Хэнк подвел меня к пустому грузовику с полквартала длиной, который стоял на погрузочной платформе.
- Жди здесь.
Потом подбежали несколько черных мусульман с тачками, выкрашенными паршивой комковатой белой краской, вроде смеси белил с куриным пометом. Каждая тачка была с верхом нагружена окороками, которые плавали в жидкой водянистой крови. Нет, в крови они не плавали, они угнездились в ней, как пули, как пушечные ядра, как смерть.

Меня привели в другое помещение. В воздухе, в больших воротах высоко в стене - полбыка, а может, и целый, да, подумать только, целые быки, все четыре ноги, и один из них появился в отверстии, на крюке, только что зверски убитый, бык приблизился и остановился прямо надо мной, прямо надо мной повис на этом крюке.
"Его только что убили, - подумал я, - только что убили эту треклятую тварь. Как же они отличают быка от человека? Откуда им знать, что я не бык?"
- ДАВАЙ, РАСКАЧИВАЙ!
- Раскачивать?
- Вот именно - ПОТАНЦУЙ С НИМ!
-Что?
- О господи! Джордж, иди сюда!
Джордж встал под дохлым быком. Он схватил его. РАЗ. Побежал вперед. ДВА. Побежал назад. ТРИ. Пробежал дальше вперед. Бык двигался почти параллельно полу. Кто-то нажал кнопку, и ему пришел конец. Ему пришел конец ради мясных лавок всего мира. Ему пришел конец ради болтливых и капризных, хорошо выспавшихся и бестолковых домохозяек всего мира, надевающих в два часа пополудни свои халаты, затягивающихся вымазанными в помаде сигаретами и не чувствующих почти ничего.

Они только и ждали, что я брошу работу. Я замечал взгляды, улыбки, когда они думали, что я не смотрю. Так просто отдавать им победу я не хотел. Я шел за очередным быком. Настоящий спортсмен. Последний рывок классного обессиленного спортсмена. Я шел за мясной тушей.
Так продолжалось два часа, потом кто-то крикнул:
- ПЕРЕРЫВ!
Я заслужил это. Десятиминутный перерыв, чашечка кофе, и они не заставят меня бросить работу. Я пошел вслед за ними к фургону-закусочной. Я уже видел пар, поднимавшийся от кофе в ночи; я уже видел пирожки и сигареты, булочки и бутерброды в электрическом свете.
- Эй, ТЫ!
Это был Хэнк. Хэнк, как и я.
- Да, Хэнк?
- Прежде чем уйти на перерыв, полезай вон в тот грузовик, выведи его и перегони в восемнадцатый бокс.
Это был грузовик, который мы только что нагрузили, тот, что с полквартала длиной. Восемнадцатый бокс находился напротив, на другой стороне площадки.
Я ухитрился открыть дверь и подняться в кабину. Там было мягкое кожаное сиденье, сиденье было такое уютное, что я понял: если не бороться со сном, он скоро меня одолеет. Водить грузовики я не мастер. Посмотрев вниз, я увидел с полдюжины переключателей, тормозов, педалей и прочего. Я возился с педалями и переключателями, пока грузовик не тронулся с места, после чего я перегнал его на другую сторону площадки, в восемнадцатый бокс, всё время думая только о том, что когда я вернусь, фургона-закусочной уже не будет. Для меня это была трагедия, настоящая трагедия. Я поставил грузовик на место, выключил мотор и минутку посидел, наслаждаясь мягкостью и уютом кожаного сиденья. Потом я открыл дверь и выбрался из кабины. Я не заметил ступеньки или того, что там должно было находиться, и рухнул на землю в своем окровавленном халате и христовом шлеме, упал как подкошенный. Больно не было, я ничего не почувствовал. Встал я как раз вовремя, чтобы увидеть, как фургон-закусочная выезжает за ворота и удаляется по улице. Я увидел, как они, смеясь и закуривая, возвращаются к погрузочной платформе.
Я снял сапоги, снял халат, снял шлем и направился к будке у входа на площадку. Я швырнул халат, сапоги и шлем на барьер. Старик посмотрел на меня:
- Ты что? Бросаешь такую ХОРОШУЮ работу?
- Скажи им, пускай вышлют мне деньги за два часа работы, а лучше скажи, пускай засунут их себе в жопу, мне наплевать!
Я вышел. Перейдя улицу, я зашел в мексиканский бар и выпил кружку пива, а потом на автобусе поехал домой. Американский школьный двор опять меня победил.

две фотографии,которые мне нравятся,Грейс Слик и Дженис Джоплин...

Случайное фото,снятое ранним утром на фестивале Вудсток Burk Uzzle стало знаменитым,благодаря использованию его на обложке фильма посвященному празднику хиппи - «Вудсток. Три дня мира и музыки".На фото запечатлены парень и девушка,знакомые три месяца,и как теперь выясняется,прожившие в дальнейшем долгую счастливую жизнь.Ник и Бобби Эрколайн,которым теперь ок. шестидесяти,были немало удивлены,став символом эпохи.Сами они говорят:“Это честное представление о жизни целого поколения. Когда мы смотрим на эту фотографию,мы видим наше поколение..."

Этот небольшой рассказ Буковски,рекомендовал к прочтению небезызвестный Веничка Ерофеев.Мне он тоже почему-то понравился более всего.Напором и простотой.Кажется,описанная в нём эпоха была именно такой - суровой,но правдивой,ещё не пахнущей дерьмом современного глянцевого журнала...

Детина Барт был самым большим негодяем на Западе. Он обладал самой быстрой пушкой на Западе и переебал на Западе больше разнообразных баб, чем любой другой. Он не любил мыться, выслушивать собачий бред и признавать чье-либо превосходство. К тому же он водил на Запад караваны переселенцев, и ни один мужчина его лет не прикончил больше индейцев, не выебал больше баб и не поубивал больше белых.

Детина Барт был велик, он знал это, и все это знали. Даже пердел он незаурядно, громче обеденного гонга, да и язык у него был неплохо подвешен. Работенка Детины Барта состояла в том, чтобы благополучно довести фургоны до места, натянуть всех дамочек, прикончить кое-кого из мужчин, а потом вернуться за очередной партией груза. У него были черная борода, грязная задница и сверкающие желтые зубы.

Только что он по самые уши засадил молодой жене Билли Джо, а самого Билли Джо заставил смотреть. Он велел жене Билли Джо поболтать Билли Джо, пока сам он занят делом. Вот что он заставил ее говорить:

— Ах, Билли Джо, этот флагшток проткнул меня от манды до глотки, я едва дышу! Спаси меня, Билли Джо! Нет, Билли Джо, не надо меня спасать!

Когда Детина Барт кончил, он заставил Билли Джо вымыть его орган, а потом они все вместе пошли и вкусно отобедали ветчиной из конины и лимской фасолью с печеньем.

На другой день им повстречался одинокий фургон, без всякой охраны кативший по прерии. Поводья держал тощий малыш лет шестнадцати с явно выраженной прыщавостью. Детина Барт подъехал.

— Эй, малыш, — сказал он.

Малыш не ответил.

— Я к тебе обращаюсь, малыш...

— Поцелуй меня в жопу, — сказал малыш.

— Я — Детина Барт,— сказал Детина Барт.

— Поцелуй меня в жопу, Детина Барт, — сказал малыш.

— Как тебя звать, сынок?

— Все зовут меня Малыш.

— Слушай, Малыш, на одном-единственном фургоне через эту индейскую территорию никто не проедет.

— А я попробую.

— Смотри, малыш, яйца твои, — сказал Детина Барт и уже пришпорил было коня, когда занавески фургона раздвинулись и появилась шустрая девчонка с сорокадюймовой грудью, чудесной большой жопой и глазами как небо после славного дождичка. Она стрельнула глазками в Детину Барта, и его огромный флагшток затрепетал, вонзившись в луку седла.

— Если не поедешь с нами, Малыш, тебе не поздоровится.

— Отъебись, старик, — сказал Малыш, — мне не нужны сраные советы стариков в грязном нижнем белье.

— Я убиваю людей, стоит им только разок моргнуть,— сказал Детина Барт.

Малыш спокойно сплюнул на землю. Потом вытянул руку и почесал промежность.

— Старик, ты мне надоел. Лучше катись, чтоб я тебя больше не видел, а не то будешь у меня похож на кусок швейцарского сыра.

— Малыш, — сказала девчонка, наклонившись к нему, отчего вывалилась наружу одна грудь, а у солнца встал маленький лучик, — Малыш, по-моему, этот человек прав. В одиночку нам с этими ебучими индейцами не справиться. Не будь засранцем. Скажи человеку, что мы едем с ними.

— Мы едем с вами, — сказал Малыш.

— Как звать твою девчонку? — спросил Детина Барт.

— Медвяная Роса, — сказал Малыш.

— И перестаньте пялиться на мои сиськи, мистер,— сказала Медвяная Роса,— а не то так тресну, что своих не узнаете.

Поначалу все шло хорошо. Произошла стычка с индейцами у каньона Синие Яйца. Тридцать семь индейцев убито, один взят в плен. Американцы обошлись без потерь. Детина Барт отдолбил пленного индейца в очко, а потом нанял его поваром. Произошла еще одна стычка, у Трипперного каньона, тридцать семь индейцев убито, один взят в плен. Американцы обошлись без потерь. Детина Барт отдолбил...

Само собой, Детина Барт воспылал страстью к Медвяной Росе. Он не мог глаз от нее отвести. Дело было в жопе, главным образом в жопе. Однажды он так засмотрелся, что упал с лошади, и один из двух поваров-индейцев рассмеялся. После чего остался только один повар-индеец.

Как-то раз Детина Барт отправил Малыша вместе с охотниками загнать бизона. Детина Барт дождался, когда они ускакали, а потом спешно направился к фургону Малыша. Он вскочил на сиденье, раздвинул занавески и вошел. Медвяная Роса сидела посреди фургона на корточках и мастурбировала.

— Боже мой, крошка, — сказал Детина Барт, — не растрачивай себя попусту!

— Пошел к черту,— сказала Медвяная Роса, отдернув пальчик и уткнув его в Детину Барта,— пошел к черту, дай мне заняться любимым делом!

— Твой мужик совсем о тебе не заботится, Медвяная Роса

— Он заботится обо мне, засранец, просто мне этого не хватает. Просто после месячных я распаляюсь.

— Слушай, крошка...

— Уебывай!

— Слушай, крошка, смотри-ка...

И он вынул свою камнедробилку. Она была вся лиловая и то и дело подергивалась, как гиря в дедовских часах. На пол по капле стекала вязкая жидкость.

Медвяная Роса долго не могла отвести глаз от этого инструмента. Наконец она вымолвила:

— Не вздумай воткнуть в меня эту треклятую штуковину!

— Не криви душой, Медвяная Роса.

— НЕ ВЗДУМАЙ ВОТКНУТЬ В МЕНЯ ЭТУ ТРЕКЛЯТУЮ ШТУКОВИНУ!!!

— Но почему? Почему? Ты только посмотри!

— Я и смотрю!

— Но почему ты не хочешь?

— Потому что я люблю Малыша.

— Любишь? — сказал, рассмеявшись, Детина Барт. — Любишь? Это всё сказки для идио­тов. Только посмотри на этот треклятый тесак! С ним никакая любовь не страшна!

— Я люблю Малыша, Детина Барт.

— А вот мой язычок, — сказал Детина Барт, — самый лучший язычок на всем Западе!

Он высунул язык и проделал им несколько гимнастических упражнений.

— Я люблю Малыша, — сказала Медвяная Роса.

— Ну и хуй с тобой, — сказал Детина Барт, рванулся вперед и напрыгнул на Медвяную Росу. Пришлось изрядно попотеть, засовывая эту штуковину, а когда ему это удалось, Медвяная Роса завопила благим матом. Он успел пошуровать в ней раз семь, а потом почувствовал, как его грубо оттаскивают.

ЭТО БЫЛ МАЛЫШ, ВЕРНУВШИЙСЯ С ОХОТЫ.

— Мы приволокли тебе бизона, разъебай. А теперь, если натянешь штаны и выйдешь отсюда, мы уладим все остальное.

— У меня самая быстрая пушка на Западе, — сказал Детина Барт.

— Я проделаю в тебе такую дыру, что по сравнению с ней твой задний проход покажется порой на коже, — сказал Малыш. — Ладно, пора с этим кончать. Я проголодался. Охота на бизонов возбуждает аппетит...

Мужчины сидели вокруг костра и смотрели. Чувствовалось, как что-то назревает. Женщины в фургонах молились, мастурбировали и пили джин. У Детины Барта были тридцать четыре зарубки на пушке и плохая память. У Малыша на пушке зарубок не было. Но он обладал такой самоуверенностью, с какой всем остальным нечасто до той поры приходилось встречаться. Казалось, Детина Барт нервничает куда больше. Он одним глотком ополовинил фляжку виски, потом подошел к Малышу:

— Слушай, Малыш...

— Чего, разъебай?...

— Я хочу сказать, ну чего ты взъерепенился?

— Я тебе сейчас яйца отстрелю, старик!

— За что?

— Ты путался с моей бабой, старик!

— Послушай, Малыш, неужели ты не понимаешь? Эта бабенка стравливает двух мужиков. А мы просто-напросто пляшем под ее дудку.

— Я не намерен выслушивать твой бред, папаша!Отвяжись и стреляй! Настал твой конец.

— Малыш...

— Отвяжись и стреляй!

Мужчины у костра оцепенели. С Запада подул слабый ветер, и пахнуло конским дерьмом.Кто-то закашлялся. Женщины сидели в фургонах на корточках, пили джин, молились и мастурбировали.Сгущались сумерки.

Детина Барт и Малыш разошлись на тридцать шагов.

— Стреляй, дерьмо куриное, — сказал Малыш, — стреляй, бабник трусливый!

Меж занавесками фургона неслышно возникла женщина с винтовкой. Это была Медвяная Роса. Она уперла приклад в плечо и прищурись, глядя на мушку.

— Ну, давай, хвастливый насильник, — сказал Малыш, - СТРЕЛЯЙ!

Рука Детины Барта рванулась к кобуре. В сумерках прогремел выстрел. Медвяная Роса опустила дымящуюся винтовку и вновь скрылась в фургоне. На земле лежал мертвый Малыш с дыркой во лбу. Детина Барт сунул свою неиспользованную пушку обратно в кобуру и зашагал к фургону.
Светила луна.

посвящается всем...нам...)))

код сгенерирован конвертером видеоссылок

Время,отпущенное нам,просачивалось сквозь пальцы,смешивалось с водами царицынских прудов,осатвляя в сумерках сны о екатерининской эпохе...

от Андрея Белого,прямиком к Павлу Филонову,понесло меня сегодня...

Андрея Белого можно по праву считать предтечей кубизма,экспрессионизма,...зма,...зма...в мировой литературе...

Мокрый, скользкий проспект пересекся мокрым проспектом под прямым, девяностоградусным углом; в точке пересечения линий стал городовой...
И такие же точно там возвышались дома, и такие же серые проходили там токи людские, и такой же стоял там зелено-желтый туман. Сосредоточенно побежали там лица; тротуары шептались и шаркали; растирались калошами; плыл торжественно обывательский нос. Носы протекали во множестве: орлиные, утиные, петушиные, зеленоватые, белые; протекало здесь и отсутствие всякого носа.13 Здесь текли одиночки, и пары, и тройки-четверки; и за котелком котелок: котелки, перья, фуражки; фуражки, фуражки, перья; треуголка, цилиндр, фуражка; платочек, зонтик, перо.
Но параллельно с бегущим проспектом был бегущий проспект с все таким же рядом коробок, нумерацией, облаками; и тем же чиновником.
Есть бесконечность в бесконечности бегущих проспектов с бесконечностью в бесконечность бегущих пересекающихся теней. Весь Петербург -- бесконечность проспекта, возведенного в энную степень.
За Петербургом же -- ничего нет.

А вот еще любимый мною писатель,чье творчество является продолжением линии Достоевского...

В дубовой столовой раздавалось хрипенье часов; кланяясь и шипя, куковала серенькая кукушка; по знаку старинной кукушки сел Аполлон Аполлонович перед фарфоровой чашкою и отламывал теплые корочки белого хлеба. И за кофием свои прежние годы вспоминал Аполлон Аполлонович; и за кофием -- даже, даже -- пошучивал он:
-- "Кто всех, Семеныч, почтеннее?"
-- "Полагаю я, Аполлон Аполлонович, что почтеннее всех -- действительный тайный советник". Аполлон Аполлонович улыбнулся одними губами:
-- "И не так полагаете: всех почтеннее -- трубочист..."
Камердинер знал уже окончание каламбура: но об этом он из почтенья -- молчок.
-- "Почему же, барин, осмелюсь спросить, такая честь трубочисту?"
-- "Перед действительным тайным советником, Семеныч, сторонятся..."
-- "Полагаю, что -- так, ваше высокопрев-ство..."
-- "Трубочист... Перед ним посторонится и действительный тайный советник, потому что: запачкает трубочист".
-- "Вот оно как-с", -- вставил почтительно камердинер...
-- "Так-то вот: только есть должность почтеннее..."
И тут же прибавил:
-- "Ватерклозетчика..."
-- "Пфф!.."
-- "Сам трубочист перед ним посторонится, а не только действительный тайный советник..."
И -- глоток кофея. Но заметим же: Аполлон Аполлонович был ведь сам -- действительный тайный советник.

О, если б я ничего не делал только из лени. Господи, как бы я тогда
себя уважал. Уважал бы именно потому, что хоть лень я в состоянии иметь в
себе; хоть одно свойство было бы во мне как будто и положительное, в котором
я бы и сам был уверен. Вопрос: кто такой? Ответ: лентяй; да ведь это
преприятно было бы слышать о себе. Значит, положительно определен, значит,
есть что сказать обо мне. "Лентяй!" - да ведь это званье и назначенье, это
карьера-с. Не шутите, это так. Я тогда член самого первейшего клуба по праву
и занимаюсь только тем, что беспрерывно себя уважаю. Я знал господина,
который всю жизнь гордился тем, что знал толк в лафите. Он считал это за
положительное свое достоинство и никогда не сомневался в себе. Он умер не то
что с покойной, а с торжествующей совестью, и был совершенно прав. А я бы
себе тогда выбрал карьеру: а был бы лентяй и обжора, но не простой, а,
например, сочувствующий всему прекрасному и высокому. Как вам это нравится?
Мне это давно мерещилось. Это "прекрасное и высокое" сильно-таки задавило
мне затылок в мои сорок лет; но это в мои сорок лет, а тогда - о, тогда было
бы иначе! Я бы тотчас же отыскал себе и соответствующую деятельность, - а
именно: пить за здоровье всего прекрасного и высокого. Я бы придирался ко
всякому случаю, чтоб сначала пролить в свой бокал слезу, а потом выпить его
за все прекрасное и высокое. Я бы все на свете обратил тогда в прекрасное и
высокое; в гадчайшей, бесспорной дряни отыскал бы прекрасное и высокое. Я
сделался бы слезоточив, как мокрая губка. Художник, например, написал
картину Ге. Тотчас же пью за здоровье художника, написавшего картину Ге,
потому что люблю все прекрасное и высокое. Автор написал "как кому угодно";
тотчас же пью за здоровье "кого угодно", потому что люблю все "прекрасное и
высокое". Уважения к себе за это потребую, преследовать буду того, кто не
будет мне оказывать уважения. Живу спокойно, умираю торжественно, - да ведь
это прелесть, целая прелесть! И такое себе отрастил бы я тогда брюхо, такой
тройной подбородок соорудил, такой бы сандальный нос себе выработал, что
всякий встречный сказал бы, смотря на меня: "Вот так плюс! вот так уж
настоящее положительное!" А ведь как хотите, такие отзывы преприятно слышать
в наш отрицательный век, господа.

Сегодня,видимо,день Достоевского.Из всего прочитанного мне нравится эта небольшая вещь,уж очень я узнаю в ней себя,и вижу в ней,скорее,не памфлет,но апофеоз человека из подполья...)))

...знаете ли, господа, в чем состоял главный пункт моей злости? Да в том-то и состояла вся штука, в том-то и заключалась наибольшая гадость, что я поминутно, даже в минуту самой сильнейшей желчи,постыдно сознавал в себе, что я не только не злой, но даже и не озлобленный человек,что я только воробьев пугаю напрасно и себя этим тешу. У меня пена у рта, а принесите мне какую-нибудь куколку, дайте мне чайку с сахарцем, я,пожалуй, и успокоюсь. Даже душой умилюсь, хоть уж, наверно, потом буду вам на себя скрежетать зубами и от стыда несколько месяцев страдать бессонницей.Таков уж мой обычай.

Я не только злым, но даже и ничем не сумел сделаться: ни злым, ни добрым, ни подлецом,ни честным, ни героем, ни насекомым. Теперь же доживаю в своем углу, дразня себя злобным и ни к чему не служащим утешением, что умный человек и не может серьезно чем-нибудь сделаться, а делается чем-нибудь только дурак. Да-с, умный человек девятнадцатого столетия должен и нравственно обязан быть существом по преимуществу бесхарактерным; человек же с характером, деятель, - существом по преимуществу ограниченным. Это сорокалетнее мое убеждение. Мне теперь сорок лет, а ведь сорок лет - это вся жизнь; ведь это самая глубокая старость. Дальше сорока лет жить неприлично,пошло, безнравственно! Кто живет дольше сорока лет, - отвечайте искренно,честно? Я вам скажу, кто живет: дураки и негодяи живут. Я всем старцам это в
глаза скажу, всем этим почтенным старцам, всем этим сребровласым и благоухающим старцам! Всему свету в глаза скажу! Я имею право так говорить,потому что сам до шестидесяти лет доживу. До семидесяти лет проживу! До восьмидесяти лет проживу!.. Постойте! Дайте дух перевести...

код сгенерирован конвертером видеоссылок Начало 70-х годов. Наивная и невинная Бесс Макнейл живет с матерью и Дороти ("Додо"), женой только что умершего брата, в коммуне со строгими религиозными традициями на западе Шотландии. Окружающие воспринимают Бесс как большого ребенка, она наделена детской верой и способностью общаться напрямую с Богом. Она выходит замуж за Яна, который старше и опытнее ее, он работает на нефтяной платформе в открытом море. В деревушке с ее пуританскими нравами многие с сомнением относятся к этому браку. Невинная Бесс потрясена теми тайнами и радостями физической любви, в которые ее посвящает более опытный Ян. В течение недолгого счастливого периода пара наслаждается друг другом и своей любовью. Когда Ян должен отправляться на очередную смену на нефтяную платформу, Бесс охватывает отчаяние. Долгие телефонные разговоры не в состоянии заглушить ее тревогу. Она молит Бога, чтобы Ян вернулся к ней. И вскоре ее молитва оказывается услышана, но совсем не так, как ей хотелось бы. Ян возвращается домой парализованным, получив опасную для жизни травму головы в результате взрыва на платформе. Ян понимает, что никогда не сможет снова быть вместе с Бесс, и просит, вернее, требует, чтобы она завела любовника. Поначалу Бесс отказывается, но, поверив в то, что это вернет Яну мужество бороться за жизнь, она бросается во все тяжкие. Когда ей кажется, что у Яна наблюдаются признаки выздоровления, она подвергает себя еще более унизительным ситуациям, несмотря на осуждение семьи и Церкви. Она верит, что случится чудо и Ян вернется к ней. Ради него и их любви она готова рискнуть своей жизнью. Великолепная режессура Ларса Фон Триера,блестщая,непосредственная игра Эмили Уотсон не оставляющая вас равнодушными,её дебют. 1996 - Каннский кинофестиваль Гран-при жюри - Ларс фон Триер 1997 - Премия «Сезар» Лучший зарубежный фильм - Ларс фон Триер

Сегодня сорок дней,как умер дядя.Брат
заехал вчера,сообщив -
завтра поминки.
Сорок дней.
Надо же!
Трудно не затеряться
в адском круговороте.
- Во сколько,стало быть?
- В час.
- Ну,да,да,- и тут же отмазки
про себя,как увильнуть.
Не люблю всего этого.
Да и родственники мы -
только похороны,да свадьбы.
Вообщем,нашел сегодня,
что сказать,-
к-хм..,кх-м..,- соврать.
Не разберусь,
что и лучше -
соврать другу,
брату,
прохожему,наконец,
или
самому себе,
с чинным видом сидя на поминках...