пуськи бякие |
|
|
Путин и черная дыра |
|
Метки: астрономия астрология путин политтехнологии |
дальше про себя |
Надо сказать, что мы никогда не жили только своей семьей. Вечно кто–то из родни жил вместе с нами. Зимой родители забирали в город бабушку Марину. Она тихонько сидела у печки в одной из маленьких узких комнаток нашей квартиры и шепотком что–то рассказывала, наощупь пытаясь освоиться с окружающим пространством.
У нас жила, пока училась и пока не обзавелась собственным жильем, моя тетя Мария (Рутя, как стали мы все ее называть с легкой руки Игоря, которому было не выговорить имя Маруся), мамина сестра.
Старшая папина дочь Валя (у нас разница в возрасте 20 лет!) тоже во время учебы жила в нашей семье. Мама относилась к детям отца от других браков не просто терпимо, а удивительно хорошо. Настолько хорошо, что после смерти папы мой брат Юра, у которого были свои проблемы во взаимоотношениях с отцом, сказал ей, что видит в ней вторую мать.
Эта традиция — давать приют родным, которые в этом нуждаются, — сохранилась в нашей семье до сих пор. При жизни родителей у нас жили во время учебы мои двоюродные сестры. Прошли десятилетия — и уже мои племянники и племянницы, дети этих сестер жили в нашем доме, получая образование в питерских институтах. Павел, муж моей самой старшей сестры, так и зовет меня — «хозяйка гостиницы», потому что редкое лето проходит без гостей, а мы всегда им рады, хотя разрастаются семьи близких, да и моя семья меньше не становится.
Я все реже вижу вокруг себя такую клановость, какая существует в нашей семье. Окружающие чаще стремятся к обособлению, а мне жаль прерывать связи с людьми, близкими по крови и духу. Видимо, это тоже от родителей.
Кровная и душевная связь существует в нашей семье не только с маминой родней, но и с некоторыми папиными родичами. В Москве у меня есть две сестры Ирины — одна родная, другая двоюродная. Родная родилась во втором отцовском браке. У нас с ней много общего — мы похожи внешне, и интересы в юности у нас во многом совпадали: она занималась в театральном коллективе, я тоже, она педагогиня — преподает химию в школе, и тоже учу детей, правда не химии, а литературе. Короче, нам всегда есть о чем поговорить. Многое у нас и не совпадает, особенно заметны эти расхождения становятся с годами: она убежденная, даже яростная коммунистка, каковой стала уже после разрушения Союза, я же скорее аполитична с уклоном к либерализму. Но все это не мешает нам чувствовать себя родными людьми.
Вторая Ирина моложе меня на несколько лет. Она дочь младшего папиного брата Александра, умершего довольно рано. У Ирки ещё две сестры — Лариса и Тамара, но с ними близких контактов как–то не случилось. Зато с Иришкой мы, едва познакомившись 35 лет назад, почувствовали себя очень родными людьми, и до сих пор наши редкие встречи и телефонные звонки в радость обеим. Нам интересны проблемы друг друга, проблемы детей, хочется быть в курсе событий в семьях друг друга.
К сожалению, с другими родственниками отца таких связей не завязалось. В значительной степени эти связи разрушились после развала Союза, да и папина смерть оборвала многие ниточки. Знаю только, что была у меня в Одессе тетя Рита, ее покойный ныне сын Володя и его дочь Наташа. Мы бывали раньше у нее, но что с ней сталось в перестроечные времена — не знаю. Несколько раз пыталась это выяснить, но безуспешно, а самой теперь попасть на самостийную Украину все не удается. Был у отца еще старший брат Владимир. Геройский летчик, китель которого был неподъемным от орденов. После его смерти связь с семьей дяди Володи прервалась. Они тоже жили в Одессе — его жена Галина Константиновна, дочь Эмма и внук Костя. Где они, что с ними — не знаю. У отца была и еще одна сестра — Женя Олидорт. Жила она с мужем Гришей и дочерью Ирой во Львове. Еще при жизни папы что–то их развело. Причины ссоры я не знаю, но контакты с тех пор прервались, как это ни печально. Я пыталась по старому львовскому адресу установить их нынешнее пребывание, но мне это не удалось. Не удивлюсь, если мои одесские-львовские родственники теперь пребывают за пределами СНГ.
Собиралась размышлять о себе, но говорила о родных и близких. Это и понятно. Здесь моя основа, база всего, что сделало меня. А что же такое я?
Иногда, пытаясь разобраться в мироустройстве, я ловлю себя на том, что, читая разные источники с более или менее философским осмыслением сущего мира, вижу, что точкой отсчета может быть все, что угодно. Объясняя мир с любого конца, мы все равно находим в нем какую–то логику. С жизнью отдельного человека то же самое. Мы все — часть того общества, в котором живем и в котором формируемся. И с этой точки зрения наша социальная сущность объясняет и нашу индивидуальность. Каждый человек имеет два взаимоисключающих стремления: быть как все и отличаться от других. Наедине с собой мы иные, чем среди себе подобных. С возрастом происходит неизбежное стремление слить эти две свои ипостаси в единое целое. В ком–то побеждает индивидуальность и получается Лев Гумилев или Дмитрий Лихачев, в других же верх берет социальное начало, и выходит какая–нибудь базарная склочная баба. Конечно, результатом победы индивидуальности может стать не только взлет духа, но и его глубокое падение. Но победа социальности вряд ли может продемонстрировать что–либо кроме проявлений стадности. Думаю, что умные люди додумались до этого и без меня, но и я додумалась до этого сама, чем горжусь: сдается мне, что личность — от Бога, а социальность — от зверя. Социальность = стадность. Есть же такое мнение, что человек — социальное животное.
Надо сказать, что в других меня умиляют дилетантские попытки философствовать. Себе же я этот грех прощаю, хотя понимаю, что все мои умопостроения о мироустройстве банальны до невозможности.
Метки: жизнь семья философия биография |
земля из космоса |
|
|
продолжим. |
Моя мама, Анна Васильевна, часто сравнивала свою жизнь с судьбой героини когда–то популярного фильма «Светлый путь». Ей казалось, что из ничтожества деревенской бедноты она вознеслась на незаслуженную высоту, став в конце жизни супругой ученого, женой профессора.
Мама родилась в бедной деревеньке под Тихвином со странным названием — Валя. Говорят, что когда–то эти земли принадлежали помещику, у которого была дочь по имени Валентина, с которой произошла какая–то роковая история. Вот в ее честь и назвал хозяин этих земель одну деревню — Валюшкой, другую — Валей, получила это название река и железнодорожная станция неподалеку.
Мамино детство выпало на самые страшные для русской деревни годы 20–го века. Многодетная семья, в которой она выросла, страшно бедствовала. У мамы было 5 братьев и 4 сестры. После войны из братьев в живых остался только один, да и жизнь ему спасло, как это ни парадоксально, то, что войну он провел в тюрьме. Чтобы представить себе жизнь колхоза «Красная нива», в котором работала мама и все члены ее семьи, достаточно прочесть платоновский «Котлован».
Перед войной мама готовилась к важнейшему событию в своей жизни: с выращенной ею телочкой она должна была поехать на ВДНХ! Начавшаяся война эти планы порушила. Мужики ушли воевать, а маму мою с ее семиклассным образованием назначили председателем сельского совета. Кормить блокадный Ленинград, налаживать жизнь в деревне, нести ответственность за все, что происходит, пришлось 23–летней девчонке. Тихвин то оказывался в руках фашистов, то в него опять входили наши войска. В лесах партизанили 15—17–летние мальчишки. Мама с ужасом вспоминала потом, как ранней весной 1942 года шла пешком в Тихвин, до которого 40 километров, а из подтаявшего снега были видны поднятые вверх, замороженные руки и ноги убитых солдат. До сих пор в этих лесах и болотах находят тела погибших тогда.
Вот в эти–то страшные времена и произошло знакомство моих родителей. Отец со своей частью расположился в деревне, а сельские острословы вскоре сочинили частушку:
Председатель сельсовета
Ничего не делает,
Только кудри завивает,
За евреем бегает.
А потом отец загремел в штрафбат. О его гибели мама узнала раньше, чем пришло его письмо из госпиталя. Да и письмо–то было не от него. Медсестра сообщала, что он умирает после ранения и хотел бы проститься. Мама помчалась в город Молотов (нынешняя и прежняя Пермь), забрала отца и выходила его в деревне с помощью травок, данных бабушкой Журавлихой, да бабой Олей Вальской. В 43 году они зарегистрировали свой брак, и отец вновь отправился на фронт. А в октябре 44 года появился на свет мой брат Игорь.
Всю свою послевоенную жизнь мама посвятила семье. Жили мы в коммуналке, в которую поселили нашу семью сразу же после возвращения отца с фронта и перевода его из Москвы в Ленинградский Институт Советской торговли. А не поехали мои родители в столицу, потому что моя деревенская бабушка Марина ослепла во время войны, так и не увидев ни одного из своих внуков. Мама не могла оставить родителей, и отец выбрал Ленинград местом нашей жизни.
Наша коммуналка не была похожа на «воронью слободку». Это старая питерская квартира. Нашему дому больше сотни лет. Не знаю, кто здесь жил до войны, но старые хозяева сюда не вернулись, а въехавшие в эту квартиру мои родители застали в ней разрушенный снарядом потолок в одной из комнат, трещины на стенах, дровяную плиту на кухне и три печи, для которых приходилось таскать дрова из подвала на наш пятый этаж (Году в 1985 мы делали очередной ремонт. Впервые сняли все старые обои. Под ними оказались газеты со сводками с русско–японской войны 1905 года).
Соседей было двое. Тетя Женя (кажется, так ее звали) с сыном вскоре куда–то переехала, а с нами осталась Ида Ефимовна. Она в этом доме жила с 24 года, в блокаду была на казарменном положении на своей катушечной фабрике, потом воевала на Волховском фронте, а после войны ее комнатка на первом этаже оказалась занята новыми жильцами, вот и поселили ее в ту же квартиру, в которую в 46 году перебрались и мои родители. Ида Ефимовна оказалась для нас идеальной соседкой. Добрая, интеллигентная, большая любительница чтения, она заменила нам с братом бабушку. Все годы, пока мы жили вместе, мы воспринимали ее как члена семьи. Вообще, отношения, которые сложились у родителей с соседями по дому, были удивительными. Думаю, что в этом была мамина заслуга. Она сдружилась и со своими ровесницами, и с теми, кто был намного старше ее. И мы, дети, воспринимали и свой дом, и свою улицу как одну большую семью. Сейчас такие отношения между соседями по дому и уж тем более по улице можно встретить только в глубокой провинции, а тогда они были нормой. Возможно, людей сплачивали пережитые военные горести, да и доверяли тогда друг другу больше, чем сейчас. Я вспоминаю, что меня маленькую иногда оставляли с соседями по лестнице — двумя одинокими старушками с третьего этажа, а уж в гости к ровесникам из нашего дома мы ходили, как к себе домой. Во дворе играли в «штандер», прятались за поленницы, загромождавшие двор, а строгий дворник тетя Таня на ночь запирала чугунные ворота во двор. Мы все были не только соседями, но потом и одноклассниками, а наши учителя жили рядом с нами.
Оберегая быт семьи, мама не работала до тех пор, пока я не пошла в 4 класс, то есть не стала достаточно самостоятельной. Она так и не поднялась выше своего семиклассного образования, хотя была очень пытливым и любознательным человеком. А пойдя работать, двадцать лет отдала Мухинскому училищу, где освоила премудрости работы с архивом, была очень активным и уважаемым работником. Недостаток образования совсем не мешал ей находить общий язык с творческими людьми, которые окружали ее в «Мухе».
Мои родители научили меня терпимости и оберегли от снобизма. Ученые, окружавшие отца, «простые» люди, жившие вокруг, художники, с которыми общалась мама на работе, где и я частенько торчала с ней — все это были достойные и интересные личности, и образование с происхождением тут было не при чем. Кроме того, никогда не рвалась тесная связь с деревней, в которой выросла мама, в которой оставались ее родители и сестры с братом.
Летом, а иногда и зимой приезжали мы в деревню. Как туда добирались — это отдельная песня. Сначала на поезде до Волхова. Потом на «подкидыше» — холодном и дребезжащем — до станции Валя. Потом пешком или на дровнях пять километров через лес — до реки Сясь, потом по льду или на лодке — на другой берег, и уже потом, мимо дуба, который рос на месте разрушенной часовни — в дедушкин дом. А когда дед Василий Захарович умер, мы стали приезжать в дом Печниковых, моей тети Тани и ее мужа, дяди Миши, где стала жить и моя слепая бабушка Марина. Двоюродные братья и сестры, жившие (да и сейчас живущие) в деревне и в Тихвине, были и остаются по–настоящему близкими мне людьми. Нас связывают воспоминания об общем детстве, юность, в которой были и общие проказы, и общие влюбленности, настоящая «родная кровь». Зимой мы колядовали — ходили по домам в Рождество и пели колядки, нарядившись во всякое тряпье, вывернутые тулупы, рваные шапки и т. п. Хозяева угощали нас, и все это предвещало хороший год впереди.
Вот странная штука: мои родители были убежденными атеистами, о Боге разговора не было ни с ними, ни с другими родственниками. И если брата в 44 году дед окрестил, то я росла нехристем. Откуда же я тогда знала «Отче наш» и еще несколько молитв? Загадка.
Летом были другие радости. Грибы–ягоды, сенокос, корова Дочка, парное молоко, танцы в клубе, песни до рассвета, купанье в Валечке и на Сяси, вода из ключа, шалаш в лесу — сельская вольница. И такая чистота в душе и помыслах!
До сих пор я чувствую необходимость хоть раз в год, хоть на один день подпитаться из этого источника душевных сил. Там я на месте. Эти люди — выросшие и даже постаревшие, живущие совсем другой жизнью и интересами, эти места, застроенные и изменившиеся за десятилетия, прошедшие с тех времен, но сохранившие нечто главное, чему и названия нет, — моя корневая система.
Метки: семья быт деревня мама. тихвин |
опыт биографического описания |
Когда-то я начала записывать свои воспоминания и размышлизмы о своей жизни, о жизни близких, а теперь решила переместить их в этот дневничок. И хотя дневничок этот мало кто читает, вдруг в сети останется след от меня и моих близких?
Настоящее ХОККУ должно было быть таким.
Иногда мне кажется, что есть нечто, о чем я должна подумать не завтра, как Скарлетт О` Хара, а сейчас. И это что–то — моя жизнь. Поток бытовой суеты напрочь отнимает у большинства людей (а я принадлежу к большинству) эту возможность. Жизнь течет самопроизвольно, и осмыслить то, что в ней происходит, год от года становится все труднее. Или ленивее. Течет — и ладно. Да и что в ней, в этой жизни, такого, что имело бы смысл обдумывать? На детектив моя история не тянет, на мелодраму — тоже, на комедию — уж тем более. Детство, отрочество, юность, зрелость — все как у людей. Вот уж и старость недалеко. И все–таки нечто тянет и мучает, не отпускает от себя. Все чудится, что, не обдумав и не осмыслив, я так и не исполню свое жизненное предназначение, то, зачем родилась на этот свет. Видимо, следует попробовать.
I
Моя семья во многом отражает свое время. Отец был беспризорником в годы революции и гражданской войны. Вот уж чья жизнь могла бы стать основой остросюжетного романа! Жил он в Одессе, там потерялся в эти лихие времена, едва не умер от тифа, был ездовым в какой–то банде, которой руководила женщина по имени Маруська. Кстати, посмотрела тут как-то в ящике о реальной подруге батьки Махно Марусе Никифоровой, атаманше, в годы Гражданской водившей свою банду по степям Украины, потом сотруднице ЧК, убитой в Харькове в 20-е годы любовником, которого она сдала ЧК. О ней еще есть версия знаменитой песни о Мурке: «Эх,Мурка, Маруся Климова, прости любимого…» Неужто это та самая Маруська, у которой 10-летним пацаном был ездовым мой папаня? Правда, было это недолго, он заболел тифом, и его бросили у какого-то священника, который и спас его от неминуемой смерти.
Двенадцати лет отроду оказался он в детском доме, работал на кондитерской фабрике (с тех пор терпеть не мог шоколад), учился в школе красных командиров(И уже после его смерти я узнала, что в то же самое время в той же одесской школе красных командиров учился будущий генерал Черняховский) Только о своем отце — моем деде — ничего вразумительного ему узнать так и не удалось. Во всяком случае, я об этом ничего толком не знаю. То ли он умер в 20–м году, то ли сбежал с басмачами в Афганистан…
Детдомовское воспитание и благодарность Советской власти за счастливое детство сделали моего отца убежденным коммунистом. В год смерти Ленина он вступил в комсомол, потом — в ВКПб, да так и прожил свою жизнь с верой в светлые идеалы. У него были основания для этой веры. Несмотря на свое иудейское происхождение, он не вкусил репрессий. Напротив, закончив в Москве Плехановский институт, незадолго до войны защитил кандидатскую диссертацию и стал ученым–экономистом. Кроме экономического образования у него было еще и педагогическое. Вторым ВУЗом, в котором он учился, был МГПИ, где папа получил диплом историка. Оба своих диплома он оправдывал. Долго помнили его воспитанники, среди которых был и будущий шахматный чемпион В.Смыслов, о своем педагоге из Замоскворецкого Дома пионеров. Уже после смерти отца, в 70–е годы мы получали письма от тех, кто с ним работал тогда.
Во время войны он был политруком, больше капитанского звания не заслужил, зато заслужил орден Красной Звезды и орден Отечественной войны второй степени, множество медалей, был тяжко ранен на Синявинских болотах. Году в 60–м он показал мне место, где «была его могилка». Его действительно тогда сочли погибшим, и на братской могиле была его фамилия — Завилович Михаил Адамович. Побывал он и в штрафном батальоне — тогда–то и загремел в это пекло у Синявино. А случилось это так. Он стоял со своей частью неподалеку от Тихвина, отправился за дровами, да попал вместе с двумя солдатами под обстрел. Одного из солдат посчитал убитым, а тот, оправившись от контузии, добрался до своих. В штабе решили, что отец бросил товарища на поле боя, и загремел он в штрафбат, где, по словам В.Высоцкого, «кому до ордена, ну а кому — до вышки». И хотя сделала его инвалидом автоматная очередь, смерть в тот раз прошла мимо, а орден Красной Звезды вернул ему доброе имя. После ранения отец имел возможность не возвращаться в действующую армию, но с раздробленной ключицей и плохо функционирующей правой рукой вновь попросился на фронт.Тогда же, во время войны, они с братом Владимиром нашли друг друга: во фронтовой газете была заметка, о моем героическом дядьке. Так они и защищали наш город – один на небе, другой на земле. Пришлось ему повоевать и под Кенигсбергом, а войну он закончил в Германии.
После войны папа мой остался в Ленинграде, куда перевелся из Москвы ради семьи, возникшей во время войны. Вообще женат он был трижды. В каждом из этих браков были дети, связи с которыми отец не прерывал никогда. Теперь мы — все пятеро — уже далеко не первой молодости люди, но остаемся родными не только по крови, но по и духу. В этом, конечно, заслуга не только отца, но и моей мамы.
Последние без малого тридцать лет папа работал в Институте Советской торговли, там стал доктором наук, профессором, выучил множество людей, определяющих сегодня жизнь нашей страны. Среди тех, кто бывал в нашем доме в эти годы, встречались и исторические личности. Так одним из своих учителей отец считал профессора А.И.Буковецкого, экономиста, пострадавшего по так называемому «Ленинградскому делу». Помню этого старика, который, несмотря на необходимость ходить с палкой, производил впечатление человека с благородной осанкой, да и не только осанка — весь его облик излучал удивительное благородство и достоинство. Потом, когда я уже была студенткой, мне напомнил его мой преподаватель, профессор Н.Я.Берковский. Несмотря на обрушившиеся на Антония Иосифовича несчастья, отец поддерживал с ним отношения до самой его смерти.
А 1954 году мы всей семьей провели полгода в Северной Корее, где папа был одним из советников, пытавшихся наладить в этой стране нормальную жизнь после войны. Довелось ему тогда «поручкаться» с Великим Ким Ир Сеном, а я до сих пор помню странные пагоды, огромные водопады, бурундучка, свистящего в степи, и ковры с ворсом по колено в пхеньянской гостинице, хоть и было мне тогда неполных четыре года.
Умер отец в 1974 году, еще не старым человеком. Было ему в ту пору 66 лет, за плечами — непростая, насыщенная событиями жизнь, множество потерь и три инфаркта. Тридцать лет, прошедших после его смерти, не притупили чувство утраты. Было всякое в его характере, но он оставался лучшим отцом на свете. Я пела своим детям, а теперь пою и внукам песни, которые слышала от него, его фотография до сих пор висит в нашем доме, и только об одном я жалею — что мало рассказывала о нем подрастающим его потомкам. Может, эти строчки и есть попытка исправить упущение.
Возвращаясь к его вере в светлые идеалы, должна отметить, что догматиком он никогда не был и, будучи убежденным в том, что «коммунизм — светлое будущее всего человечества», как писали тогда на плакатах, никогда не обольщался он по поводу власти и конкретных ее представителей, что были в те времена в стране. По жизни его вели здоровый скептицизм и уверенность в том, что в жизни человека все зависит от него самого, что обстоятельства вторичны, а первичен дух и воля. Его жизнь подтвердила правоту и справедливость этих убеждений.
Метки: семья отец идеалы гражданская война маруся климова |
