ивана Денисовича». Саша вцепился в меня мертвой хваткой. Сверля проникновенным взглядом, комсорг принялся выковыривать мои впечатления. Я отвечала ему и при этом четко понимала, что этот разговор для меня опасен. Комсорг повадился ходить ко мне в мастерскую очень часто, и каждый раз в разговоре с ним я пыталась соблюдать «технику безопасности», стараясь перевести беседу с элементами допроса в другое русло.
Вскоре на комбинат прислали на практику группу студентов из Закарпатья. Среди них было несколько девочек. Одну из них комсорг загрузил комсомольскими делами и стал водить эту Маричку ко мне в мастерскую, придумывая в качестве повода выпуск каких-то информационных бюллетеней и стенгазет, отражающих процесс обучения студентов. Пока я рисовала в стенгазетах елки, сосны, Карпаты и прочие атрибуты лесообрабатывающей промышленности, Саша украдкой пробовал девушку «на ощупь».
Наконец, комсорг, сверкая строгим взором, попросил у меня отдать ему на вечер ключи от мастерской. В ночную смену он намеривался выпускать стенгазету. Я даже догадывалась, с кем будет проходить это комсомольское мероприятие. После получения ключей, семейный Саша стал несколько застенчивее и заглядывал ко мне реже. Наверное, он опасался, что я тоже могу «настучать» о его шалостях. Он всех мерил на свой аршин.
Работы было много. Я писала по 10 объявлений в день о найме рабочей силы, социалистические обязательства для каждого цеха, стенгазеты, объявления о партийных, профсоюзных и комсомольских собраниях, плакаты по технике безопасности, лозунги на ткани и на планшетах, рисовала «Комсомольский прожектор», таблички и т. д. Мне приходилось учиться на ходу многому такому, чему в художественном институте на отделении графики не учили. Искусству наглядной агитации меня учили парторг и его заместитель по идеологии.
Как-то Петренко вызвал меня к себе в кабинет и выдал бумаженцию с текстом о том, что тогда-то и там-то состоится партсобрание с такой-то повесткой.
Обычно вызов к парторгу происходил следующим образом: Петренко звонил мне по телефону и спрашивал: «А чем это Вы там занимаетесь?». При этом я всегда чувствовала за собой некую несостоявшуюся провинность и докладывала свою программу на текущий день. После чего следовала следующая фраза с оттенком угрозы: «А ну-ка, зайдите ко мне немедленно». Я снимала рабочий, замызганный краской халат и отправлялась через весь комбинат в здание администрации.
Парторг пристально следил за соблюдением нравственности на вверенной ему территории. Он живо интересовался, кто с кем, когда и где, при этом являя собой образец личности, соблюдающей моральный облик строителя коммунизма. Забегая вперед, скажу, что однажды на комбинате появилась новая медсестра, и сердце истинного ленинца не выдержало. Вразнос пошла семейная жизнь, страсть захватила парторга в свои цепкие лапы, и никакие доводы рассудка не действовали. Пока же Петренко еще не дошел до этого жизненного этапа и потому был всецело занят тем, чтобы личные чувства сотрудников не нарушали рабочего ритма комбината. Отсутствие с моей стороны признаков интереса к кому-либо на комбинате, видимо, волновало парторга. Однажды он спросил у меня, нравится ли мне кто-нибудь из окружающего меня рабочего класса? Я нагло ответила ему, что предпочитаю заниматься личной жизнью не на работе. После этого Петренко несколько обмяк. Его интерес, рвение и желание вынюхивать не находили пищи. Впрочем, это-всего лишь лирическое отступление.
Итак, парторг дал мне записку, и я отправилась к себе в мастерскую писать объявление. Взяла плотный лист коричневатой бумаги, красную гуашь и быстро написала текст плакатными перьями. Подождав, пока краска подсохла, я понесла свернутый большой рулон в кабинет шефа. Он прочел объявление, шевеля губами, и заявил: «Нэ годыцця!. Шо Вы все написали красной краской? Нужно так: строчку- красной, обвели синей, другую строчку – зеленой, обвели желтой и так далее!». Я не стала спорить. Взяла неэстетичное объявление и пошла в обратный путь, мысленно ругаясь и отплевываясь от полученных указаний. В мастерской взяла чистый лист белой бумаги и написала то же самое по рецепту Петренко: красную строку обвела синей краской, зеленую- желтой, синюю- оранжевой. Зрелище было аховое. Но мне не было стыдно. Было тоскливо и противно. Я опять дождалась, чтобы краска подсохла и вновь потащилась к парторгу. Он разложил лист на полированном столе и удовлетворенно подытожил: «Ну, вот, можете ведь, когда хочете!».
На комбинате был очень распространен такой вид деятельности, как маркетри- аппликация из шпона различных пород дерева. Местные умельцы из кусочков тонко нарезанной древесины выклеивали розы, портреты, пейзажи и прочую икебану. Главное, чтоб все было «как живое». Затем аппликацию наклеивали на ДСП, шлифовали, заливали полиэфиром, вновь шлифовали, и полированная деревянная доска становилась украшением интерьера работника комбината. Это художественная самодеятельность грела душу работяг, создавала ощущение творческой деятельности. Наверное, потом их жены демонстрировали полированные доски гостям, а может быть, и дарили их родным и знакомым с гордыми словами: «Это Вася сам, своими руками сделал!». Руководство комбината снисходительно смотрело на то, что рабочие, укутав в газету свой шедевр, выносили свои доски через проходную. Конечно, после художественного института я видела, что все это народное творчество было довольно низкого качества. Я имела возможность видеть хорошие образцы маркетри и флорентийской мозаики в музеях и в репродукциях. Но начинать что-то объяснять человеку, который горд своим произведением, не собиралась. Каждый украшает свою жизнь по своему разумению. Конечно, можно было бы наладить производство шахматных или декоративных столиков, применять маркетри для декорирования мебели. Для этого нужно было разработать нормальные образцы, создать специальный участок… Но в условиях, когда мебель расхватывали, выстраиваясь в очереди, эти излишества казались лишними.
Однажды парторг притащил в мастерскую очередные полированные розы и, поставив шедевр на стол, ожидал от меня восхищения. Не дождавшись, Петренко восторженно сказал: «Вот, если бы Вы освоили это искусство!». «А зачем?»— резонно поинтересовалась я. Я представила, как в свободное от соцобязательств время, вырезаю из шпона розы, руководствуясь эстетическими вкусами парторга, и мне стало скучно и тошно.
Апофеозом моей деятельности на мебельном комбинате стало панно размером 6 метров на 2. Дело было так: Однажды ко мне в мастерскую пришел заместитель парторга по идеологии – юрист Роженко. Он принес журнал «Агитатор». Издавался такой журнальчик на газетной бумаге в цветной обложке. Журнал содержал идеологические нормативы, которые рекомендовались для озвучивания среди трудовых масс. На одной из страниц был напечатан горизонтальный плакат. По бокам плаката размещались головы колхозницы со снопом и сталевара с кочергой. Посредине, между двумя головами были изображены коровы, фермы и грузовые машины. Внизу, по ширине всего плаката красовалась надпись «Наш труд- тебе, Родина!». «Вот,— сказал Роженко,— вот это все изобразишь, только коров и машин не надо. Вместо них нарисуешь мебель».
—А что это будет?— изумилась я.—Это какая-то ерунда. При чем тут колхозница и сталевар?
— Молчи и делай, что я сказал. Я — начальник.
Мне притащили 2 подрамника 2 х3 метра, выдали ткань и краски. Я принялась натягивать холст на подрамник, вкладывая в этот процесс всю свою девичью силу. Натяжка холста казалась тугой и прочной. Однако, после грунтовки холст несколько провис и его пришлось подтягивать. Высунув от старания язык, я красила волосы рабочего и колхозницы желтой краской, глаза были голубые, с бликом, щеки румяные. Двуспальная кровать между представителями двух основных общественных классов была разделана «под орех» деревянной текстурой. Внизу, под всем этим безобразием крупными красными буквами сияла надпись «Наш труд— тебе, Родина!».
Роженко в задумчивости стоял перед готовым шедевром, в чем-то напоминая роденовского мыслителя.
—Нет, нас могут неправильно понять.— наконец изрек юрист. — Нужно переделать. Мужика передвинешь к бабе, а вместо кровати нарисуй нашу стенку (имелась в виду мебельная стенка, которую выпускал в то время комбинат).
—Вы себе представляете все это?!— возмутилась я —Это что, опять 6 метров на 2 перекрашивать?
Юрист напряг чело, мысленно тасуя 2 планшета, чтобы путем перестановки получить желаемый результат. Но вариантов было всего 2 и оба сомнительные.
—Я начальник, — запальчиво изрек зампарторга по идеологии,— я сказал, —переделывай.
Мне выдали новый холст, и я вновь высунула язык от старания. И вот мое произведение вывесили на стене одного из цехов, и, глянув на панно, я прошептала «Ужас!».
Занимаясь на комбинате изобразительной текучкой, я постоянно искала себе другую работу, но никаких творческих горизонтов не просматривалось. А чтобы жизнь не казалась сахаром, по указанию Петренко меня отправили еще и на соревнование сандружинниц. В строю с другими девицами я маршировала под звуки марша: «Кап-кап-кап, из ясных глаз Маруси капают слезы на копье». Мы бегали в комбинезонах и противогазах, таскали на носилках тяжеленного парня с забинтованной ногой и головой. Нормальная безумная жизнь. Возвращение в свою мастерскую показалось мне почти счастьем.
Однажды парторг вызвал меня к себе в кабинет. На его столе красовался макет-эскиз наглядной агитации какого-то гипотетического производства. На тонкой проволоке была укреплена ширмочка, изображающая череду планшетов: соцобязательства, портреты передовиков и ветеранов, показатели роста производства и т. д. Доминантой высилась стойка с чеканным портретом Ленина. Внизу, закрывая места крепления проволочек с основанием, красовалась клумба, изготовленная из зеленой резиновой губки. Губка была утыкана гвоздиками, шляпки которых были выкрашены в разные цвета. Они изображали цветочки.
—Вы можете сделать копию такой наглядной агитации?— спросил парторг.
—Могу,— ответила я.
Через два дня копия была готова. Я с удовольствием красила гвоздики яркими красками. Парторг остался доволен.
Позже я узнала, какой остроумный ход провернул стойкий ленинец Петренко. В поисках заработка к нему пришли заезжие художники. Они предложили украсить территорию комбината наглядной агитацией. Стоила эта работа несколько тысяч. Повторенный мной макет, был изготовлен этими ребятами. Петренко решил обойтись малой кровью, и дал мне «спецзаказ», а художникам показал фигу, ничего не заплатив. Штатному художнику предстояло осуществлять в натуре все, что было на эскизе. Причем на зарплате эта эпохальная работа никак бы не отражалось.
Однажды над городом пронесся ураган, срывая со стен цехов большие панно. Нужно было все переделывать. Тут как раз Петренко подыскал опытного художника оформителя. Необходимо было как- то вежливо меня вытурить. Парторг, сверкая грозным взором, спросил: «Вот, Вы работаете у нас уже полгода. А что Вы сделали для нас такое значительное?»
Я сунула ему собственную тетрадь учета, где записывала всю изготавливаемую текучку.
— Вы хотите меня уволить? Да я сама постоянно ищу себе работу!
Такой неожиданный поворот удивил и возмутил парторга. Ему казалось, что работать здесь, под его чутким руководством— большое счастье. Наверное, я была не лучшим художником-оформителем. Мне хотелось чего-то другого, но этого другого не было. И неизвестно, где это самое, другое, нужно было искать. Я написала заявление об уходе и на следующий день уволилась. Вновь предстояло искать работу.
 

Серия сообщений "рассказики":
Часть 1 - мемуарчики часть1
Часть 2 - мемуарчики часть2
Часть 3 - мемуарчики часть3
Часть 4 - мемуарчики часть 4
Часть 5 - Об этнографии и не только
Часть 6 - Мелочи жизни
...
Часть 38 - Натурщики
Часть 39 - Запомнилось...
Часть 40 - Еду я, еду