Выехал-то я в пятницу на 13-е. После работы полежал в ванне, побрился, надел всё чистое, покидал в багажник барахлишко, дождался половины второго и выехал. Треть трассы была освещена розоватым светом. Пристроился за фурой и держал 80, пока фура от меня не уплыла по какому-то съезду - на Пушкино, наверное. Тогда я стал осознавать, что я проезжаю города.

Я проезжаю города. Ну, городишки. Местечки. И всё же. Это было первым моим открытием. То есть я могу вот так ехать - ехать бесконечно долго (бак и бумажник у меня полные), развивать скорость до положенных 110, слушать - ну, терпимое "Наше" радио, всматриваться в координационные щиты (до Ярославля-то совсем немного...).

Это же счастье. Это же кайф. Я могу даже дразнить сзади догоняющих, выравнивая свою скорость с их - ИХНЕЙ, как сказал бы Достоевский. Я мобилен.

Потом освещение кончилось. С ним кончилось ощущение скорости. Здесь произошло следующее открытие. Я осознал, что мои последние записи, наивно-восторженные, находящие понимание не у всех, вот такие как есть восторги перед в сущности бюджетной корейской тачкой, вызывающей, быть может, снисходительную улыбку на дороге, - восторги, писанные для себя, - очень ценны. Потому что их больше не будет. Потому что всё первое, что я мог сделать для себя с помощью Авиа, я уже сделал. Я дефлорировал её. Я был у неё первым, она была первая у меня (японка не в счёт). Мы не проезжали - мы пролетали города, городишки, местечки. Я был слит, был заодно с моей послушной серебристой птицей - во мгле ночи.

Пусть это потребует немаленьких денег, но мне также захотелось научиться пилотировать легкомоторный самолёт.

Я остановился в Радонеже на холме у церкви. Церковь стояла ослепительно светлая, внизу - предместья Хотьково. Лаяла собака. Я послал два SMS - "Доехал" - близким, перекурил. Потом - мимо Покровского монастыря, потом мимо Ахтырской церкви. Проезжая Кудрино, посмотрел - горят ли окна Марины. Горели только гирлянды с Нового года у пруда. И въехал в Золотово.

Весь двор моего дома был завален снегом по грудь. Я чистил тропинки, смотрел на звёзды. В моей голове не укладывалось, как это произошло. Только что я лежал в ванной. Не выветрился одеколон с моей шеи. А я уже здесь. Мне приходилось приезжать в ночи, но чтобы так - никогда. Я поел латвийских шпрот с чёрным хлебом, что-то попробовал почитать и проснулся.

За окном было яркое солнце, невозможно яркие сугробы и стена леса. С крыши соседского дома сползла шуба снега на льдистой подкладке - и свесилась ровно вполовину ската: гляди того рухнет.

Я доел шпроты и поехал к Марине. Но сначала в Ахтырку за сигаретами. По дороге, белоснежной, расчищенной грейдерами, с высокими отвалами, широкой, словно Тверская, шли гастарбайтеры и, щурясь на солнце, посмотрели на нас с Авиа как на аттракцион: в салоне у меня достаточно громко играет сиртаки. У Марины повесил бра, люстру, она напоила меня кофе, так как я клевал носом - из трёх ночей спал в общей сложности девять-десять часов. Потом собрался "на вокзал" - встречать своих. Но деревня на то и деревня: здесь ты всем виден. Выбежала из дома бывшая стюардесса Ира, тороплюсь, говорит на службу, как счастливо ты мне попался. От неожиданности я даже поцеловал её. Я находился в таком взбудораженном состоянии - почти ослеп от сияния снега. Завёл мотор, стал думать, как выезжать: выезд узкий, не развернуться. Выезжал задом. Ремни безопасности перекинул за спинками сидений, чтоб не пищали. Ирина так много говорила, что у меня начала кружиться голова. Помолчим, Ира, сказал я. У меня в зачёте всего десять самостоятельных выездов. Если соскочим с колеи - завязнем, и вы опоздаете на службу. Я верю в ваш ум, услышал я в ответ. В этой деревне у меня хорошая репутация. Мы выехали

- Вы мой первый пассажир, - сообщил я Ире, когда мы поравнялись с деревней Ахтырка. - Вас забрать на обратном пути?

- Cпасибо, Мить, я буду там долго.

Разве это не важно, что твой первый пассажир спешил на службу в церковь? Разве это случайность и ерунда, что в Авиа села бывшая стюардесса? Разве человека оставляет Бог и не вознаграждает его за чёрные дни? Разве он не защищает оголённую душу?

Я и сам всегда буду останавливаться в Радонеже. Что-то изменилось в моей личности той ночью - там, на холме, возле белой церкви.