Я уже проснулся, но всё не мог встать с кровати. В доме царила такая тишина, словно утро ещё не началось, не родилось со всем своим ореолом шума машин и спешащих в неизвестность людей. Всё казалось мне каким-то смазанным и нереальным. Из окна за моей головой падали пыльные лучи рассветного солнца, прошивали насквозь занавеску и жаркими касаниями лежали на руках, одеяле и шее.
За стенкой слышались заглушённые голоса, из-за которых видимо я так рано и проснулся. Мать говорила тихо и спокойно. Голос соседки звенел театральным шёпотом. Эта женщина часто приходила к нам в дом и плакала, рассказывая о своей жизни, как бы предостерегая и убеждая, а на самом деле просто от безысходности. Мать говорила про таких «ненужный обществу» или «боится в правду поверить», но всё равно слушала и никогда не выгоняла, пока та сама не захочет уйти. Странная была эта женщина: говорила, словно бы оттягивая и обходя что-то, а потом вдруг без перехода задавала свой вопрос в лоб. Вот и сейчас поговорив о работе, рассказав о своей тяжёлой жизни, она вдруг встревожено спросила: долго ему?
Я чуть-чуть приподнялся на локтях, чтобы уловить каждый звук, исходящий из соседней комнаты, вытянул шею и закрыл глаза, чтобы цветной мир не отвлекал. Кровать подло скрипнула, и разговор испуганно затих. Целую минуту мать прислушивалась и потом неожиданно хрипло сказала, что ей надо проверить сына.
Локти прогнулись от напряжения, и я упал головой во вмятину в подушке, а за дверью уже тем временем стали слышны шаги женщины, боящейся оторвать ноги от пола. Мать сначала приоткрыла дверь, потом в темноте прихожей блеснули печальные глаза, и я увидел лучик, упавший на её лицо. Я увидел зажатую до мертвенной белизны губу и сведённые высоко над переносицей редкие брови. Невозможно было долго выдерживать этот взгляд, и я сказал, что хочу прогуляться по городу. Она улыбнулась, её лицо расслабилось, и она ответила «конечно – я достану тебе тёплую куртку»…
Минула четверть часа…
Я иду по замёрзшим следам к автобусной остановке. Снег шёл вчера весь день, а ночью стоял жуткий мороз, да такой, что ни окна, ни стены не помогали – всю ночь кутался в мохнатые одеяла.
Вдоль дороги тут и там стоят голые деревья. Листья опали уже давно, затоптались и закрылись снегом, размокли и сгнили. Если бы они не гнили, то не было бы у нас спасенья от мусора, и вся земля покрылась бы им. Им уже никогда не сорваться снова со своих черенков, не покружиться в диком танце ветра. Не упасть в холодную землю.
Бедная моя мама. Ты была права всегда, но однажды и ты ошиблась. Пускай я тоже «ненужный обществу», но я не боюсь поверить в правду – я просто боюсь этого снега, боюсь, что он покроет меня с головой и я не смогу видеть твоих глаз. Ты такая добрая, такая умная. Мне будет жаль прощаться со всеми вами. Мы никогда не говорили с тобой о том, как нужно жить, но я, кажется, кое-что понял: если хочешь вырастить добро – живи по совести, если хочешь строить жизнь – живи по уму, если хочешь быть счастливым – живи без мыслей о смерти.
И никогда не бойся! Ни жизни, ни снега!
Иду по скользким брёвнам деревянного моста. В расселинах, там, где копится вода, появилась гниль и тлен "мёртвого" дерева, разрослись моховые грязные шапки. Я на середине моста, ветер ревёт и мечет, но мост лишь на сантиметры отклоняется в стороны – слишком уж много в нём тяжёлого железа. Вороны молчат, и всё стихло, утопло в этом жутком ожидании.
(1)
Я понял, что вы потеряли люди. Я понял, как это произошло и кому было выгодно. Извращение стало нормой, а норма превратилась в исключение. Всё наше существование чуть-чуть, самую чуточку извращено, все наши взгляды и действия. Стая ворон с шумом вырвалась из овеянных туманом поломанных веток леса и закружилась в чёрном вальсе.
Когда город спит, им повелевают вороны. Я снова вышел на главную дорогу. Никого.
Светло-желтый от сонного солнышка мягкий снег осыпается в мои глубокие следы. Я ещё не встретил вечер, но уже знаю, что этот день запомнится навсегда.
Прошло тринадцать месяцев…
Тает снег. Течёт с крыш под ноги, облизывает окна плоскими и мокрыми ледышками, прячется от дворников у самых стен холодных домов. Крепко держится за моё маленькое сердце…
И всё чаще снится странный сон: иду по колено в снегу, пурга в лицо, потом снег поднимается до груди, и я развожу руки. Снег – мёртвый камень покрывает меня с головой, и я засыпаю. Это хороший сон. Мне не страшно. Я не боюсь снега.
И вот что странно: я просыпаюсь и мне тепло. И мать снова бежит на кухню, и трясёт полотенцем под ледяной струей, прежде чем положить мне его на лоб. И я снова пропускаю школу, и снова взгляды одноклассников и участливо-строгие призывы учителей учиться. И вновь сквозь потуги бреда и горячки я бреду по снежной пустыне…
Спустя пять лет…
Мать подарила мне замечательный шарф. «К холодам», - сказала она и поцеловала меня в лоб. Год с лишним назад я закончил школу. Поступление и армия пролетели по состоянию здоровья, жизнь – по состоянию ума. До сих пор живу с мамой. О покупке новой квартиры речь даже и не идёт – нет смысла. Наверное, так жизнь и пройдёт. Жизнь в ожидании смерти.
Пройдено две трети пути…
Когда я возвращаюсь в пустую квартиру, ко мне приходит желание просто сидеть на стуле и смотреть в окно. В моей квартире так холодно. Всегда так холодно, что даже простыня на кровати остаётся холодной, сколько бы я на ней не пролежал. А лежать я себе позволяю много. Мне полезно лежать и думать – начинаю понимать свою маму.
Сначала я всегда дёргался и оборачивался, переходя из одной комнаты в другую – казалось, что не потушен свет. Теперь я просто закрываю двери и не смотрю в щели. Теперь уже многое не имеет для меня значение.
Апрель…
Скрипучий табурет. Розовые тапки на волосатых ногах смотрятся, наверное, очень забавно. Только вот ситуация отнюдь не смешная. Странно, что если становишься на высокий табурет, и тем самым меняешь угол зрения, то вся комната становится другой. Нет, я не говорю, что она становится веселей или ярче, наряднее. Просто другой.
Может и на жизнь можно посмотреть с другого угла и жить захочется? Появится новое. Появится интерес.
Не знаю. Я не смотрел на свою комнату. Я смотрел в окно: прошёл дождь и по асфальтовой дорожке на длинных поводках бегут люди. Они спешат по своим делам важным и не очень. А мне плевать. Почему так случилось?
Потому что им плевать на все МОИ дела! Потому что я никому не нужен, я для них никто, но это знание не обидит меня ни на грамм боли. «Ты мне никто» обижает лишь самых близких. А у меня их попросту нет. Я их не звал – они не шли ко мне…
Минуту спустя…
Шёлковый поясок от халата не трёт горла, но его и не скинешь – не за что уцепиться – скользкий. Один книжный герой из детства про войну так говорил "Нечего теперь думать! Теперь убивай! Это раньше думать надо было, а теперь уж война.".
Это к тому, что не надо делать необратимых поступков, если не уверен в их результате. А я не уверен. (2)
Прошло две минуты семнадцать секунд…
Ну, должно же быть что-то! Для чего живут все "эти"? С портфелями и дипломатами, с кастрюлями и тарелками, с семьями и друзьями? Они же живут?! Или нет? В чём смысл жизни? Кто прав?
Может быть, смысл жизни в том, чтобы жить? Чушь! Ответ, который рождает собой этот же вопрос – не ответ! Всё равно, что сказать "это так, потому что это так".
Может смысл жизни в любви? Нет. Если бы все любили друг друга, то мы бы не стали лучше. Мы бы вымерли как динозавры. Мы бы забыли о себе ради других, принесли бы себя в жертву любви. А что любовь? Красивое слово, за которое тебя все сразу начнут уважать? Может быть удовольствие и страсть? Не одни они. Ночи без сна, ожидание, горечь обмана? Не на одном этом стоит любовь. Одиночество и страх потерь? Не только и не столько эгоизм требует в нас любви. Это не любовь.
Возможно, что правы те, кто утверждают, что смысл жизни в свободе? А кто-нибудь видел её вживую? Кто-нибудь говорил когда-нибудь это слово без фанатической дрожи в голосе, имея ввиду реальные вещи? НИКТО не знает в чём заключается свобода.
А я знаю. Смерть это свобода. И я не хочу быть свободным. Не хочу присоединиться к сотням тысяч понявшим это раньше других. Сотням тысяч летевшим с балконов… Заботливым миллионам в кровавых ваннах… Миллиардам повешенных в собственной кухне…
Восемьдесят девять лет… Уже…
Мой день рождения. Я не праздную его уже лет тридцать. Зачем? Кто вспомнит, что это было. Я не в обиде на своих старых друзей и никогда не забуду их имён – они не предатели в моих глазах, просто нашли себе нового друга. Я помню тот день. Кажется, тогда выпал первый снег. Морозная корка хрустела под ногами. Я был такой весёлый тогда. Даже когда уже знал, что это неминуемо. Казалось, что это ошибка.
Почему я ещё жив? У кого этот замечательный калькулятор, что вычитает и складывает наши годы, делит и умножает время между всеми. Сломать бы ему его – пусть всем достанется столько, сколько он хочет… Поверьте, что будет немного тех, кто захочет жить вечно.
Год и два с половиной месяца спустя… Последняя запись
Смешно, наверное: болеть чем-нибудь серьёзным всю жизнь, а потом умереть от старости, всё потерять, а если точнее ничего и не заводить в ожидании смерти. Но вы ведь тоже все больны. Все вы еле дышите и боитесь поднять затуманенный взгляд в будущее. Вы даже не прожигаете свою жизнь – вы верно и размеренно спускаете её по мусоропроводу, который уже давно забит чужими идеями. До которых никому нет дел лишь потому, что они чужие… Не ваши.
И это правильно. Я закрываю свои глаза и вижу мальчика. Вечно хмурого и неприветливого, который, однако, имел мечту. Дожить до весны. И она исполнялась год от года, а ему всё не хватало смелости поверить в неё.
Я открываю свои глаза и вижу старика. Седые космы и бледное лицо от долгого существования в квартире. Человек, который отбросил всё от себя и ничего не взял взамен. Он не может быть счастлив или несчастлив – не жалейте его! Ему не с чем сравнить и поэтому он не задаётся этим вопросом. Нет ничего в нём необычного, вы можете встретить такого где угодно: в подземке, в толпе, на скамейке, в магазине, в транспорте и даже в зеркале.
Вы узнаете его очень просто. Вы посмотрите ему в глаза и увидите ледяную пустыню, посреди которой бредёт мальчик. И он не знает, что такое весна. Он познал лишь ожидание.
Конец
