Знаковое имя — Марина Цветаева. Ее помнят, ее любят, ее читают, о ней говорят и спорят. О трагической жизни Марины Цветаевой выпущены десятки книг, написаны тысячи статей и защищены диссертации.

Какой была великая Марина Цветаева?

С разрешения издательства «Вагриус» мы начинаем публикацию дневников Георгия Сергеевича Эфрона, сына Марины Цветаевой на нашем сайте.

Каждый день в течение нескольких лет Георгий Эфрон вел свой дневник. Удивительный документ, к сожалению, долгие годы скрытый от исследователей и почитателей таланта Марины Цветаевой.

Редакция сайта 1001

Никола́й Миха́йлович Амо́сов (6 декабря 1913, ок. Череповца — 12 декабря 2002, Киев) — советский (украинский) хирург-кардиолог, русский писатель.

Автор новаторских методик в кардиологии, автор дискуссионных работ по геронтологии, проблемам искусственного интеллекта и рационального планирования общественной жизни («социальной инженерии»).

Биография

Родился в крестьянской семье. В 1935 вместе со своей первой женой поступил в Архангельский медицинский институт, окончил его с отличием в 1939. Параллельно учился в в Заочном индустриальном институте и в 1940 также получил диплом инженера с отличием. На войне был полевым хирургом, прооперировал более 40000 раненых. В 1944 заключил второй брак (с медсестрой Лидией Денисенко). В марте 1953 защитил докторскую диссертацию и возглавил кафедру в Киевском медицинском институте. В 1960 году возглавил отдел биоэнергетики Института кибернетики Академии наук Украины. В 1968 году был назначен на должность заместителя директора по науке Киевского научно-исследовательского института туберкулеза и грудной хирургии. Одновременно он возглавлял кафедру грудной хирургии Института усовершенствования врачей (1955—1970). С 1983 — директор Института сердечно-сосудистой хирургии. За огромные заслуги перед Украиной Николая Амосова признали «человеком века в Украине», как Богдана Хмельницкого и поэта Тараса Шевченко. С 1962 по 1979 год избирался депутатом Верховного Совета СССР, народным депутатом СССР (1989—1991).

Эта книга написана -- страшно сказать -- в 1976 году, то есть в то время, которое потом назвали "застойным". Можно сказать и по-другому: это было мертво-стабильное время, никаких перемен, никаких даже шевелений в сторону перемен не предвиделось и даже не предчувствовалось.

Конечно, все понимали, что быстро стареющий Брежнев рано или поздно уйдет, но он был окружен такой сплоченной группой соратников (сообщников), что даль не проглядывалась даже на две-три фигуры вперед. Ну, уйдет Брежнев, но ведь рядом с ним Андропов, Черненко, Суслов, Гришин, Громыко, Устинов, Щелоков... Непробиваемая толща кадров, готовых занять место Генсека и удерживать существующую стабильность, то есть застой. И потом эти взаимные аэродромные чмокания-целования с Живковым, Чаушеску, Кадаром, Гереком... Надеяться было не на что.

А я в начале шестидесятых годов начал прозревать или, точнее сказать, прозрел. Как и почему это получилось -- об этом и книга. Прозрение процесс необратимый. В слепых можно ходить хоть сто лет, но, раз увидев, нарочно уже не ослепнешь. Разве что зажмуриваться, да и то от увиденного не уйдешь.

И вот я стал писать книгу о том, как я прозрел, о том, что я увидел и понял.

Тут совпало несколько дополнительных обстоятельств, которые тоже сыграли свою роль.

Анна Ахматова, услышав у Марины Цветаевой в стихах что-то о смерти, воскликнула: "Ты с ума сошла! В стихах все сбывается!" А я как раз написал одно стихотворение. Где-то вычитал, что Страдивари потому делал такие драгоценные скрипки, что брал для этого дерево, в которое ударила молния. Скорее всего -- легенда. Но, во всяком случае, легенда красивая. И вот стихотворение у меня заканчивалось:

Вот что дереву нужно, чтоб начало петь,

Редкий жребий,
Чтоб горний огонь снизошел,
Чтобы вдоль по волокнам тугим
До корней прокатилась гроза,
Опалив, закалив,
Словно воина сердце в бою.
Я созрел, я готов, я открыто стою.
О, ударьте в меня, небеса!

Ну, вот небеса и бабахнули. В 1973 году, в возрасте сорока девяти лет -- операция в онкологическом институте им. Герцена (при желании читайте об этом подробнее в повести "Приговор").

Врачи думают, что больные ничего не слышат, не знают. А шушуканье за спиной трудно было не слышать: три месяца, от силы -- шесть. Потоки метастазы, легочная температура, как бы вялая пневмония -- картина известная... Когда же прошел год и пошел второй, я сказал себе: вот, ты хотел, чтобы небеса ударили в тебя, они и ударили. Но более того, они дают тебе дополнительный срок жизни. Зачем? Чтобы ты протирал штаны в ЦДЛ? Нет, тебе дан дополнительный срок, чтобы ты написал свою главную книгу. К 1976 году книга была готова.

Рязанская поэтесса Нина Краснова (она же и профессиональная машинистка) сказала мне однажды: "Все твои повести, это как деревня с ее домами, деревьями, колодцами, амбарами и прудами, а эта рукопись как церковь, венчающая деревенский пейзаж". Пусть будет так. Правда, когда я спросил у Нины Петровны: "А что же в этом случае моя новая повесть "Смех за левым плечом"? -- Краснова не растерялась: "Это крестик на церковке"...

Книга "Последняя ступень" писалась без оглядки по многим причинам, и первая из них та, что было бы смешно даже и помышлять об ее опубликовании в то время. Ну а если написать и спрятать, то какие же могут быть оглядки? Это некоторые с их квартирными "эпопеями" да с карикатурами на русского солдатика "линяли за бугор", а я даже в уме не держал. Где родился, там и пригодился. Передиктовал рукопись машинистке, размножил до шести-семи экземпляров. Хранились: два экземпляра в Москве в надежных, домах и семьях, один экземпляр в Париже, один в Сан-Франциско, один во Франкфурте-на-Майне, но везде с твердым уговором: без моего ведома из рук не выпускать.

Но время шло. Чувство опасности притуплялось, я стал давить рукопись почитывать то одному человеку, то другому. В общей сложности "тираж" прочтения составил, вероятно, около полусотни. Называть всех, кто прочел, ни к чему, упомяну лишь Леонида Максимовича Леонова, да еще Александра Львовича Казембека, русского дворянина, эмигранта в Париже, основателя партии "Младороссов", в программе которой было соединить Советскую власть (вернее, сталинское единоначалие и государственность) с монархией. Идея кажется смешной, но не настолько уж. Ведь Сталин уже и был самодержцем, и если бы не вывели его из строя 28 февраля 1953 года, народ, возможно, провозгласил бы его даже императором.

Так вот, реакция этих двух людей. Леонов: "Вообще ходит человек по Москве с водородной бомбой в портфеле и делает вид, что там у него бутылка коньяку".

Александр Львович, после войны возвратившийся из парижской эмиграции в Москву, оказался одним из первых читателей рукописи. Помню, я сидел в кресле в его комнате, а он ходил мимо меня своими мелкими шажками, ходил не целый ли вечер, никак не решаясь на вынесение приговора. Потом остановился на секунду: "Во-первых, это -- блистательно, во-вторых, по-русски -- доблестно!.." И тотчас вышел из комнаты. Завышенную восторженность оценки (а она была еще выше, чем изображено здесь) надо отнести за тот счет, что Казембек всю жизнь прожил с этими идеями, но высказать их (по крайней мере, в такой форме и в таком объеме) не высказал. А между тем потекли годы. Издательство "Посев" во Франкфурте-на-Майне освоить рукопись не смогло ("Нас разнесут!"). Самое большое, что они сделали, это извлекли оттуда небольшую главку о Ленине и под названием "Читая Ленина" издали ее отдельной брошюркой.

Сейчас могу сказать, на сердце руку положи, что удерживали от публикации меня не боязнь, не страх (скорее инерция), однако не на последнем месте был и этический момент. Может быть, даже на первом месте. Ведь я отчетливо понимал, что некоторые "персонажи" е книге легко узнаваемы, и "персонажам" это может вовсе не понравиться. А я им, между тем, обязан столь многим, что огорчать их никак не хотелось бы.

Даю ли я себе отчет в том, что многие мысли, идеи, положения были подраздерганы за двадцать лет мною самим в других книгах либо статьях, частично другими людьми, частично самим временем? В частностях -- да, но в большом и целом основная концепция остается, мне кажется, злободневной. Впрочем возможному читателю судить об этом будет легче, нежели автору. Должен заметить, что где-то в середине срока хранения рукописи, я перечитал ее и сделал некоторые вставочки, уточнения и дополнения. Это означает, что я и сам видел, как время идет, и что оно меняет не только обстановку в стране, но и меня самого.

Владимир Солоухин

Дмитрий Антонович Волкогонов родился в Забайкалье, в станице Мангут, в 1928 году. Доктор философских и доктор исторических наук, профессор, член-корреспондент российской Академии наук, генерал-полковник. Председатель Комиссии при президенте по военнопленным, интернированным и пропавшим без вести. Отец расстрелян как «враг народа», мать умерла в ссылке. Д.А.Волкогонов окончил танковое училище, Военно-политическую академию. Проходил службу в различных должностях, завершив ее заместителем начальника Главного политуправления, откуда был удален за демократические взгляды. Был начальником Института военной истории, снят с должности за «очернение советской истории». Автор более 30 книг по философии, истории, политике. Наиболее известна в стране и за рубежом его трилогия «Вожди» в шести томах («Ленин», «Троцкий», «Сталин»).

   

 

 

/lnr-portal.su/templates/dd_dreamnight_38/images/blockheader.png" target="_blank">http://lnr-portal.su/templates/dd_dreamnight_38/images/blockheader.png), linear-gradient(rgb(107, 107, 107) 0px, rgb(122, 122, 122) 15%, rgb(110, 110, 110) 50%, rgb(92, 92, 92) 50%, rgb(105, 105, 105) 100%) no-repeat;">