Наша Родина — вечный подросток — верит на слово только царю.
Я недавно зашел в «Перекресток» — очень дорого все, говорю!
Вы бы тактику, что ли, сменили — с населением надо добрей:
килограмм охлажденной свинины продается за двести рублей.
И хоть я не Гайдар и не Ясин, и умом недостаточно крут —
механизм до обидного ясен: перед нами торговый накрут.
Опустите вы цены, ребята, на холодных своих поросят,
некошерную плоть, как когда-то, продавая по сто пятьдесят!
Продавщица, не празднуя труса, отвечает, горда и тверда,
что пошел бы я в «Азбуку вкуса», а могу и подальше куда.
И потопал я, солнцем палимый, напевая трагический марш:
ведь не будут же с Быковым Димой согласовывать цены на фарш!
Пусть он пишет, румян и беспутен, в окружении муз и харит…
Но потом к ним отправился Путин — очень дорого все, говорит!
Мы же в крепости, блин, осажденной, нас не любит никто, хоть убей,
а свинины кило охлажденной продается по двести рублей!
Улыбаясь, как внешний разведчик, что попал в разработку к врагу,
Кобаладзе как главный ответчик отвечает: «Понизить могу!»
Поглядев на исправленный ценник, как глядят на поганую слизь,
удивительный наш современник дал команду: «Пожалуйста, снизь».
Покупатели крякнули немо, их глаза заблестели от слез:
половиною лучшей тандема был решен наболевший вопрос!
Тем же вечером в ритме форсажа, чтоб не сделалось худшей беды,
в «Перекрестке» была распродажа уцененной премьером еды.
В магазине толпились до света, раскупая дешевую снедь:
большинство понимало, что это — ненадолго и надо успеть.
В одобрении были едины даже те, что в инете тусят.
Килограмм охлажденной свинины продавался по сто пятьдесят.
Внешний мир после кризиса жёсток. Я, однако, грущу об ином:
почему он пошел в «Перекресток», а не в наш, например, гастроном?
Есть товаров значительный список, что особенно нравятся мне, —
я успел бы молочных сосисок оторвать по премьерской цене…
Но не ради же собственно мяса от обычных занятий своих
я отвлекся, в течение часа сочиняя пронзительный стих?
Километры о первом лице ведь сочинил я рифмованных строк:
почему он сумел обесценить, что никто обесценить не смог?
Я в правительство камня не кину, но оно бесполезно вполне;
он же только взглянул на свинину — и она потеряла в цене!
Тут серьезным открытием веет. Я открыл социальный закон:
почему-то всегда дешевеет все, к чему прикасается он.
С девяноста девятого года, по расчетам моим — с сентября,
обесценились жизнь и свобода, уж о принципах не говоря;
да и слово нисколько не весит, и доверье к чужим голосам…
Не скажу, что меня это бесит, ибо я обесценился сам.
Сколько мышью по Сети ни кликай, не накликаешь вести иной.
Мы заснули довольно великой, а проснулись дешевой страной.
Что ни скажешь — все будет едино, что ни сделаешь — будет мертво…
В общем, что ему, братцы, свинина? Это семечки после всего.
***
...Врут, что жить в России стало пресно. Страшно жить на новом вираже. Даже говорить про это место в обществе не принято уже. Вот Шевчук решил по крайней мере разузнать, какая там байда, и спросил открыто при премьере, почему нельзя ходить туда. Замер зал. Премьер поправил галстук. У него задергалась щека. Он при этом так перепугался, что забыл про имя Шевчука. Все вокруг лишились аппетита. Спрашивает Юра: «Что за жесть, почему нельзя туда пойти-то?» Тот в ответ: «Простите, кто вы есть?» Все смотреть боялись друг на друга, даже воздух в зале стал зловещ, — потому что дальше от испуга он понес неслыханную вещь, но уже не мог остановиться, выглядя при этом все лютей: «Может быть, там детская больница? Для чего смущать больных детей? Или, может, дачник едет с дачи, хмурый, в прорезиненном плаще?» (Это он от стресса, не иначе. Дачников там нету вообще.) После он — от злобы, от испуга ль, хоть крепка нервишками ЧеКа, — начал про коксующийся уголь, чем расстроил даже Шевчука. Что же там за ужас аморальный, что за апокалипсис финальный, если лидер наш национальный, нации отборный матерьял, при упоминанье Триумфальной самообладанье потерял?
Если ж вы решитесь в это время выдвинуться к точке роковой — что там с вами сделают со всеми? Например, приложат головой, или руку в двух местах сломают, чтоб прогулочный не мучил зуд, или просто за ухо поймают и в участок на ночь увезут, и продержат типа до рассвета — не за то, что совесть нечиста, а как раз за самое за это. Не ходите в темные места. Я б сказал, от храбрости икая и слезой невольной морося, что и вся страна у нас такая…
Но не вся, товарищи, не вся.
***
Впрочем, мне кажется: если когда-либо,
Выслужив службу свою,
Все, кто докажет на выходе алиби,
Дружно очнутся в раю --
Он состоит вот из этого, этого:
Снега февральского соль бертолетова,
Перекись, изморось, Русь,
С шаткой лошадкою, кроткой сироткою,
С серою верою, белою водкою...
Так что еще насмотрюсь.
(с)
