НИКОЛАЕВ ВИКТОР (Живый в помощи Вышняго)
«В церковь входил человек. Немногим, стоящим на паперти, почудилось – он шел в парадной офицерской форме: тусклое золото звезды в просвете погона и на груди рубиновый отблеск ордена… Но Виктор был одет по-гражданке, и свой орден он оставил дома в верхнем ящике письменного стола».
Так начинается роман Виктора Николаева «Живый в помощи», названием для которого автор избрал первую строку 90-го православного Псалома. Этот универсальный и поражающий своим совершенством христианский Оберег сыграл более чем значительную роль в судьбе воина-интернационалиста.
Казалось, ничто не могло спасти умиравшего от опухоли мозга Виктора, лежащего в нейрохирургическом отделении военного госпиталя. Давнее ранение, полученное в ходе боевых действий, поздно поставленный диагноз… Две недели больной не приходил в сознание. Он был безнадежен. Лечащий врач рассеянно курил и молча разводил руками. Рядом с больничной койкой на стуле сидела поникшая жена Виктора. Пробиваясь сквозь тяжкую грусть и пелену отчаяние, с ее губ слетали слова молитвы – «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небесного водворится…».
Ночами Виктор бредил. Он видел серое и пыльное афганское небо, цепь гор на горизонте, всполохи выстрелов, слышал шум винтов, треск пулеметных очередей. Объятый пламенем вертолет медленно разваливался на куски, иссушенная солнцем равнина стремительно росла перед глазами. Цепляясь побелевшими пальцами за разорванный край обшивки, Виктор пытался вырваться наружу, освободиться, умчаться прочь от этой злой и бесприютной земли, на которой замерли в неестественных позах тела его погибших друзей. Но он не мог, что-то его удерживало…
«Вертушка грузно врезалась с высоты около тридцати метров в свое же минное поле, не дотянув до взлетной полосы нескольких десятков шагов. Виктор выполз первым, так как лежал «удобнее» всех – на груде тел. Летный шлем расколот, соленая кровь струйками льется из носа, рта и ушей прямо за пазуху».
Вестников смерти, обступивших умирающего воина плотным кольцом, разметал светлый ангельский вихрь. Светящиеся тени с прозрачными крыльями за спиной тихо взяли на руки тяжело дышавшего человека. Измученного, израненного, не способного даже кричать.
Виктора оперировали четвертый час. Четвертый час подряд его жена читала 90-й Псалом. Мистические серебряные нити православной молитвы, этого непостижимого кода бытия, произносимого любимым человеком, незримо сплетали спасительный покров.
По всем медицинским критериям Виктор должен был умереть. Опухоль была неоперабельна. Но офицер всеми силами цеплялся за жизнь, он не мог так просто уйти, не мог смиренно склонить голову перед лицом фатального врачебного диагноза. Само понятие фатализм было бесконечно противно его природе. Ему так много еще нужно было успеть. Написать книгу, воспитать дочь. И он выжил, справился, победил. С Божией помощью. Это было настоящее чудо…
Приходя в сей грешный мир, каждый человек имеет свое уникальное предназначение. Цель существования, тяжелую или относительно легкую. Но, несмотря на предначертанное свыше, хомо сапиенс свободен в выборе. Он волен злоупотребить или же, наоборот, по достоинству распорядится бесценным даром свободы. По собственному разумению человек может стать либо Сыном Божиим либо топором судьбы, до поры до времени обрушивающимся на головы невинных жертв. Правильный выбор всегда достается дорогой ценой, однако и награда за него весьма существенна. Но дело не в награде… Сознательно встав на путь борьбы со злом, даже не понимая до конца его природу, человек превращается в легко уязвимую мишень. И нужно обладать огромным мужеством, чтобы не рухнуть под его (зла) сокрушительными ударами.
Виктор свой выбор сделал практически без колебаний. И вся его военная жизнь, изложенная в романе, больше напоминающем философско-документальную хронику, служит тому наглядным примером. Афганская война на страницах произведения предстает во всей своей черноте и святости (фраза В. Николаева).
«Живый в помощи» подобен яркой вспышке, шоку, потрясению. Когда держишь в руках эту удивительную и одновременно пугающую книгу с погибшим воином на обложке, распятом в перекрестье прицела, время останавливается. Забываешь о минутах, часах, погружаясь в пучину войны с ее героями и предателями, палачами и мучениками, потоками крови и мистическим рождением нового человека. «Живый в помощи» – это тяжелая исповедь, покаяние, личностная победа над злом. Но победа не гордой человеческой натуры, что по определению невозможно, а внутренне преображенного офицера-вертолетчика Виктора и его друзей-однополчан, как погибших, так и оставшихся невридимыми.
Роман Виктора Николаева является своеобразным памятником воинскому героизму простых русских солдат. Неброскому и повседневному, без бульварной патетики и «возвышенной» словесной трескотни. Героизму скорбному, пропахшему гарью и потом, с чередой тяжелых утрат и нечеловеческих лишений.
«Живый в помощи» – это бесконечный полет над дикой афганской пустыней, мрачными горами, одинокими оазисами чужой и враждебной жизни. Полет под ливнем душманских пуль, зенитных снарядов, здесь и там пересекаемый дымными трассами американских «стингеров».
Лишь преодоление череды серьезных испытаний формирует личность. Только столкнувшись лицом к лицу со смертельной опасностью можно понять, чего ты на самом деле стоишь. Смерть бывает разной, и от сознательного выбора человека здесь тоже очень многое зависит. Бывают случаи, когда короткой самоотверженной смертью, можно сказать больше, чем долгой правильной жизнью.
«– Ну, толкни ногой. – Его голос уже терял сладость и приобретал едкие нотки. – Они ведь трупы, – доходчиво пояснял он, – они уже подохли. Толкнешь и жену потом увидишь. А хочешь, с нами будешь… Уважаемым у нас будешь.
«Дух» нависал справа, а «душок»-интеллигент слева. Напрягая волю Сергий сделал шаг к яме, к своим товарищам. Еще один. Спутники несколько воспряли, хотя по лицу Сергия ничего понять не могли. Он сделал еще шаг и закачался. Они его как-то даже услужливо поддержали, мягко подталкивая вперед, предлагая сделать еще один, последний шаг. Капитан не двигался. Этих двоих и всю толпу вновь начинала разбирать злость.
– Ну?! Русский?!
От согласного кивка его головы «духовскую» кучу качнуло. Гортанное: «Ха-а-и-и! – взорвало воздух и вновь повисла звенящая тишина, чуть подмешанная крысиным писком.
Толпа в особой духовной жажде сузилась к русскому капитану и мученическим телам его подчиненных. Крысы клубились в яме в два-три слоя, деловито переползая друг по дружке или суча лапами по глиняным стенам их вместилища. В следующую секунду толпа онемела.
С криком: – Ма-а-ма! Мам-ка-а! – Сергий воздел на уровне плеч руки и… все. Толпа отпрянула.
На краю громадного крысятника лежали два изуродованных тела русских солдат, но там не было ни капитана, ни интеллигента, ни заросшего щетиной «духа». Из ямы взвился хриплый рев нечеловеческой боли, хрыканье сотен челюстей и почти младенческий визг этих странных животных, и еще треск пожираемой плоти и мелких костей. Все еще не верящие в случившееся нелюди вперились в дымящееся живой кровью дно, в окно преисподней, где куча четырехпалых черных гадин жадно вгрызалась в человеческую плоть. Упоенные кровью животные стали бросаться друг на друга, и злейший мстил смертью слабейшему. Над ямой повисло тошнотворно-сладкое марево смерти.
Через несколько минут пиршество кончилось. Два дочиста обглоданных скелета, трупы десятков крыс и почти нетронутое тело русского капитана, который, видимо, умер от перелома позвоночника и болевого шока».
В МИРЕ БУДЕТЕ ИМЕТЬ СКОРБЬ; НО МУЖАЙТЕСЬ: Я ПОБЕДИЛ МИР (Евангелие от Иоанна, 16:33)

* * *
В первый раз с Виктором Николаевичем Николаевым довелось встретиться на его творческом вечере, организованном Международным Фондом славянской письменности и культуры. Встреча проходила в Центральном Доме Литераторов (ЦДЛ).
Как отметили многие присутствовавшие, Николаев полностью соответствовал образу воина-христианина – главного героя «Живый в помощи». Образу собирательному и в тоже время персонифицированному. Серьезный, немногословный, в меру категоричный, идейный патриот с большой буквы, человек-загадка. Он ни разу не улыбнулся. Был выдержан и подчеркнуто вежлив.
Также на встречу пришел боевой товарищ Виктора Николаева капитан-вертолетчик Николай Николобай. Невысокого роста, плотненький, с внимательным взглядом и стальным рукопожатием. Сидя в сторонке и несколько смутившись от всеобщего внимания, Николобай не проронил за весь вечер ни единого слова. Только в конце мероприятия он нехотя обмолвился, что никто из летчиков-однополчан не ожидал от Виктора столь недюжих литературных талантов.
«24-ки, идя кильватерным маятником, прикрывали пушками и собой идущих впереди. Четыре борта шли по ущелью на солнце, не имея возможности из-за узкого коридора изменить курс. От полуденного марева и лобовых ослепительных световых лучей горизонт стал троиться, искажая истинное очертание вершины ущелья. Колька нервничал оттого, что не мог определить настоящую высоту и удаление от быстро надвигающейся стены. И вдруг... капитан Николобай задохнулся в резком всхрипе. На краю скалы с-т-о-я-л-а... его двухлетняя дочь! Колька в крике рванул ручку управления вертолета на себя для мгновенного набора высоты, чтобы перескочить ребенка. Под ним в это мгновение мелькнула смертельно приблизившаяся пустая каменистая вершина. Реальная, немыслимая, тысячная быль войны. Спасти Николобая и экипаж в ту смертельную секунду от неизбежного удара о скалу могло только Чудо. Для того Господь и поставил туда его дочь».

* * *
«Вдруг он почувствовал, что сзади кто-то идет. Виктор машинально обернулся – никого. Медленно побрел дальше к своей даче. Нет, кто-то явно шел следом. Он вновь обернулся. Невидимый некто стоял совсем близко.
- Ну? Говори, что хочешь?
Виктор почти не взволновался, он был необычно спокоен. И вдруг раздался ровный, обычный голос:
- Хочешь много денег за новую книгу? Переверни в ней Крест.
И... все. Только шум взлетающих уток, порыв ветра, согнувший камыш, и вновь полный штиль. Виктор, мурашковый и возбужденный, дошел до дачного домика и рассказал о случившемся близким».
Он никогда не перевернет Крест, даже если земля разверзнется под ногами и звезды спадут с неба! Виктор скорее умрет, чем пойдет на лукавую сделку с силами зла, не раз терзавшими его душу. Он исполнил предначертанное. Он победил! Его книга является настоящим духовным оружием.
Я преклоняюсь перед этим человеком!