Я думаю: если бы она меня любила, то я бы для неё что-то сделал. Но поскольку она меня не любит, то я и делать ничего не буду. Возможно, сама она считает, что любит меня, но только я один точно могу сказать, кто меня любит, а кто нет. Не то чтобы меня можно любить правильно или неправильно - всем понятно, что любить можно только единственно верным способом: любить. И никакие хорошие дела в отношении меня, никакие подарки, никакие услуги, даже сексуальные, ничего мне не докажут. Хоть бы она и голову сломала, какой бы частью тела мне отдаться. А подарки - что подарки? Это лишь приятная оказия нежных, лёгких, ненатужных отношений. Поэтому я не люблю никому ничего дарить. Что вот мне, мало за жизнь дарили? Меня баловали с самого детства. Потому что талантливых людей почему-то считают обделёнными, несамостоятельными, беспомощными. Последнее, что мне подарили - машину, и эту машину я полюбил, а перед дарителями испытал только чувство вины, потому что знаю, что не смогу с ними расплатиться. Да, я люблю свою Aveo и часто вспоминаю о ней в Viennа (мне кажется неслучайным анаграммное сходство этих слов), и мне плевать, что её кто-то может невинно спутать с ДЭУ. Любовь - это всегда профанация. И, ёлы-палы, какое наслаждение - быть в любви даже не дилетантом, а профаном. Видеть себя на грани сна и бодрствования - раненым, с мучительной гримасой на лице и, пожалуй, мефистофельской улыбкой, на дне кратера от разорвавшегося снаряда, а к тебе, скажем, подползает, сверкая коленями, сестричка, в белой косынке которой ты видишь что-то ангельское...

Обещанный дом Хундервассера. Интересное решение безумного архитектора: глухая стена дома покрыта дранкой. Viennа, апрель 2010.