Сегодня ко мне заглядывали по поисковым фразам

призрак оперы

 х ф король лир

старец порфирий

пыль комнатная
 

небольшой и оригинальный набор..

 

Неожиданно открыла для себя новое средство релакса: смотреть иностранные сериалы без перевода, так чтоб не понимать о чем речь, а переводить только иногда, для понятности сюжетной линии. Сейчас смотрю японский, ничего так, симпатично и не напрягает. Просто смотрю на визуальный ряд, получается как длинный клип, там еще и музыка временами неплохая. Единственный минус - в сериалах часто показывают еду, эти японцы постоянно ходят и едят вермишель из стаканчиков, и мне поэтому тоже захотелось. Получилось - наелась на ночь вермишели. Вот это лишнее - надо придумать как абстрагироваться от вермишели, а так отдых неплохой получается.

"...никогда не пойму, как можно возводить в идеал нечто исключительное, демоническое. Нет, нам, необычным людям, жизнь представляется не необычностью, не призраком кровавого величия и дикой красоты, а известной противоположностью искусству и духу: нормальное, добропорядочное, милое - жизнь во всей ее соблазнительной банальности - вот царство, по которому мы тоскуем. Поверьте, дорогая, тот не художник, кто только и мечтает, только и жаждет рафинированного, эксцентрического, демонического, кто не знает тоски по наивному, простодушному, живому, по малой толике дружбы, преданности, доверчивости, по человеческому счастью, тайной и жгучей тоски, Лизавета, по блаженству обыденности!
...Мне случается стоять на эстраде под взглядами сидящих в зале людей, которые пришли послушать меня. И вот, понимаете, я ловлю себя на том, что исподтишка разглядываю аудиторию, так как меня гвоздит вопрос, кто же это пришел сюда, чье это одобрение и чья благодарность устремляются ко мне, с кем пребываю я сегодня в идеальном единении благодаря моему искусству... И я не нахожу того, кого ищу, Лизавета. Я нахожу лишь знакомую мне паству, замкнутую общину, нечто вроде собрания первых христиан: людей с неловким телом и нежной душой, людей, которые, так сказать, вечно падают - вы понимаете меня, Лизавета? - и для которых поэзия - это возможность хоть немного да насолить жизни, - словом, нахожу только страдальцев, бедняков, тоскующих. А тех, других, голубоглазых, которые не знают нужды в духовном, не нахожу никогда...
   Ну, а если бы все обстояло иначе? Радоваться этому было бы по меньшей мере непоследовательно. Нелепо любить жизнь и вместе с тем исхищряться в попытках перетянуть ее на свою сторону, привить ей вкус к меланхолическим тонкостям нездорового литературного аристократизма.
   Царство искусства на земле расширяется, а царство здоровья и простодушия становится все меньше. Надо было бы тщательно оберегать то, что еще осталось от него, а не стараться обольщать поэзией людей, которым всего интереснее книги о лошадях, иллюстрированные моментальными фотографиями.
   Ну можно ли себе представить что-нибудь более жалкое, чем жизнь, пробующая свои силы в искусстве? Мы, люди искусства, никого не презираем больше, чем дилетанта, смертного, который верит, что при случае он, помимо всего прочего, может стать еще и художником..."

Финал Гранпри Япония
короткая программа одиночноков, Дайсуке и Джонни молодцы, правда у японца новый страшный костюм...

Daisuke TAKAHASHI танго




Johnny WEIR румба

мой любимый кирмуратовский фильм:))

На вчерашнем занятии мы с подопечным читали рассказ про зубров, про семейство зубров - как они жили в лесничестве, у них родился детеныш и как взрослые ухаживали за зубренком и охраняли его.
Рассказ ребенку очень понравился, он вообще всегда воодушевляется, когда узнает, что у кого-то родились малыши.
Вдруг по ходу обсуждения этой истории ребенок перебивает меня "А послушай - знаешь, что я вспомнил? Я видел большой скелет зубра в музее!" Я уже много раз слышала про этот музей - ребенок помнит оттуда скелеты гигантского оленя, динозавров и прочих древних ископаемых.
Лично мне после прочтения довольно жизнерадостной истории о приключениях семьи зубров в лесничестве как-то совсем не хотелось думать про их скелеты.
Все-таки у меня нормальное цельное восприятие реальности, как у обычного простого смертного.
Но у ребенка по обыкновению все по разным каналам, и некоторые вещи значат для него совсем не то, что они значат для большинства людей.
В его восприятии скелеты относятся к области смешного, юмористического, и упоминаются они в данном случае не просто механически, по ассоциации, а из желания поделиться всплывшей в памяти смешной деталью - ребенок развеселился, вспомнив про скелеты, и хотел повеселить меня тоже. Но мне не было смешно, эта грубоватая расщепленность восприятия вызывает  во мне досаду, которую я не скрываю "Ну при чем тут скелеты, вот при чем?! Мы же читаем про живых зубров!"
Ребенок неопределенно смущается, поспешно возвращается к тексту в книжке и бормочет "Ни при чем... Ладно, неважно..."

"...Что правда, то правда, весной работа не ладится. А почему? Потому что обострены все чувства. Ведь лишь простак полагает, что творец-художник вправе чувствовать. Настоящий и честный художник только посмеется над столь наивным заблуждением дилетанта - не без грусти, быть может, но посмеется. То, о чем мы говорим, отнюдь не главное, а безразличный сам но себе материал, и, лишь возвысившись над ним, бесстрастный художник возводит все это в степень искусства. Если то, что вы хотите сказать, затрагивает вас за живое, заставляет слишком горячо биться ваше сердце, вам обеспечен полный провал. Вы впадете в патетику, в сентиментальность, и из ваших рук выйдет нечто тяжеловесно-неуклюжее, нестройное, безыронически-пресное, банально-унылое; читателя это оставит равнодушным, в авторе же вызовет только разочарование и горечь... Так! И ничего тут не поделаешь, Лизавета! Чувство, теплое, сердечное чувство, всегда банально и бестолково. Артистичны только раздражения и холодные экстазы испорченной нервной системы художника, надо обладать какой-то нечеловеческой, античеловеческой природой, чтобы занять удаленную и безучастную к человеку позицию и суметь, или хотя бы только пожелать, выразить человеческое, обыграть его, действенно, со вкусом его воплотить. Владенье стилем, формой и средствами выражения - уже само по себе предпосылка такого рассудочного, изысканного отношения к человеческому, а ведь это, по сути, означает оскудение, обеднение человека. Здоровые, сильные чувства - это аксиома - безвкусны. Сделавшись чувствующим человеком, художник перестает существовать...

...Уверяю вас, порой я ощущаю смертельную усталость - постоянно утверждать человеческое, не имея в нем своей доли... Да и вообще, мужчина ли художник? Об этом надо спросить женщину. По-моему, мы в какой-то мере разделяем судьбу препарированных папских певцов... Поем невыразимо трргательно и прекрасно, а сами...
... Я знавал одного высокоодаренного актера, которого, как только он сходил с подмостков, одолевала болезненная застенчивость и робость. Так действовало на гипертрофированное "я"    этого большого художника и опустошенного человека отсутствие роли, сценической задачи... Настоящего художника - не такого, для которого искусство только профессия, а художника, отмеченного и проклятого своим даром, избранника и жертву, - вы всегда различите в толпе. Чувство отчужденности и неприкаянности, сознание, что он узнан и вызывает любопытство, царственность и в то же время смущение написаны на его лице. Нечто похожее, вероятно, читается на лице властелина, когда он проходит через толпу народа, одетый в партикулярное платье. Нет, Лизавета, тут не спасет никакая одежда. Наряжайтесь во что угодно, ведите себя как атташе или гвардейский лейтенант в отпуску - вам достаточно поднять глаза, сказать одно-единственное слово, и всякий поймет, что вы не человек, а нечто чужеродное, стороннее, иное...
   Да и что, собственно, такое художник? Ни на один другой вопрос невежественное человечество не отвечает со столь унылым днообразием.
   "Это особый дар", - смиренно говорят добрые люди, испытавшие на себе воздействие художника, а так как радостное и возвышающее воздействие, по их простодушному представлению, непременно должно иметь своим источником нечто столь же радостное и возвышенное, то никому и в голову не приходит, сколь сомнителен и проблематичен этот "особый дар".
   Всем известно, что художники легко уязвимы, а уязвимость обьгчно несвойственна людям с чистой совестью и достаточно обоснованным чувством собственного достоинства... Поймите, Лизавета, что в глубине , души - с переносом в область духовного - я питаю к типу художника не меньше подозрений, чем любой из моих почтейных предков там, на севере, в нашем тесном старом городке питал бы к фокуснику или странствующему актеру, случись такому забрести к нему в дом. Слушайте дальше.
   Я знаю одного банкира, седовласого дельца, одаренного талантом новеллиста. К этому своему дару он прибегает в часы досуга, и, должен вам сказать, некоторые его новеллы превосходны. И вот, вопреки - я сознательно говорю "вопреки" - этой возвышенной склонности, его репутация отнюдь не безупречна; более того, он довольно долго просидел в тюрьме, и отнюдь не беспричинно. Только отбывая наказание, этот человек осознал свой дар, и тюремные впечатления стали главным мотивом его Творчества. Отсюда недалеко и до смелого вывода: чтобы стать писателем, надо обжиться в каком-нибудь исправительном заведении. Но разве тут же не. начинаешь подозревать, что "тюремные треволнения" не столь изначально связаны с его творчеством, как те, что привели его в тюрьму. Банкир, пишущий новеллы, - это редкость, но добропорядочный, безупречный, солидный банкир, пишущий новеллы, - такого просто не бывает...
   Вот вы смеетесь, а я ведь не шучу. Нет на свете более мучительной проблемы, чем проблема художественного творчества и его оздействия на человека. Возьмите, к примеру, удивительное творение наиболее типичного и потому наиболее действенного художника, возьмите его болезненное, в корне двусмысленное произведение, "Тристан и Изольда", и проследите воздействие этой вещи на молодого, здорового, нормально чувствующего человека. Вы увидите приподнятое состояние духа, прилив сил, искренний восторг, даже побуждение к собственному "художественному" творчеству... Милейший дилетант! У нас, художников, все обстоит поиному, так, как и не снилось ему с его "горячим сердцем" и "подлинным энтузиазмом". Я видел художников, окруженных восторженйым поклонением женщин и юношей, а чего только я не знал о них... Во всем, что касается искусства, его возникновения, а также сопутствующих ему явлений и условий, приходится постоянно делать новые и удивительные открытия...
   - И эти открытия вы делаете в других, Тонио Крёгер, простите меня, или не только в других?
   Он молчал, нахмурив свои разлетные брови, и тихонько что-то насвистывал.
   - Дайте сюда чашку, Тонио. У вас слабый чай. Вот папиросы, курите, пожалуйста. Вы сами отлично знаете, что не обязательно смотреть на вещи так, как смотрите вы...
   - Ответ Горацио, милая Лизавета. "Это значило бы рассматривать вещи слишком пристально", не правда ли?
   - Нет, я хочу сказать, что можно смотреть на них и по-другому, Тонио Крёгер. Я только глупая женщина, пишущая картины, и если у меня находится, что возразить вам, если мне иногда удается защитить от вас ваше собственное призвание, то, конечно, не потому, что я высказываю какие-то новые мысли, - нет, я лишь напоминаю вам то, что вы и сами отлично знаете... По-вашему, выходит, что целительное, освящающее воздействие литературы, преодоление страстей посредством познания и слова, литература как путь к всепониманию, к всепрощению и любви, что спасительная власть языка, дух писателя как высшее проявление человеческого духа вообще, литератор как совершенный человек, как святой - только фикция, что так смотреть на вещи - значит смотреть на них недостаточно пристально?
   - Вы вправе все это говорить, Лизавета Ивановна, применительно к творениям ваших писателей, ибо достойная преклонения русская литература и есть та самая святая литература. Но я вовсе не упустил из виду ваших возможных возражений, напротив, они часть того, о чем я сегодня так неотвязно думаю... Посмотрите на меня. Вид у меня не слишком веселый, правда? Староватый, усталый, осунувшийся. Но так - возвращаясь к вопросу о "познании" - и должен выглядеть человек, от природы склонный верить в добро, мягкосердечный, благожелательный я немного сентиментальный, но которого вконец извели и измотали психологические прозрения. Преодолевать мировую скорбь, наблюдать, примечать, оправдывать даже самое странное - и сохранять бодрость духа, утешаясь сознанием своего морального превосходства над нелепой затеей, именуемой бытиём... да, конечно! Но ведь иногда, несмотря на радость выражения, человеку все же становится невмоготу. Все понять - значит все простить? Не уверен. Существует еще то, что я называю "познавательной брезгливостью", Лизавета: состояние, при котором человеку достаточно прозреть предмет, чтобы ощутить смертельное отвращение к нему (а отнюдь не примиренность). Это случай с датчанином Гамлетом, литератором до мозга костей. Он-то понимал, что значит быть призванным к познанию, не будучи для него рожденным. Провидеть сквозь слезный туман чувства, познавать, примечать, наблюдать - с усмешкой откладывать впрок плоды наблюдения даже в минуты, когда твои руки сплетаются с другими руками, губы ищут других губ, когда чувства помрачают твой взгляд, - это чудовищно, Лизавета, это подло, возмутительно... Но что толку возмущаться?
   Другая, не менее привлекательная сторона всего этого - пресыщенность, равнодушие, безразличие, устало-ироническое отношение к любой истине; ведь не секрет, что именно в кругу умных, бывалых людей всегда царит молчаливая безнадежность. Все, что бы ни открылось вам, здесь объявляется уже устаревшим. Попробуйте высказать какую-нибудь истину, обладанье которой доставляет вам свежую, юношескую радость, и в ответ вы услышите только пренебрежительное пофыркиванье... Ах, Лизавета, так устаешь от литературы!
   Наш скептицизм, нашу угрюмую сдержанность люди часто принимают эа ограниченность, тогда как на самом деле мы только горды и малодушны.
   Это о "познании". Что же касается "слова", то тут, возможно, все сводится не столько к преображению, сколько к замораживанию чувства, к хранению его на льду, и правда, ведь есть что-то нестерпимо холодное и возмутительно дерзкое в крутой и поверхностной расправе с чувством посредством литературного языка. Вели сердце у вас переполнено, если вы целиком во власти какого-нибудь сладостного или высокого волнения, - чего проще? - сходите к литератору, и в кратчайший срок все будет в порядке. Он проанализирует ваш случай, найдет для него соответствующую формулу, назовет по имени, изложит его, сделает красноречивым, раз навсегда с ним расправится, устроит так, что вы станете к нему равнодушным, и даже благодарности не спросит. А вы пойдете домой остуженный, облегченный, успокоенный, дивясь, что, собственно, во всем этом могло каких-нибудь несколько часов назад повергнуть вас в столь сладостное волнение. И вы намерены всерьез заступаться за этого холодного, суетного шарлатана? Что выговорено, гласит его символ веры, с тем покончено. Если выговорен весь мир, - значит, он исчерпан, преображен, его более не существует..."

Иногда вспоминаешь человека, а ведь это не просто воспиминания: это звонок из духовного мира: молись обо мне.
Молитесь о тех, кого вы вспоминаете.(с)

перемкнуло на рэп меня с чего-то..))

LET IT RAIN




HE'S COMIN'




DARKMAN

"...Фонтан в саду под старым орешником, скрипка и морские дали, дали Балтийского моря, чьи летние грезы ему удавалось подслушать во время каникул, все это было тем, что он любил, чем старался окружать себя, среди чего протекала его внутренняя жизнь. Все эти слова и образы непроизвольно складывались в стихи, да и вправду нередко звучали в стихах, которые случалось слагать Тонио Крёгеру.
   Тетрадь со стихами собственного сочинения! Слух об этой тетради, распространившийся по его, Тонио, оплошности, изрядно повредил ему во мнении одноклассников и учителей. Правда, сыну консула Крёгера казалось, что глупо и подло порицать человека за писание стихов, и он презирал своих товарищей и учителей, впрочем и без того внушавших ему отвращенье дурными манерами и мелкими слабостями, которые он подмечал в них с удивительной проницательностью. С другой стороны, он и сам, считая стихотворство чем-то неуместным, даже неподрбающим, признавал правоту тех, что его осуждали. И все-таки продолжал стихотворствовать...
   Поскольку дома он попусту растрачивал время, а в школе был мешкотен, рассеян и на дурном счету, то и отметки приносил самые дурные, что очень огорчало и сердило его отца, высокого, изящно одетого господина, с умными голубыми глазами и неизменным полевым цветком в петлице.
   Зато матери Тонио, его черноволосой красавице матери, носившей имя Консуэло и нисколько не похожей на всех остальных дам в городе, - отец когда-то привез ее из далеких краев, расположенных в самом низу карты, - его отметки были совершенно безразличны.
   Тонио любил свою смуглую пылкую мать, чудесно игравшую на рояле и на мандолине, и радовался ее безразличию к тому, что все у него не так, как у людей. Но в то же время он чувствовал, что гнев отца достойнее и почтеннее; хотя тот на все лады и распекал сына, Тонио в глубине души соглашался с ним, а веселую беспечность матери находил немного непутевой. Временами он думал примерно так: "Ну пусть уж я такой, как есть, нерадивый, упрямый, пусть я размышляю о вещах, которые нисколько не интересуют других, пусть не хочу и не могу измениться. Но, конечно, за это меня нужно бранить и наказывать, а не отделываться игрой на рояле и поцелуями. Мы же не цыгане в таборе, а добропорядочные люди: консул Крёгер, семейство Крёгеров..." Нередко он даже спрашивал себя: "Почему я какой-то отщепенец, не такой, как все, почему учителя ко мне придираются, а сам я сторонюсь товарищей? Ведь это хорошие, благонравные ученики, - то, что называется "золотой серединой". Учителя не кажутся им смешными, они не пишут стихов и думают о том, о чем положено думать и что можно высказывать вслух. Какими порядочными, со всеми согласными они ощущают себя, и как это, наверно, им приятно... Кто же я такой и что со мной будет  дальше?"

  "... Таковы были уроки изящных манер. А уж в танцах господин Кнаак положительно не знал себе равных. В гостиной, откуда выносили всю мебель, горела газовая люстра и свечи на камине. Пол посыпался тальком, и безмолвные ученики стояли полукругом. В соседней комнате за раздвинутыми портьерами располагались на плюшевых креслах мамаши и тетки и в лорнеты наблюдали за тем, как господин Кнаак, изогнувшись и двумя пальцами придерживая полы сюртука, упруго скачет, показывая ученикам отдельные фигуры мазурки. Если же ему хотелось окончательно сразить публику, он внезапно, без всякой видимой причины, отрывался от пола, с непостижимой быстротою кружил ногою в воздухе, дробно бил ею о другую ногу и с приглушенным, но тем не менее сокрушительным стуком возвращался на бренную землю...
   "Ну и обезьяна", - думал Тонио Крёгер. Однако он отлично видел, что Инге Хольм, резвая Инге, с самозабвенной улыбкой следит за движениями господина Кнаака; и уже одно это вынуждало его платить известную дань восхищения столь дивно управляемой плоти. Но до чего же спокойный и невозмутимый взор у господина Кнаака! Его глаза не проникают,в глубь вещей - там слишком много сложного и печального; они знают только одно, что они карие и красивые! Поэтому-то он и держится так горделиво.
   Конечно, надо быть глупцом, чтобы выступать столь осанисто, но зато таких людей любят, а значит, они достойны любви. Тонио прекрасно понимал, почему Инге, прелестная белокурая Инге, не сводит глаз с господина Кнаака. Неужели ни одна девушка никогда не будет так смотреть на него, Тонио?..
...Инге мелькала перед ним справа и слева, то плавно выступая, то стремительно кружась; временами до него доносилось благоухание, исходившее от ее волос, а может быть - от легкой белой ткани платья, и взор его все мрачнел и мрачнел. "Я люблю тебя, чудная, прелестная Инге", - мысленно говорил он, вкладывая в эти слова всю свою боль, ибо, веселая, увлеченная танцем, она, казалось, вовсе его не замечала. Прекрасное стихотворение Шторма пришло ему на ум: "Хочу заснуть, а ты иди плясать". Его мучила эта унизительная нелепость: человек любит, а его принуждают танцевать...
...Кадриль продолжалась. Затем был объявлен перерыв. Горничная внесла поднос, на котором звенели стаканчики с винным желе, за ней в кильватере шла кухарка с целой грудой кексов. Но Тонио Крёгер потихоньку ускользнул в коридор и стал, заложив руки за спину, перед окном со спущенными жалюзи, не сообразив, что сквозь жалюзи ничего нельзя увидеть, а потому смешно стоять и притворяться, будто смотришь на улицу.
   Но он стоял и смотрел... в себя, в свою душу, изнывавшую от горести и тоски. Зачем, зачем он здесь? Зачем он не сидит у окна в своей комнате за чтением "Иммензее" Шторма, время от времени вглядываясь в сумеречный сад, где тяжко потрескивает старый орешник. Там его место. Пусть другие танцуют весело и ловко!.. Нет, нет, его место все-таки здесь, здесь он поблизости от Инге - не важно, что он одиноко стоит в коридоре, пытаясь сквозь шум, звон и смех, в зале различить ее голос, звенящий теплом и радостью жизни. Какие у тебя миндалевидные голубые, смеющиеся глаза, белокурая Инге! Но такой красивой и радостной, как ты, можно быть только не читая "Иммензее" и не пытаясь создать нечто подобное; и до чего же это печально!"..
...Сердце Тонио Крёгера болезненно сжалось при этой мысли. Больно почувствовать, как бродят в тебе чудодейственные силы задора и печали, и при этом знать, что те, к кому ты стремишься всей душой, замкнулись от тебя в веселой неприступности. И хотя он отчужденно и одиноко стоял перед опущенными жалюзи и в горести своей притворялся, будто через них можно что-то видеть, он все же был счастлив. Сердце его в это время жило..."

http://bookz.ru/authors/mann-tomas.html

Comme j'ai mal




Souviens toi du jour




Innamoramento



 

"...Причиной, побуждающею преступника искать спасения в бегах, а не в труде и не в покаянии, служит главным образом не засыпающее в нем сознание жизни. Если он не философ, которому везде и при всех обстоятельствах живется одинаково хорошо, то не хотеть бежать он не может и не должен.
Прежде всего ссыльного гонит из Сахалина его страстная любовь к родине. Послушать каторжных, то какое счастье, какая радость жить у себя на родине! О Сахалине, о здешней земле, людях, деревьях, о климате говорят с презрительным смехом, отвращением и досадой, а в России все прекрасно и упоительно; самая смелая мысль не может допустить, чтобы в России могли быть несчастные люди, так как жить где-нибудь в Тульской или Курской губернии, видеть каждый день избы, дышать русским воздухом само по себе есть уже высшее счастье. Пошли, боже, нужду, болезни, слепоту, немоту и срам от людей, но только приведи помереть дома. Одна старушка, каторжная, бывшая некоторое время моею прислугой, восторгалась моими чемоданами, книгами, одеялом, и потому только, что все это не сахалинское, а из нашей стороны; когда ко мне приходили в гости священники, она не шла под благословение и смотрела на них с усмешкой, потому что на Сахалине не могут быть настоящие священники. Тоска по родине выражается в форме постоянных воспоминаний, печальных и трогательных, сопровождаемых жалобами и горькими слезами, или в форме несбыточных надежд, поражающих часто своею нелепостью и похожих на сумасшествие, или же в форме ясно выраженного, несомненного умопомешательства.
Гонит ссыльных из Сахалина также стремление к свободе, присущее человеку и составляющее, при нормальных условиях, одно из его благороднейших свойств. Пока ссыльный молод и крепок, то старается убежать возможно подальше, в Сибирь или Россию. Обыкновенно его ловят, судят, отправляют назад на каторгу, но это не так страшно; в медленном, пешеэтапном хождении по Сибири, в частой перемене тюрем, товарищей и конвойных и в дорожных приключениях есть своя особенная поэзия и все-таки больше похожего на свободу, чем в Воеводской тюрьме или на дорожных работах. Ослабевши с годами, потеряв веру в свои ноги, он бежит уже куда-нибудь поближе, на Амур или даже в тайгу, или на гору, только бы подальше от тюрьмы, чтобы не видеть постылых стен и людей, не слышать бряцанья оков и каторжных разговоров. В Корсаковском посту живет ссыльнокаторжный Алтухов, старик лет 60 или больше, который убегает таким образом: берет кусок хлеба, запирает свою избу и, отойдя от поста не больше как на полверсты, садится на гору и смотрит на тайгу, на море и на небо; посидев так дня три, он возвращается домой, берет провизию и опять идет на гору... Прежде его секли, теперь же над этими его побегами только смеются. Одни бегут в расчете погулять на свободе месяц, неделю, другим бывает достаточно и одного дня. Хоть день, да мой. Тоска по свободе овладевает некоторыми субъектами периодически и в этом отношении напоминает запой или падучую; рассказывают, будто она является в известное время года или месяца, так что благонадежные каторжные, чувствуя приближение припадка, всякий раз предупреждают о своем побеге начальство. Обыкновенно наказывают плетями или розгами всех бегунов без разбора, но уж одно то, что часто побеги от начала до конца поражают своею несообразностью, бессмыслицей, что часто благоразумные, скромные и семейные люди убегают без одежи, без хлеба, без цели, без плана, с уверенностью, что их непременно поймают, с риском потерять здоровье, доверие начальства, свою относительную свободу и иногда даже жалованье, с риском замерзнуть или быть застреленным, - уже одна эта несообразность должна бы подсказывать сахалинским врачам, от которых зависит наказать или не наказать, что во многих случаях они имеют дело не с преступлением, а с болезнью...

При пожизненности ссылки побеги и бродяжество составляют неизбежное, необходимое зло и даже служат как бы предохранительным клапаном. Если бы была какая-нибудь возможность отнять у ссыльного надежду на побег как на единственный способ изменить свою судьбу, вернуться с погоста, то его отчаяние, не находя выхода, быть может, проявляло бы себя как-нибудь иначе и, конечно, в более жестокой и ужасной форме, чем побег.

Начальство своим авторитетом как бы узаконивало побеги, в его духе воспитывалось все сибирское население, которое и до сих пор побег не считает грехом. Сами ссыльные рассказывают о своих побегах не иначе, как со смехом или с сожалением, что побег не удался, и ждать от них раскаяния или угрызений совести было бы напрасно. Из всех бегавших, с которыми мне приходилось говорить, только один больной старик, прикованный к тачке за многократные побеги, с горечью упрекнул себя за то, что бегал, но при этом называл свои побеги не преступлением, а глупостью: "Когда помоложе был, делал глупости, а теперь страдать должен..."

http://www.classic-book.ru/lib/al/book/178

Сегодняшнее занятие.
Ребенок рассказывает про очередного персонажа из игры - вязаного человечка.
"А он умеет показывать разные выражения... ну - может делать разные рожи - веселый бывает, грустный, испугаться может или удивляться, а бывает, что ничего не выражает - невыразимая рожа... Спокойный, значит... "
 

По поводу профилактики косноязычия и тренировки красивой разговорной речи - мне вспомнилось прекрасное средство, которым я активно пользовалась раньше.
Для этого полезно читать пьесы.
Надо будет освежить в памяти что-нибудь из качественной драматургии с живыми и изящными диалогами, лучше в стихах и нетяжелыми по содержанию, которые можно легко переносить в быт.
Начну с Лопе де Веги:)
 

На сегодняшнем занятии ребенок показал мне новую компьютерную игрушку, где надо уничтожать вредных монстров.
Главный персонаж должен незаметно подкрадываться к шарообразным монстрам с насосом и надувать их, надутый до определенного предела монстр лопается и исчезает. Если не успеть вовремя надуть монстра, то тогда монстр съедает персонажа и игра окончена.
Сюжет показался мне не особенно симпатичным и я попросила ребенка показать что-то другое.
В другой игре из той же серии в роли монстра был металлический муравей.
"А в него надо просто кидать камни" - успокоил меня ребенок, видимо считая что этот медленный и более древний способ убийства гуманнее взрывания.
"А почему?" - спросила я. "Ну его же надуть нельзя!" - фыркнул в ответ ребенок.
Конечно, надуть металлического монстра невозможно.
Ребенок не стал демонстрировать мне игру до конца, потому что муравья надо убивать камнями очень долго, а "у нас же мало времени" - по традиции засуетился он.
Я согласилась, потому что смотреть на недобитого муравья, который после пары сброшенных на него камней стал ползать медленно, изображая раненого, было еще неприятнее, чем на пузырящихся монстров.
Попыталась выяснить у ребенка, нравятся ли ему такие игры, в ответ услышала привычное "ну конечно нравятся", а когда я спросила, хорошая ли это игра, где надо постоянно кого-то убивать, ребенок сказал что "конечно плохая".
"Так тебе нравится или нет?"  - "Ну конечно нравится"... и т. д.
Продолжать разговор никакого смысла не было, теперь уже я напомнила, что у нас мало времени, и мы занялись математикой.

В перерыве опять рассматривали книжку Бидструпа.
Кстати, ребенок быстро выучил фамилию автора после того как я ему заметила, что названия своих машинок и трансформеров он помнит, а фамилию Бидструпа нет. Удивительно, на следующий же день Бидструп уже именовался Бидструпом.
Еще ребенок взял в обиход новое абстрактное слово "абсолютно".
А  сегодня по ходу живого обсуждения карикатурных событий мне пришлось обьяснять ему, что такое "оскорбление" и "индивидуальность" - это были названия историй, потом растолковывала еще какие-то слова, все уже не помню.

Опять заметила за собой, что обьясняю по сути правильно, так что вобщем можно понять, но из-за экстренности процесса говорю довольно коряво и нестройно, пытаясь обьяснить одновременно и на сравнениях, и дать определение через понятия более высокого порядка.
Беспокоит, что я так привыкну и разовьется косноязычие, а я ведь не всю жизнь буду разговаривать только с больными детьми.
Что мне потом делать с этой сфррмировавшейся в экстремальных условиях привычкой вмещать определение какого угодно понятия - от самого абстрактного до шнурков или дверной ручки - в несколько спонтанно пришедших в голову образов и смысловых связей.
Боюсь, что это в конце концов отразится на моих мозгах примерно так же, как чрезмерные нагрузки на организме профессиональных спортсменов, которые потом всю жизнь мучаются последствиями. Примерно так мой мозг уже наверное травмирован работой, и наверное если вскрыть черепную коробку, то обнаружатся многочисленные вывихи и подвывихи извилин.
Разве могут быть абсолютно безвредными, к примеру, сто пятьдесят попыток внезапных определений - что такое мох, пенёк, вьюга, иней, гречка или рулон, и еще много чего...

Лир у Гонерильи




Гонец Лира




Лир и Регана




Лир и нищие




Едгар и Глостер




Монолог Лира в беспамятстве

Такое небо было у нас пару дней назад.
Освещение менялось быстро, еле успела заснять мобилкой из форточки, так что качество соответствующее.
Но очень хотелось запечатлеть, люблю такие пейзажи. Есть в них что-то очень тонизирующее.






 

Сегодняшний улов из статистики посещаемости: 

  температура тела человека при которой можно пить таблетки

  краснодеревщики не слали мебель на дом

прелестно:)