Сегодня,на открывшейся в Москве книжной ярмарке,было представлено полное собрание сочинений великого советского писателя Андрея Платоновича Платонова,в числе которых роман "Счастливая Москва".
Каждое утро, просыпаясь, Москва Честнова долго смотрела на
солнечный свет в окне и говорила в своем помышлении: "Это
будущее время настает", и вставала в счастливой безотчетности,
которая зависела, вероятно, не от сознания, а от сердечной силы
и здоровья. Затем Москва мылась, удивляясь химии природы,
превращающей обыкновенную скудную пищу (каких только нечистот
Москва не ела в своей жизни!) в розовую чистоту, в цветущие
пространства ее тела. Даже будучи сама собой, Москва Честнова
могла глядеть на себя, как на постороннюю, и любоваться своим
туловищем во время его мытья. Она знала, конечно, что здесь нет
ее заслуг, но здесь есть точная работа прошлых времен и
природы, -- и позже, жуя завтрак, Москва мечтала что-то о
природе -- текущей водою, дующей ветром, беспрерывно
ворочающейся, как в болезненном бреду, своим громадным
терпеливым веществом... Природе надо было обязательно
сочувтвовать -- она столько потрудилась для создания человека,
-- как неимущая женщина, много родившая и теперь уже шатающаяся
от усталости...
Москва Честнова не решилась отдалять коммунизм из-за бедности в
жилищах и своего права на дополнительную площадь, -- она
промолчала и дала жильцу подушку и одеяло. Жилец стал жить, по
ночам он вставал и подходил на цыпочках к постели спящей
Москвы, чтобы укрыть ее одеялом, потому что она ворочалась,
раскрывалась и прозябала; по утрам же он никогда не ходил в
уборную при квартире, не желая загружать ее своею гадостью и
шуметь водой, а отправлялся в публичный клозет на дворе. Через
несколько дней жизни в квартире Честновой весовщик уже укреплял
каблуки на стоптанных туфлях Москвы, втайне чистил ее осеннее
пальто от приставшего праха и согревал чай, с радостью ожидая
пробуждения хозяйки. Москва сначала ругала весовщика за
подхалимство, а потом, чтоб изжить такое рабство, ввела со
своим жильцом хозрасчет -- стала штопать его носки и даже брить
его щетину по лицу безопасной бритвой.
Небрежный и нечистоплотный от экономии своего времени,
Самбикин чувствовал мировую внешнюю материю как раздражение
собственной кожи. Он следил за всемирным развитием событий день
и ночь, и ум его жил в страхе своей ответственности за всю
безумную судьбу вещества.
По ночам Самбикин долго не мог заснуть от воображения
труда на советской земле, освещенного сейчас электричеством. Он
видел сооружения, густо оснащенные тесом, где ходили неспящие
люди, укрепляя молодые доски из свежего леса, чтобы самим
держаться на высоте, где дует ветер и видно, как идет ночь по
краю мира в виде остатка вечерней зари. Самбикин сжимал свои
руки от нетерпения и радости, а потом вдруг задумывался во
мраке, забывая моргать по полчаса. Он знал, что тысячи
юношей-инженеров, сдавших свою смену, сейчас тоже не спят, а
ворочаются в беспокойстве в общежитиях и в новых домах -- по
всей равнине страны, а иные, только улегшись на отдых, уже
бормочут и постепенно одеваются обратно, чтобы уйти опять на
постройку, потому что их ум начала мучить одна забытая днем
деталь, грозящая ночной аварией.
Самбикин вставал с кровати, зажигал свет и ходил в
волнении, желая предпринять что-либо немедленно. Он включал
радио и слышал, что музыка уже не играет, но пространство гудит
в своей тревоге, будто безлюдная дорога, по которой хотелось
уйти.
